Садовник пустоты

— Мастер Ланская? — спросил он.

Ася не открыла дверь шире.

— Кто спрашивает?

— Фонд возвращения. Нам сообщили, что у вас находится повреждённая семейная реликвия Ковалей. Мы готовы оплатить восстановление и избавить Палату от неловкости.

Мира встала так, чтобы мужчина увидел её жетон.

— Кто сообщил?

Он перевёл взгляд на неё и ничем не выдал удивления.

— Курьер Ланская. Рад, что вы здесь. Вера Сойма хотела бы поговорить с вами обеими.

— О чём?

— О возможности вернуть Раисе Андреевне то, что у неё отняли.

Он протянул коробку. На потемневшей крышке серебром был выведен номер регистрационной пробы Аркадия Коваля.

Мира не взяла её.

— Оставьте на пороге.

— Проба чувствительна к холоду.

— Тогда держите крепче.

Мужчина посмотрел на раскрытые колпаки за её спиной. Всего секунду — но достаточно, чтобы Мира поняла: он знал, что именно они нашли.

— Госпожа Сойма считает, — сказал он, — что право отказаться не должно быть сильнее права любить.

— А кто дал ей право выбирать, какое из них сильнее?

— Результат.

— У Раисы Коваль результат уже есть.

Мужчина положил цветы на порог, но коробку оставил при себе.

— Сегодня в шесть. Адрес на карточке. Мы покажем семью, которой вернули утраченную связь без вреда для памяти.

— Уходите, — сказала Ася.

Он вложил карточку между стеблями астр и спустился по лестнице. Мира дождалась, пока закроется наружная дверь, и только тогда подняла цветы. На карточке не было адреса — лишь тиснёный серебряный круг и время. Если смотреть прямо, круг казался пустым. Под углом в нём проступали две ладони, сложенные в один невозможный жест.

Ася забрала карточку щипцами.

— Они знали про экспертизу.

— И про пробу Аркадия.

— И хотят, чтобы ты пришла.

Мира посмотрела на разъединённые пластины. Один жест тянулся к получателю. Другой освобождал место, чтобы никто его не занял. Кто-то решил, что сумеет сделать из двух чужих выборов один удобный ответ.

— Значит, сначала узнаем, кто выдал им номер пробы, — сказала она.

— Неля велела возвращаться.

— Я и возвращаюсь.

— А в шесть?

Мира спрятала руки в карманы, чтобы снова не потянуться к серебряному кругу.

— В шесть я ещё ничего им не обещала.

За окном город просыпался, узнавая привычные маршруты: продавец поднимал ставню булочной, женщина в синем пальто придерживала дверь соседке, мальчик катил чужой велосипед до сухого места. Обычные жесты не требовали серебра. Они становились связью только потому, что люди повторяли их по собственной воле.

На столе под двумя колпаками чужие руки больше не складывались вместе.

Глава 4. Корень между домами

От мастерской Аси до Палаты было двенадцать минут на велосипеде, если не считать трамвай у Рыночной площади и грузчиков возле стекольного склада. Мира знала этот отрезок так хорошо, что могла проехать его с закрытыми глазами, но после ночи в Северном саду закрывать глаза не хотелось.

Она держалась середины улицы и считала знакомые приметы: зелёный балкон, водосточная труба с медным коленом, булочная на углу. В сумке лежала запечатанная копия заключения. Оригинал остался у Аси. В кармане — карточка фонда, завёрнутая в плотную бумагу, чтобы серебряный круг не касался ткани.

На перекрёстке перед домами-близнецами Мира нажала на тормоз.

Обычно между этими домами был проход во двор. Узкий, мощёный тёмным кирпичом, с общей аркой и скамьёй, которую жильцы каждый апрель красили в новый цвет, не договорившись заранее. Сегодня проход казался шире. Не потому, что исчезла арка или отступили стены. Между ними появилось место, которого вчера не было.

Круглая полоса бледного воздуха лежала поперёк мостовой. Дождевые лужи обрывались у её края. Голуби обходили её, смешно переставляя красные лапы, но не взлетали, словно не понимали, чего опасаться.

Мира слезла с велосипеда.

У двери левого дома женщина в клетчатом фартуке держала кастрюлю. Из правого вышел пожилой мужчина с пустым ведром. Они остановились друг напротив друга.

— Вы к кому? — спросила женщина.

