Нить целостности. Серия Живой свет

Если в семье принято не показывать страх, ребёнок довольно рано понимает, что страх лучше скрывать. Если просьба о помощи воспринимается как слабость, он учится справляться самостоятельно. Если конфликт заканчивается молчанием, молчание становится одним из способов сохранять отношения.

Здесь не требуется предполагать биологическую передачу. Ребёнок наблюдает, интерпретирует увиденное, получает реакцию окружающих и постепенно вырабатывает собственный способ приспосабливаться к этой среде. То, что когда-то было способом справиться с семейными обстоятельствами, может со временем стать привычным способом жить.

Семейная история способна передаваться на многие поколения даже без какого-либо специального биологического механизма.

В психологии существуют разные способы исследовать такие повторения. Один из наиболее известных — системный подход Мюррея Боуэна, в котором внимание уделяется эмоциональной системе семьи, тревоге и тому, как определённые способы строить отношения могут воспроизводиться между поколениями. Другой инструмент — генограмма. Она позволяет схематично представить структуру семьи, отношения между её членами, повторяющиеся события, роли и некоторые значимые особенности семейной истории.

Существуют и направления, предлагающие более сильные интерпретации. Среди них — психогенеалогические подходы Анн Анселин Шутценбергер, концепция «синдрома годовщины», а также системные расстановки, связанные с именем Берта Хеллингера.

Я не хочу помещать все эти подходы в один ряд с генетикой или эпигенетикой. У них разный статус. Для меня они интересны как способы работы с семейной историей, повторяющимися сюжетами и субъективным опытом, но не как доказанные биологические механизмы, объясняющие передачу конкретной травмы от одного поколения к другому.

Это различие особенно важно, когда человек пытается понять происхождение собственного состояния. Генограмма может помочь увидеть повторяющийся рисунок. Психотерапевтическая работа может позволить человеку заметить роль, которую он занял в семье, и понять, почему продолжает действовать привычным образом. Иногда становится очевидно, насколько сильно собственные решения похожи на решения родителей. Но из этого ещё не следует, что найден биологический след конкретной травмы предка.

Иногда семейная история передаётся гораздо прозаичнее: через то, что ребёнок видел каждый день, через то, о чём в доме говорили и о чём предпочитали молчать, через правила, которые никто не формулировал, но которым все следовали.

1.4. Три уровня одного наследства

Теперь можно вернуться к исходному вопросу и развести три уровня, которые в популярных разговорах очень часто смешиваются.

Первый уровень — генетический

Здесь речь идёт о последовательности ДНК и наследуемых генетических вариантах. Мы действительно получаем часть своего генетического материала от родителей, и некоторые особенности здоровья связаны с тем, какие варианты генов мы унаследовали. Это наиболее прямой уровень наследования, для которого существуют хорошо разработанные методы исследования.

Второй уровень — внутриутробная среда и эпигенетическая регуляция

Речь идёт о том, в каких условиях развивается организм до рождения и как эти условия связаны с работой его клеток. Здоровье матери, питание, гормональные процессы, функционирование плаценты, воспалительные состояния, воздействие некоторых лекарств и токсинов, стресс и множество других факторов могут влиять на развитие плода. Один из самых цитируемых примеров такого влияния — голландская «зима голода» 1944–1945 годов, когда дети, чьи матери в определённый период беременности пережили тяжёлый голод, десятилетия спустя статистически отличались от своих же братьев и сестёр, рождённых до или после этого периода: подробнее об этом исследовании — в приложении к этой главе.

Эпигенетическая регуляция является одним из возможных механизмов, через которые среда связана с активностью генов. Но её нельзя автоматически трактовать как запись событий или тем более как передачу воспоминаний предков.

Третий уровень — семейно-исторический

Это то, что ребёнок получает через отношения и культуру семьи: способы реагировать на опасность, правила близости, отношение к конфликтам, деньгам, работе, болезни, отдыху и собственным желаниям. Сюда же относятся семейные истории, тайны, повторяющиеся роли и модели поведения.

Полной классификации всех механизмов передачи между поколениями это не даёт — это рабочая карта, которая помогает не смешивать разные уровни объяснения.

И они умеют взаимодействовать между собой — это стоит держать в уме. Например, у человека может быть генетическая предрасположенность к определённой особенности работы нервной системы. Он может развиваться в условиях повышенного материнского стресса, а затем расти в семье, где тревожность воспринимается как нормальный способ реагировать на жизнь. В результате во взрослом возрасте он действительно может оказаться более чувствительным к угрозе.

Но если спросить, какой именно фактор это вызвал, ответ не обязательно будет известен. И это нормально. Человеческая биология редко даёт нам одну причину на один результат.

Почему так важно не превращать наследство в приговор

Мне кажется, что здесь находится одна из самых опасных ошибок разговоров о «родовых программах». Человеку говорят, что его тревога принадлежит бабушке, страх — деду, проблемы с отношениями — матери, а определённые телесные симптомы якобы являются прямым выражением истории семьи.

С одной стороны, такая интерпретация может дать ощущение смысла. В ней есть соблазнительная простота: наконец понятно, откуда всё взялось. Но вместе с объяснением человек может получить и новое ограничение. Если это «моё родовое», что я вообще могу изменить? Если причина находится в прошлом, насколько моя собственная жизнь способна на неё повлиять?

