Кровавый расчет

И там, у дальнего края кладбища, он увидел ещё один знак.

На старом каменном столбике, почти стёртом временем, кто-то свежо процарапал тот же символ — крест с косой перекладиной и кружком внизу. Рядом, на сырой глине, лежала маленькая щепка воска. Совсем рядом — словно здесь кто-то останавливался ненадолго, чтобы оставить метку и уйти.

Роман присел, провёл пальцем по царапине.

Свежая.

И не случайная.

Он выпрямился медленно, уже не сомневаясь.

Церковь не просто была местом, к которому вёл след.

Церковь была центром этого следа.

А если точнее — тем местом, откуда след начинался.

Он посмотрел вверх, на холм, где темнел кирпичный силуэт храма, и впервые за весь день почувствовал не только профессиональный интерес, но и то личное, знакомое до боли предчувствие, которое появлялось у него каждый раз перед настоящей пропастью.

Покойник с разорванной грудью был не концом, а первой строкой.

И кто бы ни оставлял эти знаки, он явно хотел, чтобы следователь пришёл сюда сам.

Роман сжал в кармане пакет с иконкой.

— Ну что ж, — тихо сказал он самому себе. — Поговорим.

И зашагал к церкви.

Глава 3. Старая церковь

Участковый Гусев остался внизу, у рассохшегося кладбищенского штакетника. Наотрез.

— Я здесь на пригорке постою, Роман Сергеевич, — пробормотал он, нервно заталкивая руки в глубокие карманы форменной шинели и упрямо глядя в землю. — По рации из района дежурный должен выйти. Если что — я на связи.

Роман не стал его упрашивать. Надавить на участкового было легко, но от напуганного сотрудника на месте осмотра всё равно нет никакой пользы.

Следователь пошёл вверх по склону один.

Тропа к Покровской церкви давно заплыла мхом и подмёрзшей глиной. Шаг давался тяжело: подошвы городских ботинок скользили, под ногами трещали вмёрзшие в грязь сухие ветки шиповника и крошка старого кирпича. Чем выше поднимался Роман, тем ощутимее становился верховой ветер. Он не просто гулял между деревьями, а закручивался вокруг холма, принося с реки сырую ледяную морось, а со стороны самого храма — стойкий, тяжёлый запах золы, прелого камня и старого воска.

Вблизи Покровская церковь казалась подавляюще огромной. Тёмно-красный кирпич от времени, сырости и давнего пожара почернел, ставши похожим на запекшуюся кровь. Центральный купол провалился внутрь; сквозь рваные края проёма проглядывало серое, низкое свинцовое небо. Колокольня ощутимо накренилась в сторону оврага, а купольный крест висел на одном выгнутом железном пруте, готовый сорваться от любого порыва ветра.

Перед входом росли две старые липы с дуплистыми, искривлёнными стволами.

Роман остановился у ворот. Внимание следователя привлекли стволы деревьев: серая кора на высоте человеческого роста была испещрена насечками.

Он подошёл ближе, расстёгивая пальто, чтобы достать фонарь.

Зарубки были сделаны давно и недавно. Старые заплыли тёмной смолой, свежие белели сухой щепой. Это были не инициалы и не шалость: на коре повторялся один и тот же знак — вытянутый крест с наклонной поперечиной и неровным кругом у основания.

Точно такой же символ Роман видел утром на воротах ледника, где лежал погибший Егор Лунёв.

Хмуров провёл пальцем в перчатке по свежему срезу на древесине. Глубокий, нервный нажим. Резали коротким лезвием — возможно, обычным хозяйственным ножом.

Он поднялся по каменным ступеням крыльца. Ступени были покрыты скользким лишайником, но посредине виднелась чистая полоса — здесь регулярно ходили. Массивные дубовые створки входа казались глухими. Сверху их перехватывала толстая цепь, пропущенная сквозь кованые скобы. Однако сам навесной замок на ней блестел свежей смазкой. Его не сбивали — его регулярно открывали ключом.

Роман взял тяжелую дужку и с силой встряхнул створку.

Металлический грохот прокатился под каменным навесом и ушёл в глубину здания. Ответом была тишина. Ни лая собаки, ни человеческого голоса. Лишь где-то на верхотуре пронзительно скрипнула стропильная балка.

Роман ударил в дерево кулаком — трижды, твёрдо, по-хозяйски.

— Полиция! Открывайте!