— Домой, — ответил он.

— Здесь два дома.

— Я вижу.

Он сказал это без раздражения, почти учтиво. Потом посмотрел на кастрюлю.

— А вы торгуете супом?

Женщина побледнела.

— Семён Ильич, это я.

Он вежливо улыбнулся, как улыбаются человеку, который обознался.

— Простите.

Кастрюля накренилась. Мира успела подхватить её за ручку. Под крышкой плеснулся густой свекольный суп.

— Лида Павловна? — спросила она, прочитав имя на пришитой к фартуку метке домовой дружины. — Вы знаете этого человека?

— Сорок два года знаю. Мы через двор дверь не запираем. Он мне по средам дрова приносит, я ему обед. Семён, посмотри на меня.

Мужчина послушно посмотрел.

— Я верю, что мы знакомы, — сказал он. — Но не понимаю зачем.

Край бледного круга дрогнул и продвинулся на ширину ладони.

Мира увидела знакомое отсутствие дождя. Пустота из Северного сада не осталась за оградой. Она пустила корень под городом и вышла там, где связь повторялась достаточно долго, чтобы её можно было вырвать.

Она поставила кастрюлю на ступеньку и достала жетон.

— Всем отойти от прохода. Не пересекать светлую полосу. Лида Павловна, сколько людей сейчас во дворе?

— Дети. У нас занятия в подвальной комнате. И Зоя Матвеевна на втором этаже, она сама не спустится.

— Сколько детей?

— Девять. Нет, десять. Из обоих домов.

Мира взглянула на часы. Неля ждала её с заключением. Курьерский протокол запрещал оставлять вещественное доказательство без сопровождения и вмешиваться в работу садовой службы. Но садовой службы здесь не было. До Палаты — двенадцать минут. До того, как круг коснётся обеих дверей, — возможно, меньше.

Она нажала тревожную пластину на жетоне.

Серебро осталось тёмным.

Связь с Палатой не прошла.

— У вас есть телефон? — спросила она.

Лида протянула ей аппарат. Мира набрала общий номер. В трубке дважды щёлкнуло, затем чужой женский голос произнёс:

— Вы ошиблись адресом.

— Это Палата отражений?

— Не знаю такой.

Связь оборвалась.

Пустота стирала не только людей. Она проходила по назначению вещей: номер оставался номером, но переставал вести туда, куда звонили годами.

— Я пойду за детьми, — сказала Лида.

— Нет. Покажите другой вход.

— Через правый дом.

Семён Ильич покачал головой.

— В моём доме нет прохода в её подвал.

— Есть, — сказала Лида. — Ты сам весной чинил там ступени.

— Возможно, чинил. Но зачем мне было это делать?

Мира подняла велосипед и поставила поперёк улицы, перекрыв колёсами край круга.

— Затем, что дети пользуются общим подвалом. Факт не исчез оттого, что исчезло чувство. Семён Ильич, у вас есть ключи?

Он достал тяжёлую связку.

— От собственного дома.

— Найдите ключ, который кажется лишним.

Мужчина перебрал ключи и задержал палец на маленьком латунном.

— Этот никуда не подходит.

— Подходит к двери в общий двор. Ведите меня, но не пересекайте светлое место.

Он хотел возразить, однако курьерский жетон всё ещё означал право остановить опасную доставку. Мира не стала объяснять, что никакой доставки у неё сейчас нет.

В правом доме пахло углём, варёной капустой и мокрой шерстью. На первом пролёте висела доска объявлений. Половина листков была приколота сразу двумя кнопками разных цветов: «дежурство по двору», «общая закупка песка», «праздник урожая». Между названиями домов кто-то везде провёл знак равенства. Теперь чернила на середине линий побледнели.

Маленький ключ открыл дверь под лестницей.

За ней начинался коридор, который Семён Ильич будто увидел впервые.

— Здесь не должно быть прохода, — сказал он.

— Но он есть.

— Стена несущая.

— Вы пробили арку двадцать лет назад, — крикнула из подъезда Лида. — После того пожара, чтобы был второй выход.

Мужчина провёл пальцами по кирпичной перемычке. На ней сохранились насечки и дата.

— Почерк мой, — признал он. — А решение не помню.

— Решение осталось в стене, — сказала Мира. — Сейчас этого достаточно.