Наука не даёт оснований для такого фатализма. Даже наличие генетического риска не означает неизбежного развития состояния. На его проявление могут влиять среда, образ жизни, другие биологические факторы и случайные процессы развития.

С эпигенетикой ситуация ещё интереснее, поскольку регуляция активности генов связана с состоянием организма и окружающей среды. Но здесь тоже нельзя переходить границу доказательств. Недостаточно сказать человеку, что он может «правильно подумать» и тем самым переписать свой эпигеном. Нельзя утверждать, что конкретная терапевтическая техника стирает наследственную травму на уровне ДНК, если для этого нет убедительных данных.

Пластичность — не магическая кнопка. Это способность живой системы меняться под воздействием опыта и среды.

1.5. Что в этом наследстве действительно можно изменить

Мне нравится слово «пластичность» именно потому, что оно ничего не обещает. Пластичная система не становится системой без прошлого. Она продолжает учитывать то, что с ней происходило, но её функционирование может меняться.

Это хорошо видно на уровне нервной системы. Опыт влияет на обучение, формирование и изменение нейронных связей, автоматические реакции и то, какие сигналы организм считает значимыми. Условия жизни также связаны с изменениями в регуляции экспрессии генов, хотя конкретные механизмы и величина этих эффектов зависят от ситуации и далеко не всегда хорошо изучены.

Возможности изменений легко преувеличить. Если человек годами живёт в состоянии хронического стресса, нельзя ожидать, что одного осознания будет достаточно, чтобы его биология мгновенно вернулась к исходному состоянию. Организм адаптируется постепенно, и перестройка этих адаптаций тоже требует времени.

Именно поэтому я теперь осторожно отношусь к слову «переписать». Мы не переписываем историю и не меняем уже произошедшее. Мы не можем выбрать геном, с которым родились. Но можем создавать другие условия для собственной жизни.

Менять режим сна, уровень физической активности, характер питания, степень хронического стресса, качество социальных взаимодействий. Выходить из постоянной угрозы. Учиться раньше замечать собственные реакции. Перестраивать отношения. Получать новый опыт безопасности. Осваивать другой способ отвечать на конфликт.

Каждое такое изменение не обязательно приводит к определённому эпигенетическому результату — для многих конкретных связей мы пока не располагаем достаточными данными. А вот на уровне поведения, нервной системы, физиологической регуляции и обучения способность организма меняться под воздействием опыта хорошо известна.

И здесь появляется то пространство, в котором наследство перестаёт быть приговором. Мы не обязаны передавать дальше всё, что когда-то получили — не потому, что можем стереть прошлое, а потому, что можем создавать для себя и своих детей другую среду, другие отношения и другие способы справляться с жизнью.

Нить целостности

Я возвращаюсь к тому мгновению перед зеркалом, с которого началась эта глава.

В собственном голосе я услышала маму — вплоть до паузы перед последним словом. Это узнавание не позволило мне определить, откуда именно взялась эта интонация. По одной фразе невозможно разделить вклад генетики, развития, семейного обучения и собственного опыта.

Но мне и не обязательно было знать это, чтобы начать что-то менять. Мне достаточно было заметить: в этой ситуации я реагирую так, как когда-то реагировали со мной.

После этого появляется выбор. Можно продолжить привычную цепочку. Можно попробовать сделать иначе — не потому, что я обнаружила в себе некую «родовую программу», которую теперь обязана уничтожить, а потому, что увидела собственную реакцию и получила возможность отнестись к ней не как к судьбе, а как к информации.

У тебя, наверное, тоже есть такой момент. Чей-то жест, интонация, выражение лица или реакция, в которой вдруг узнаётся кто-то из твоей семьи. Иногда такие совпадения кажутся почти мистическими. А за ними чаще всего стоит вполне земная история — просто в ней намешаны обучение, наследственность, отношения и развитие, и распутать этот клубок до одной нити не получается.

Фундамент действительно заложен не одной тобой. Ты пришла в уже существующий дом. В нём были стены, правила, история, способы выживать и представления о том, что считается нормальной жизнью. Часть этого наследства имеет биологическую природу, часть связана с развитием и средой, часть передаётся через отношения и семейную культуру.

Разобраться, где заканчивается одно и начинается другое, удаётся далеко не всегда. Но отсутствие точного ответа не лишает тебя свободы. Наследство отвечает на вопрос, с чем ты пришла, — а то, что строится на этом фундаменте дальше, уже принадлежит тебе, и никому другому.

ГЛАВА 2. Вода, которая помнит форму

Настя пила воду литрами. У неё стояла бутылка на столе, бутылка в машине, бутылка у кровати — она честно выполняла совет, который в двадцать семь лет ей давали все подряд: врач на диспансеризации, подруга-нутрициолог, блогеры, которых она смотрела перед сном. «Пей больше воды, и станет легче». Она пила. Легче не становилось.

Дело было не в жажде — жажду она как раз почти не чувствовала. Дело было в другом, более странном ощущении, которому она долго не могла подобрать слов, пока однажды не сказала подруге почти в шутку:

— Я пью литрами — и всё равно как высохший колодец.

Это