За дверью ответили не сразу. Но спустя полминуты до уха Хмурова донёсся звук. Это не были шаги зрячего человека — быстрые и уверенные. Сначала раздался сухой, мерный стук дерева о камень: раз, другой, третий. Кто-то нащупывал дорогу палкой. За этим последовало тяжёлое, слитное шарканье валенок по кирпичному полу.

Засов внутри пошёл со скрипом. Железо упиралось. Человек за дверью тяжело дышал через нос, возился с щеколдой долго, на ощупь угадывая нужное положение задвижки.

Цепь тихо звякнула, поползла по дубовой доске. Левая створка открылась с нудным, долгим треском.

На пороге стояла старуха.

Роман невольно зафиксировал детали: ростом едва доходит ему до груди, худая, сутулая, укутанная в несколько слоёв тёмной одежды. Поверх поношенной телогрейки повязан плотный чёрный платок, концы которого уходили под подбородок и крест-накрест обматывали выцветшую шаль на груди.

Но главное — лицо. Оно казалось высеченным из сухого дерева: глубокие, резкие морщины у рта, провалившиеся щёки, тонкие бескровные губы. Глаза старухи были открыты, но смотрели не на Романа. Мутные, покрытые плотной белёсой плёнкой катаракты, они были обращены куда-то в пространство над его правым плечом. По застывшему, чуть наклоненному положению головы было видно: она не рассматривает его. Она слушает. Слушает его дыхание, скрип ботинок, шорох влажного драпа пальто.

Матушка Марфа была практически слепа.

— Громко стучишь, мил человек, — произнесла она. Голос у неё оказался низким, с резкой, трескучей хрипотцой. — В храме не кричат.

— Старший следователь областного управления Хмуров, — ровно представился Роман. — Мне нужно войти, матушка.

Марфа не шевельнулась. Её сухая рука, сжимавшая уловатый сук черемухи, заменявший ей трость, чуть сильнее стиснула дерево.

— Нечего здесь вынюхивать. Нету тут никого.

— В деревне найден труп Егора Лунёва, — перебил её Роман, не меняя бесстрастного тона. — Следы от места происшествия ведут к церкви. Мне нужно осмотреть помещение и задать вам несколько вопросов.

При имени погибшего губы старухи на мгновение сжались. В её лице не прозвучало ни испуга, ни удивления — лишь глубокая, каменная отстранённость.

— Егорку, значит, нашли… — тихо, словно про себя, прошелестела она. — Доходился. Говорила ему — нечего по ночам бродить.

— Что именно вы ему говорили? — быстро зацепился Хмуров.

Марфа не ответила. Она отступила на шаг в тень притвора и выпустила створку двери.

— Заходи, коли пришёл. Только под ноги смотри. Слева плита провалилась, ногу сломаешь — вытаскивать некому.

Роман перешагнул высокий порог. Дверь за его спиной со скрежетом вернулась на место. Старуха, не глядя, на ощупь провела сухими пальцами по косяку, нашла дужку и накинула цепь.

Внутри церкви стоял холод. Он отличался от уличного — здесь воздух был неподвижным, застоявшимся, пропитанным сырым кирпичом, ладаном и запахом старого воска.

Свет проникал сквозь проломленный купол и зияющие пустотой оконные проёмы второго яруса, падая на пол серыми тусклыми столбами. В них медленно кружилась кирпичная пыль. От прежнего иконостаса остался лишь остов из потемневших брусьев. Роспись на стенах почти полностью облупилась.

Однако храм не выглядел совсем брошенным.

В правом приделе, у сохранившейся стены, виднелись следы человеческого жилья. Там стояла небольшая чугунная печка-буржуйка, труба которой уходила в выбитое окно. Возле неё аккуратным штабелем были сложены сухие дрова. Чуть отдаль на дощатом настиле стояла узкая железная кровать с ватным одеялом, скромный стол и потемневший от копоти образ. Перед иконой теплился огонек лампады.

Марфа шла впереди. Она не ощупывала палкой каждую плиту — её движения были удивительно точными, въевшимися в память тела за долгие годы. Палка лишь слегка касалась пола, проверяя известное только ей направление. Она легко обошла глубокую трещину в камне и остановилась у печки.

Роман не спешил задавать вопросы. Он медленно прошёл по центральному нефу, присматриваясь к деталям.

На каменных плитах пола отчётливо виднелись полосы засохшей грязи. Следы были свежими. Одни отпечатки — широкие, с расплывшимся краем — принадлежали тяжёлым мужским сапогам. Они тянулись от входа в глубину храма, огибали остатки иконостаса и терялись в тёмном боковом приделе.