В подвале женщина читала детям вслух. Она подняла голову, когда Мира вошла, но не прервала фразу. Десять ребят сидели полукругом на ковре, составленном из лоскутов. На каждом лоскуте было вышито имя жильца. По шву между двумя половинами ковра расползалась бесцветная полоса.

— Закрываем занятие, — сказала Мира. — Выходим через правый дом по одному.

— Родители предупреждены? — спросила воспитательница.

— Связь не работает. Опасность во дворе.

— Какая?

— Разрыв соседской связи.

Дети заговорили одновременно. Девочка у стены подняла руку.

— Это когда забываешь соседа?

— Факты могут остаться. Исчезает понимание, почему вы друг другу не чужие.

— А если мы друзья?

— Не проверяем. Берёмся не за руки, а за верёвку.

У двери висела толстая верёвка для подвижных игр. Мира велела каждому обхватить её обеими руками, оставляя расстояние. Прикосновения могли создать ложное чувство безопасности: если связь исчезнет на полпути, ребёнок отпустит знакомую ладонь, не понимая, почему должен держать. Верёвка не требовала узнавания. У неё была простая функция — вести к выходу.

Воспитательница пересчитала детей. Девять.

— Было десять, — сказала Мира.

— Девять по списку.

На ковре осталось пустое место, хотя лоскуты лежали вплотную. Мира моргнула. Между зелёным квадратом «Павлик» и красным «Соня» проступала бесцветная вставка без имени.

— Кто сидел здесь?

Дети посмотрели друг на друга.

— Никто, — сказал мальчик с первым концом верёвки.

Из глубины подвала донёсся тихий стук.

Три удара. Пауза. Ещё три.

Мира пошла на звук. За стеллажом с банками оказалась низкая дверь в угольную кладовую. Ручка не поворачивалась: дерево перекосило от сырости. За дверью кто-то снова постучал.

— Я здесь! — крикнул ребёнок. — Тётя Ира, откройте!

Воспитательница нахмурилась.

— Кто это?

Мира почувствовала холод не от подвала. Пустота уже прошла между ребёнком и взрослой, которая минуту назад отвечала за него.

— Тот, кого вы обязаны вывести, даже если не узнаёте, — сказала она. — Семён Ильич, инструмент.

Он снял с гвоздя ломик. Вместе они поддели дверь. Дерево треснуло, из кладовой выскочил худой мальчик лет восьми, весь в угольной пыли. Он бросился к воспитательнице и остановился, увидев её лицо.

— Тётя Ира?

Она посмотрела на список, потом на него.

— Как тебя зовут?

— Миша. Я за мячом полез. Вы сказали быстро.

В списке между девятой строкой и нижним краем листа было место для ещё одной записи. Чернила исчезли, но бумага сохранила нажим: бороздки складывались в буквы.

Мира положила лист на банку и боком поднесла фонарик. «Михаил Савин, правый дом, квартира 6».

— Вот твоя запись, — сказала она. — Вставай к верёвке после Сони.

— Она меня не помнит.

— Сейчас нам не нужна её память. Нам нужно её решение вывести каждого ребёнка.

Воспитательница вздрогнула, словно Мира ударила её.

Потом сняла с плеч шарф и повязала мальчику на шею, прикрыв тонкую рубашку.

— Я не помню, — сказала она, затягивая узел, — но отвечаю за тебя. Идём.

Это был не серебряный жест. Он ничего не возвращал. Однако край бесцветного лоскута на ковре перестал расширяться.

Они вывели детей через правый подъезд. На улице собирались жильцы. Люди держали документы, домашних животных, узлы с одеждой. Кто-то спорил, какой дом должен пустить их во двор, кто-то требовал доказать родство. Пустота добралась до общей водяной колонки: две женщины стояли по разные стороны рычага и каждая считала, что другая пользуется её водой.

Мира встала на ступеньку.

— Слушайте. Не пытайтесь сейчас вспомнить, кого вы любили и кому доверяли. Это может быть уже повреждено. Берите только проверяемое: списки жильцов, ключи, обязанности, следы совместной работы. Выходим через внешние двери, не через арку. Дети — первыми. Потом те, кому нужна помощь.

— А вы кто такая? — спросил мужчина с клеткой, где металась канарейка.

— Курьер Палаты.

— Значит, это вы принесли?