— Кто к вам приходил вчера вечером? — спросил Роман, останавливаясь у границы этих следов.

Марфа стояла спиной к нему, протянув сухие ладони к едва тёплому боку буржуйки.

— Никого не было, — отозвалась она ровно.

— Враньё, матушка, — так же спокойно возразил Хмуров, опустившись на корточки и посветив фонарём на плиту. — На полу свежая глина. Мужской сапог сорок третьего размера с надрывом на подковке. Такой же отпечаток я видел у дома Егора. Он был здесь.

Старуха медленно повернула голову на звук его голоса.

— Приходил Егорка, — после паузы сказала она. Голос её оставался суховатым и спокойным. — Постоял у порога, воды попросил да ушёл.

— Во сколько?

— Не знаю я часов. Тёмно уже было. Ночь.

— Зачем приходил?

— За водой и приходил. Постоял, помолчал и сгинул.

— Куда сгинул? Домой?

Марфа молчала. Её пальцы медленно перебирали деревянные чётки, висевшие на поясе.

Роман поднялся, направив луч фонаря в тёмный угол за боковой аркой. Там, под низкой кирпичной связкой, темнела тяжелая дубовая дверь, забитая железными полосами. Возле неё на полу валялась ржавая цепь, а на досках у самой земли чернели свежие царапины.

— Что там за дверь? — Роман мотнул подбородком в ту сторону.

— Кладовая там. Старьё, — ответила Марфа без колебаний. Голос её звучал ровно.

— Откройте.

— Замка там нет. И смотреть там нечего. Дрова там да брусья прогнившие.

Роман подошёл к двери сам. От дубовых досок веяло ощутимым сквозняком. Пахло сырым камнем, гниющим деревом и подвалом.

Он взялся за железное кольцо-ручку.

И вот тут поведение старухи впервые изменилось.

— Не трогай, — проговорила Марфа.

Голос её не взлетел на крик, но в нём проступила резкая, натянутая струна. Она сделала шаг от печки, выставив трость перед собой, словно отгораживаясь от следователя. Сухие пальцы на дереве заметно напряглись.

— Почему? — спросил Роман, не выпуская кольца.

— Обвал там, — произнесла старуха. В её тоне впервые пропала вальяжная отстранённость, уступив место нервному упрямству. — Свод в катакомбах просел. Ступишь — завалит. Потом тебя из-под камней никто не вытащит.

Роман посветил на петли двери. Они были недавно смазаны. На пороге не было пыли.

— Вы сами туда спускаетесь? — спросил Хмуров.

— Нанималась я по подвалам лазить? — огрызнулась Марфа, дёрнув подбородком. — Сказано тебе — аварийное там всё. Заперто. Нечего там искать.

Роман опустил фонарь ниже. На кирпичном косяке у двери чернел ещё один выцарапанный знак: крест, перечеркнутая линия и круг.

Старуха стояла неподвижно, чутко ловя слухом каждое движение Романа. Она не предпринимала попыток напасть или утащить его от двери, но её поза выражала крайнюю степень внутренней мобилизации. Она контролировала каждое своё слово, боясь сказать лишнее.

Хмуров понял: прямо сейчас Марфа не откроет дверь и не станет давать показаний против себя или кого-то ещё. Без специального освещения, понятых и подмоги спускаться в незнакомые подземные ходы было бы нарушением элементарной техники безопасности.

Роман выпрямился и убрал фонарь в карман.

— Завтра я вернусь сюда с опергруппой и спасателями, — произнёс он, смотря на бледное, напряжённое лицо старухи. — Мы досмотрим это помещение и проверим состояние подвала. Если вы что-то скрываете, матушка, это станет известно.

Марфа никак не прокомментировала его слова. Она лишь медленно отступила назад к своей печке, снова приняв прежний отстранённый вид, и крепче сжала чётки.

— Делай, как знает твоё начальство, следователь, — глухо отозвалась она. — Только под ноги смотри, когда уходить будешь. Ступени скользкие.

Роман ничего не ответил. Он повернулся и чеканным шагом пошёл к выходу из храма.

За его спиной со скрежетом закрылась тяжелая дверь, звякнула цепь, и Покровская церковь снова погрузилась в тишину. Марфа осталась одна в полутёмном зале — неподвижная, молчаливая, с открытыми мутными глазами, устремлёнными в тёмный угол с запертой дубовой дверью.