Толпа качнулась к ней. Мира поняла, как легко дать удобный ответ: сказать, что виноват Ратнер, фонд, неизвестный похититель корня. Назвать врага вместо инструкции.

— Нет, — ответила она. — Но я видела такое место раньше и знаю, чего нельзя делать. Не пересекайте край. Не заставляйте людей доказывать чувства. Помогайте по записанным обязанностям, пока чувства ненадёжны.

Лида подняла кастрюлю.

— У меня на крышке имя Семёна.

На эмали действительно было выцарапано: «С. И., не забудь вернуть».

— Значит, вы передавали её раньше, — сказала Мира. — Но сейчас не обязаны продолжать. Решите сами.

Лида посмотрела на соседа. В её лице было горе человека, которого забыли при жизни. Потом она вручила кастрюлю другому жильцу.

— Отнесите в пункт сбора. Там десять детей.

Не Семёну. Не как доказательство прежней дружбы. Просто туда, где еда была нужна сейчас.

Семён Ильич молча взял у старухи с верхнего этажа сумку и понёс к выходу. Возможно, тоже не ради Лиды. Этого никто у него не потребовал.

Бледный круг между домами вздулся.

Из трещины в мостовой показался тонкий серебряный корень. Он лежал неглубоко, переплетённый с трубами, кабелями и настоящими корнями дворового тополя. На конце болталась металлическая бирка.

Сорок семь.

Номер корневого щупа Ратнера.

Мира опустилась на корточки, не пересекая край. Бирка находилась в двух шагах от неё. Доказательство, которое могло связать судебного мастера с незаконным извлечением, почти просилось в руку.

Она достала из сумки щипцы для футляров.

— Не трогайте, — сказал Ян.

Он появился со стороны Рыночной площади, толкая перед собой тележку с мешками земли. Рабочее пальто было расстёгнуто, волосы прилипли ко лбу. За ним бежали двое садовых сторожей с катушками красной нити.

Мира не убрала щипцы.

— На корне бирка его инструмента.

— Вижу.

— Если пустота её поглотит, Ратнер скажет, что мы придумали номер.

— Если вы потянете, корень разрежет ещё одну связь.

— Какую?

— Ту, которой он сейчас касается. Узнаем после.

Это было худшее свойство пустоты: цена становилась видна только после оплаты.

Мира сложила щипцы и убрала в сумку.

— Я сфотографирую.

— С трёх точек, с общим планом и временем. Не заходя в круг.

Она сделала снимки. Ян не отводил взгляда от корня, но дождался, пока Мира закончит, и только тогда велел сторожам разматывать нить.

— Где внешний край? — спросил он.

Мира показала велосипед.

— Был у переднего колеса пять минут назад. Сейчас под рамой.

— Людей вывели?

— Десять детей, воспитательницу, жильцов первого подъезда. Во втором осталась женщина, которая не ходит.

— Зоя Матвеевна, — сказала Лида. — Второй этаж левого дома.

Семён Ильич повернулся к ней.

— Откуда вы знаете имя моей сестры?

Лида закрыла рот ладонью.

Мира посмотрела на Яна.

— Их дружба уже повреждена. Теперь семейная связь?

— Корень ищет не родство, — ответил он. — Он идёт по самому используемому переходу между людьми. Здесь два дома жили как один. Поэтому пустота не может выбрать одну линию и расползается по всем общим делам.

— Как её остановить?

— Не восстановлением. Нужно временно разделить контуры, пока мы посадим корень в переносную землю.

— Разделить дома?

— Их сети. Воду, свет, проходы, списки дежурств. Всё общее.

Лида услышала и шагнула к нему.

— Вы хотите сделать нас чужими, чтобы эта дрянь не успела?

— Вы уже не узнаёте часть связей, — сказал Ян. — Я хочу, чтобы пустоте некуда было идти дальше.

— А потом?

— Потом вы сами решите, что соединить заново.

Он не обещал вернуть прежнее. Мира заметила, как Лида возненавидела его за честность — и всё-таки кивнула.

Сторожа провели красную нить вдоль фасадов. Жильцы называли общие линии: один электрический щит, одна колонка, подвальный проход, чердачная сушилка. Каждое название отмечали узлом. Мира записывала тех, кто вышел, не полагаясь на устные узнавания.

— Вы нарушили маршрут, — сказал Ян, когда оказался рядом.

— У меня не было активной доставки.

— В сумке вещественное доказательство.

— Копия. Оригинал у мастера.

Он коротко посмотрел на неё. Не одобрение — проверка, после которой один риск оказался меньше.

— Палата знает, где вы?

— Нет. Номер перестал вести в Палату.

— Мой вызов пришёл через садовую сеть. Кто-то привязал её к корневым меткам, поэтому мы чувствуем разрыв раньше городских служб.

— Или тот, кто вырывал корни, хотел, чтобы вы приезжали первым и выглядели виноватым.

Ян затянул узел на нити.

— Это тоже возможно.

С лестничного окна второго этажа высунулась седая женщина.

— Семён! Почему все уходят?

Он поднял голову. Несколько секунд его лицо оставалось пустым.

— Я сейчас, Зоя.

Факт имени удержался. Этого хватило, чтобы он побежал в дом.

Ян схватил его за плечо до края круга.

— Через арку нельзя.

— Там моя сестра.

— Через заднюю лестницу.

— Её заклинило ещё зимой.

Мира вспомнила насечки на кирпичной перемычке и общий путь, созданный после пожара.

— Подвальный проход выходит в левый дом. Мы открыли дверь.

Семён Ильич уставился на неё.

— Из моего дома?

— Из дома, который вы пока считаете своим. Идём.

Она повела его тем же коридором. Воспитательница осталась у детей, поэтому верёвку Мира взяла с собой. Они обвязали её вокруг перил задней лестницы. На втором этаже Зоя Матвеевна сидела на табурете у двери, в пальто поверх ночной рубашки.

— Долго же ты, — сказала она брату.

Семён опустился перед ней.

— Я знаю, что вы Зоя. Знаю квартиру. Знаю, где лежит ваше лекарство. Но должен предупредить: я сейчас не чувствую, что мы родные.

Старуха посмотрела на него, затем на Миру.

— Это пройдёт?

— Не знаю, — честно сказала Мира.

Зоя взяла брата за подбородок.

— Тогда не изображай. Спина у тебя от этого не станет крепче. Подай трость.

Он подал. Потом нашёл в шкафчике лекарство, проверил надпись и убрал в карман. Они спускались медленно: Мира впереди, Зоя держалась за верёвку, Семён шёл ниже, готовый принять её вес. Он не помнил, зачем должен беречь эту женщину, но каждый раз ставил ногу так, чтобы она не сорвалась.

Когда они вышли, Ян уже опустил серебряный корень в мешок с чёрной землёй. Он не выдёргивал его. Двое сторожей вскрыли мостовую вдоль естественной трещины и подняли корень вместе с комом грунта, трубной окалиной и тонкими корешками тополя. Бирка номер сорок семь осталась снаружи, запечатанная прозрачной садовой смолой.

Пустой круг перестал расти.

Но не исчез.

Между домами лежала светлая полоса шириной в три шага. По обе стороны стояли люди, которые ещё утром передавали друг другу ключи, детей, кастрюли и новости. Теперь они читали собственные общие объявления как документы незнакомого учреждения.

— Когда вернутся связи? — спросила воспитательница.

Ян снял перчатки.

— Некоторые могут вернуться, если корень сохранил их край. Некоторые придётся строить заново. Некоторые вы решите не возвращать.

— Вы всё время говорите так, будто потеря — тоже право.

— Иногда да.

— А у Миши было право, чтобы я его забыла?

— Нет. Поэтому тот, кто извлёк корень, ответит за насилие. Но мы не исправим его вторым насилием.

Мира достала карточку фонда, не разворачивая.

«Право отказаться не должно быть сильнее права любить».

Здесь эта фраза могла показаться милосердной. Кто откажется вернуть воспитательнице ребёнка, брату сестру, соседям десятилетия дружбы? Но если Вера Сойма предлагала соединять два несовместимых жеста, она возвращала не связь, а обязанность чувствовать по её решению.

Со стороны площади зазвенел курьерский велосипед. Неля остановилась у красной нити и оглядела двор.

— Ланская!

Мира подняла руку.

— Доказательство при мне. Печать не нарушена.

— Я вижу, что не нарушена. Почему тревожный жетон молчит?

— Пустота перерезала назначение номера.

Неля выругалась вполголоса, затем повернулась к Яну.

— Масштаб?

— Два дома, пять повреждённых переходов, один извлечённый корень. Возможно, больше — проявится после сверки связей.