Глава 4. Марфа

Хмуров не ушёл.

Выйдя на ветреное крыльцо и сделав несколько шагов по скользким каменным ступеням, он остановился. Внизу, у полусгнившего штакетника, Гусев нервно переминался с ноги на ногу, похлопывая себя зябнущими руками по бёдрам и неотрывно глядя на следователя.

Роман достал из кармана мятую пачку сигарет, вытащил одну, с третьей попытки прикрыл огонёк спички от порывистого ветра и жадно затянулся. Горький, сухой дым обжёг горло.

В голове складывался пазл, в котором не хватало главного элемента — процессуальной основы. Осмотр места происшествия у ледника он провёл, но показания главного свидетеля — а возможно, и соучастника — до сих пор не были оформлены. Слова, сказанные Марфой в полутёмном зале, без протокола допроса оставались просто словесным шумом. Если завтра из района доберётся следственная группа или приедет прокурор, первым вопросом будет: почему не отобрано объяснение у гражданки Коротковой?

Роман выкинул окурк в грязь, растер его носком ботинка и обернулся к закрытым дубовым створкам.

Никакого смысла откладывать официальный опрос на утро не было. Напротив: именно сейчас, пока старуха не успела оправиться от его появления и выстроить защиты, нужно было зафиксировать её показания на бумаге.

Он вернулся к двери и постучал снова — на этот раз ровно, чеканя каждый удар рукоятью тяжелого фонаря.

— Марфа Семёновна! Открывайте. Мне нужно оформить протокол опроса.

Внутри храма наступила пауза. Затем послышался глухой стук трости — на этот раз быстрее, нетерпеливее. Засов с визгом пошёл по ржавым направляющим, цепь звякнула, и створка приоткрылась.

Старуха стояла в проёме, чуть подавшись вперёд. Её бледное, испещрённое морщинами лицо выражало досаду, смешанную с угрюмым насторожением.

— Чего ещё, следователь? Сказано же тебе всё.

— По закону сказанное должно быть записано, — ровно ответил Роман, бравшись за край двери. — Впустите. Я задержусь ненадолго.

Марфа медленно опустила плечи, издала длинный, похожий на змеиный шип выдох и отступила внутрь.

— Заходи. Только садиться мне тебя некуда. У печи табурет один, да и тот шатается.

— Я постою, — ответил Хмуров, снова закрывая за собой дверь.

Они прошли к приделу, где горела лампада и пощёлкивала дровами буржуйка. Роман достал из планшета бланк объяснения, пристроил его на край старого дощатого стола возле иконы и вытащил шариковую ручку.

— Дата, место, время… — пробормотал он вслух, заполняя шапку документа. За годы службы этот механический ритуал стал для него способом полностью отстраниться от эмоций и включить чистую аналитику. — Короткова Марфа Семёновна, тысяча девятьсот сорок седьмого года рождения. Всё верно?

— Верно, — сухо отозвалась старуха. Она села на низкий табурет у печки, положив сухие ладони на кобуру коленей. Трость прислонила к боку.

— Гражданка Короткова, предупреждаю вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Расскажите подробно о ваших отношениях с погибшим Лунёвым Егором Алексеевичем.

Марфа чуть повернула голову на звук раскрашивающегося бланка.

— Какие отношения, мил человек? Никаких отношений. Я старуха слепая, вдова тридцать лет как. Живу при храме из милости, да потихоньку за местом присматриваю. Помещения проветриваю, свечки теплю. Еду мне сердобольные из деревни приносят — кто хлеба кусок, кто картошки. А Егорка… Егорка парень был безотказный. Когда дрова привезти, когда замок подправить, когда крышу перекрыть. Вот и вся связь.

— Он получал от вас деньги за работу?

— Какая у меня деньга? — Марфа горько усмехнулась, обнажив тёмные, изъеденные временем десны. — Печеньем да чаем расплачивалась. Иногда молилась за него. У него матушка покойная святой жизни была, мы с ней знались в своё время.

— Как часто Лунёв приходил к церкви? — Роман не поднимал глаз от бланка, вычерчивая синими чернилами ровные строчки.

— Да раз в неделю, может, два. Когда время свободное от лесопилки выпадало.

— А в последние дни?

— В последние дни не видела его… то бишь не слыхала, — быстро поправилась старуха. — Дня три не было точно.

Роман сделал паузу. Перышко ручки зависло над бумагой.

— Вы уверены?

— Я ушами не обижена, следователь. Каждую душу, что на холм поднимается, за версту слышу. Не было его три дня.

— Однако полчаса назад вы сказали мне, что Егор приходил вчера вечером. За водой.

Марфа на мгновение замерла. Её сухие пальцы на коленях чуть сжались, смяв тёмную ткань юбки. Но лицо осталось непроницаемым.

— А-а… — протянула она медленно, с паузой. — Вчерашний-то вечер. Так то не визит был. Он к порогу подошёл, стукнул раза два да прочь пошёл. Я к двери подошла — а его уж и след остыл. Может, и не Егорка то вовсе был, а пьяный кто из деревни. Я ж говорю — глазами-то не вижу. Почудилось, значит.

— Почудилось, — повторил Роман без интонации. — Человек подошёл к запертой церкви в полночь, стукнул в дверь, вы подошли, но спросить «кто там?» не успели, и он ушёл. Я правильно вас понял?

— Правильно поняли. Старая я стала, путаюсь.

Хмуров медленно выпрямился. Он убрал ручку в карман и повернулся к старухе.

Ложь была очевидной. В первом разговоре Марфа чётко описывала Егора: его характерный шаг «с пятки», кашель перед стуком, то, что он просил воды. Теперь же, под протокол, она резко отступала назад, превращая реальный визит в туманное «почудилось».

Зачем? Зачем человеку, не причастному к преступлению, так неуклюже путаться в показаниях о времени последнего контакта с жертвой?

— Марфа Семёновна, — произнёс Роман, делая шаг ближе к печке. — Кабинетный следователь на моём месте, возможно, решил бы, что вы просто забывчивы. Но я только что осматривал труп Лунёва в леднике. Смерть наступила от шести до десяти часов назад. То есть именно в ту ночь, когда вы, по вашим словам, слышали стук у двери.

Марфа молчала. Огонь в буржуйке тихо гудел, отбрасывая на её бледную щеку оранжевые отблески.

— У Лунёва сломаны рёбра, разрушена грудная клетка и имеются специфические ранения плоти, — продолжал Хмуров, пристально наблюдая за реакцией старухи. — А прямо от крыльца вашей церкви к месту, где нашли тело, тянется след волочения и свежая кровь.

При слове «кровь» старуха чуть заметно вздрогнула. Ее подбородок дернулся вверх.

— Я из храма не выхожу, — глухо сказала она, смотрит не на Романа, а куда-то в темноту между колоннами. — Дальше крыльца годами не ступала. Мне деревня не нужна, и я людям не нужна. Какая мне выгода Егорку обижать? Чем я, слепая развалина, мужику здоровому урон нанести могу?

— Я не говорю, что вы нанесли ему урон лично, — отозвался Хмуров. — Я говорю о том, что вы знаете, кто это сделал. И скрываете это.

— Ничего я не знаю! — неожиданно резко выкрикнула Марфа. Голос её звякнул сухим железом. — Ходят тут всякие! Лес кругом, народу дикого полно! Браконьеры, беглые, пьянь деревенская! Мало ли кто Егора в овраге встретил? А на меня наговаривать не смей! Я богу служу, я греха на душу не беру!

Она махнула рукой — широко, в сердцах, пытаясь отогнать от себя слова следователя.

И именно в этот момент Роман увидел то, чего не заметил при первом осмотре.

Широкий рукав её поношенной, тёмно-коричневой шерстяной кофты задрался вверх, обнажая сухое, жилистое предплечье. Из-под грубой вязки выскользнул край нижней полотняной рубахи.

На серо-белом полотне манжеты темнело широкое, правильной формы пятно.

Оно не было черным, как уголь от печки, и не выглядело старой масляной грязью. Пятно имело характерный буро-коричневый, корочкообразный оттенок, с чуть приподнятыми, заскорузлыми краями — именно так высыхает на ткани густая человеческая кровь, впитавшаяся в волокна несколько часов назад. На самой шерстяной кофте снаружи этого пятна почти не было видно из-за тёмного цвета пряжи, но на светлом ластовице нижнего рукава оно проступало с ужасающей чёткостью.

Более того: на тыльной стороне её правой ладони, в складках между большим и указательным пальцами, застряли мелкие, уже высохшие чешуйки темно-красного цвета.

Роман не изменился в лице. Он не сделал резкого движения, не потянулся к кобуре. Его обученный мозг мгновенно переключился в режим фиксации материальных улик.