— Пострадавшие?

— Физически нет, — сказала Мира. — Эвакуированы десять детей и взрослые. Один ребёнок был забыт в кладовой, но его нашли по следу записи.

Неля посмотрела на неё долгим взглядом.

— Кто дал команду на эвакуацию?

— Я.

— На каком основании?

— Непосредственная угроза адресатам и свидетелям.

— У тебя не было адресатов.

— Тогда на основании того, что там были люди.

Неля сжала губы. Мира ждала выговора. Вместо этого начальница сняла с багажника складной столик и велела жильцам подходить по одному для фиксации утрат.

— Формулировки не меняй, — сказала она Мире. — В рапорте напишешь именно так. Мне придётся объяснять Палате, почему курьер присвоила полномочия спасательной службы.

— И что ты скажешь?

— Что спасательная служба не приехала, потому что её номер забыл, куда ведёт.

Неля протянула руку за запечатанной копией. Проверила шов, поставила приёмную метку и убрала пакет в свою сумку.

— Теперь вещественное доказательство у меня. Ты остаёшься здесь свидетелем до конца описи.

— А Ратнер?

Мира показала фотографии бирки.

Неля просмотрела их и стала старше на несколько лет.

— Сорок седьмой.

— Ян запечатал его на корне.

— Хорошо. Не произноси фамилию при жильцах. Номер доказывает инструмент, не руку.

— Фонд знает о регистрационной пробе Коваля.

— Какой фонд?

Мира развернула бумагу и показала карточку. Под дневным светом две ладони в серебряном круге почти складывались в единый жест.

Неля не прикоснулась к ней.

— Вера Сойма?

— Сегодня в шесть.

— Ты не пойдёшь одна.

— Это приказ?

— Граница, — сказала Неля. — Приказом я могу запретить тебе использовать жетон и говорить от имени Палаты. Решить, идти ли как частное лицо, можешь только ты.

Мира посмотрела на Яна. Он стоял у мешка с корнем и записывал номер инструмента в садовый журнал. Он не спросил, куда её приглашали, и не предложил сопровождение, которого она не просила.

Потом поднял голову.

— Если захотите понять, что именно они покажут, сначала приезжайте в сад, — сказал он. — Я дам увидеть здоровую посадку. Без имён и без извлечения.

— Во сколько?

— В четыре. Ворота будут открыты до четырёх пятнадцати.

Не «я буду ждать». Не «вам нельзя идти». Проверяемый промежуток времени и ясная граница.

— Приеду, — сказала Мира.

На другой стороне светлой полосы Лида Павловна разливала суп детям в бумажные стаканы. Семён Ильич помогал Зое устроиться на скамье, которую жильцы когда-то красили вместе. Он не смотрел на Лиду. Она не звала его.

Между ними исчезло прошлое основание для заботы, но сама забота не исчезла из города. Она переходила в новые руки без серебра, без приказа и без обещания, что за неё непременно вознаградят прежним чувством.

Мира внесла в список десятое имя, восстановленное по нажиму на бумаге.

Под строкой «Михаил Савин» она оставила свободное место.

Не для того, кого пустота заставит забыть следующим.

Для связи, которую люди выберут заново.

Глава 5. Квитанция матери

К полудню два дома получили разные номера.

Раньше в городском реестре они значились как Восточная, семнадцать, корпуса один и два, но жильцы почти никогда не произносили номер корпуса. Теперь Неля велела временно разделить адреса: семнадцать-зелёный и семнадцать-синий. Цветные полотнища повесили над дверями, отдельные списки жильцов прикрепили к отдельным столам, а ключи разложили в два ящика.

— Это не навсегда, — повторяла Мира каждому, кто спрашивал.

На третий раз Неля отвела её в сторону.

— Не обещай срок, которого не знаешь.

— Я не называю срок.

— «Не навсегда» — тоже срок. Вполне возможно, они сами решат оставить часть переходов закрытыми.

Мира посмотрела на Лиду Павловну. Та сидела за зелёным столом и вносила в список посуду из общей кладовой. Семён Ильич работал у синего, записывая инструменты. Они ни разу не обратились друг к другу.

— Сорок два года дружбы нельзя отменить одной дырой в мостовой.

— Нельзя, — согласилась Неля. — Но нельзя и обязать их снова дружить только потому, что прежде они это делали.