— Марфа Семёновна, — тихо и очень ровно произнёс он, не сводя взгляда с её руки. — Покажите мне ваши рукава.

Старуха замерла. Её рука, только что отчаянно махавшая в воздухе, повисла. Она чутко уловила перемену в тоне следователя — эту ледяную, профессиональную собранность, которая появляется у оперативников, когда они натыкаются на прямую улику.

— Зачем это? — осторожно спросила она, не шевеля кистью.

— Покажите правую руку. И засучите рукав кофты.

— Ишь чего захотел… — Марфа попыталась усмехнуться, но усмешка выродилась в сухую судорогу губ. Она медленно начала убирать руку за спину, под шаль. — Руки у меня старые, грязные. В саже вся, в пепле. Печку топлю, дрова ношу. Нечего там разглядывать.

— Не убирайте руку, — повелительно отрезал Хмуров.

Он сделал быстрый шаг вперёд, перехватил её запястье пальцами в кожаной перчатке и зафиксировал его.

Старуха вырвалась с неожиданной для её возраста, сухой и жилой силой. Она зашипела, подалась всем телом назад, пытаясь освободить руку:

— Пусти! Не смей трогать! Какое право имеешь?!

— Тихо! — Роман удерживал её кисть твёрдо, но без лишней жестокости, не позволяя ей спрятать рукав под телогрейку. Второй рукой он достал из кармана мощный тактический фонарь и направил узкий, слепящий луч белого света прямо на манжету её рубахи.

В ярком свете диода сомнений не осталось.

Это была кровь. Свежая, пропитавшая полотно, ещё не успевшая превратиться в трупный прах. На изгибе манжеты отпечатался фрагмент оттиска — словно старуха хваталась за чью-то окровавленную одежду или удерживала влажный, разорванный край плоти. А в чешуйках под её ногтями блестела сухая бурая корочка.

— Это что такое, Марфа Семёновна? — хрипло спросил Роман, наклоняясь к самому её лицу.

Старуха перестала рваться. Она тяжело, прерывисто дышала, уткнувшись слепым взором в грудь следователя. По её иссушённой щеке пробежала судорожная волна.

— Сажа это… — прошептала она, но в её голосе уже не было прежней упрямой уверенности. Голос ломался. — Дрова колола… щепой руку поранила…

— Щепа не даёт такого пятна, — жестко возразил Роман. — Это человеческая кровь. И пропитана ею ваша манжета не три дня назад, а сегодня ночью.

Он выпустил её запястье, но не отступил ни на сантиметр.

— На Егоре Лунёве разорвана одежда. На груди — рваные раны. Вы были рядом с ним, когда он умирал? Или вы тащили его тело от крыльца?

Марфа медленно опустила руку на колени. Она больше не пыталась спрятать рукав. Старуха словно усохла ещё больше, сжалась в сероватый комок старого вранья и немощи. Ее слепые глаза мелко подрагивали под белёсыми веками.

— Я ничего не скажу тебе, следователь… — тихо, почти беззвучно произнесла она. Голос ее прозвучал отстранённо, будто она говорила из глубокого колодца. — Хоть в тюрьму меня сажай, хоть на морозе гной. Ничего ты от меня не услышишь.

— Вы понимаете, что это прямая улика? — Хмуров достал из планшета стерильный конверт и пинцет. — Я сейчас изыму образцы ткани с вашей манжеты. Завтра экспертиза в районе подтвердит группу крови. Если она совпадёт с кровью Лунёва — вас арестуют как соучастника убийства.

— Арестовывай, — безжизненно отозвалась старуха. — В тюрьме хоть тепло. И двери там крепкие… железные.

Роман аккуратно, стараясь не повредить волокна, срезал раскладным ножом небольшой фрагмент окровавленной манжеты, упаковал его в бумажный конверт и тщательно запечатал. Заполняя на бирке конверта данные улик, он неотрывно наблюдал за Марфой.

Она не боялась ареста. Это разительно отличало её от обычных деревенских преступников, которые при обнаружении крови начинали юлить, плакать, валить вину на соседей или алкоголь. Марфа боялась чего-то другого. Её страх был глубоким, рациональным и абсолютно не связанным с Уголовным кодексом или сроком в колонии.

Она знала, чья это кровь. И она пошла на то, чтобы вычкать в ней собственные руки, ради сокрытия тайны.

— Кто был в церкви этой ночью? — снова спросил Роман, убирая конверт в портфель. — Кого вы прятали? Кого отмывали от крови?