Скрипы Трейвз-Энд

— Есть один способ. Войти в его сон.

— Чей сон?

— Оскара.

Гус хмыкнул.

— Демоны умеют входить в сны?

— Нет. Но умею я. Долго объяснять. И не хочу, чтобы ты задавал вопросы, на которые у меня нет ответов.

Она шагнула к нему. Взяла его руку. Пальцы были холодные, но не ледяные — как речная вода в сентябре.

— Слушай, Август. Я не могу сделать это одна. Нужен человек, который держит его вещи. Ты их держишь. Они уже начали говорить с тобой. Осталось только лечь.

— Лечь? Здесь?

— В детской. На его кровать.

Гус вырвал руку. Не грубо. Но достаточно, чтобы Кора поняла.

— Это не просто дом, Кора. Это ловушка.

— Любой дом — ловушка, если в нём жили.

— Я не буду ложиться в кровать мёртвого мальчика.

— А он не мёртв, — сказала Кора. — Поэтому и зовёт.

Она отвернулась, прошла обратно в детскую. Гус постоял, глядя на лестницу, с которой всё ещё пахло золой, и пошёл следом.

Кора сняла покрывало с кровати. Оно было пыльным снаружи, но чистым изнутри. Как будто кто-то спал под ним, а не на нём.

— Ложись, — сказала она.

Гус не двинулся.

— Что я должен сделать?

— Просто лечь. Закрыть глаза. Держать медальон в руке. И не называть своего имени.

— Почему?

— Потому что во сне незнакомца имя — это дверь. А нам не нужно, чтобы он знал, как тебя звать.

Гус сел на край кровати. Пружины не скрипнули. Это насторожило его больше, чем всё остальное.

— А ты? — спросил он.

— Я буду рядом. Держать твою руку. И слушать.

— Что слушать?

— Когда ты перестанешь дышать ровно, значит, ты вошёл.

Гус лёг. Кровать была короткой — ноги свешивались. Он пристроил их, согнув в коленях, и понял, что поза вышла детская, как у мальчишки, который вырос из кровати, но не хочет в этом признаваться.

Кора села рядом, на пол. Взяла его ладонь.

— Не разжимай медальон, — напомнила она.

Он закрыл глаза.

Внутри было темно, но не так, как в комнате. Темнота была глубже, с красноватыми прожилками, как изнанка век. Гус прислушался. Сначала — только дыхание Коры. Потом — стук сердца. Медленный, ровный.

Потом всё исчезло.

Он открыл глаза в другом месте.

Вокруг был лес. Не тот, что рос за городом, — с кривыми осинами и сырыми оврагами, — а другой. Высокий, с гладкими стволами, уходящими в белое небо. Листья лежали на земле, но не шуршали. Воздух был сладким, как карамель, и липким.

Гус стоял на тропинке. Она была усыпана мелкими жёлтыми цветами, которые росли прямо из песка. Впереди, за деревьями, поднимался дым. Один ствол. Ровный, как из трубы.

Он пошёл на дым.

Деревья расступались нехотя, как занавес. Вскоре он вышел к поляне. На ней стоял дом. Не тот, что на Гробовой аллее, а маленький, приземистый, с красной крышей и синими ставнями. Из трубы шёл дым. У крыльца сидел мальчик.

Он был босой, в серой рубашке и коротких штанах. Волосы светлые, глаза серьёзные. Родинка над левой бровью.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал он.

Голос был тонкий, но не детский. Скорее, старый, уставший голос, который звучал из детского горла.

— Ты Оскар, — сказал Гус.

— Да. А ты — Август. Но тебе нельзя было называть имя.

— Я не называл.

— Зачем тогда ты его держишь?

Мальчик кивнул на его руку. Гус посмотрел вниз. В его ладони был зажат не медальон, а лист тыквы. Тот самый, из жестяной коробки. Только теперь он был свежим, зелёным, с каплей росы.

— Это не моя вещь, — сказал Гус.

— Теперь твоя. Ты её принёс.

— Я не приносил.

— Принёс, — мальчик улыбнулся, но улыбка вышла кривая, как отражение в кривом зеркале. — Иначе бы я не смог тебя позвать.

Он встал. Подошёл к Гусу. Походка была неровной, как у человека, который долго не ходил и заново учится.

— Зачем ты меня звал? — спросил Гус.

— Чтобы ты не спал.

— Я и так не сплю.

— Нет. Ты спишь давно. Весь город спит. А те, кто не спит, — притворяются.

Он протянул руку. Маленькую, бледную, с обкусанными ногтями.

— Дай лист.

— Зачем?

— Я покажу тебе, где дверь.

Гус сжал лист. Тот был прохладным, но не ледяным. Как кожа человека, который вошёл с улицы в тёплый дом.

— А если я не отдам?

— Тогда ты останешься здесь. Со мной. Навсегда.

Гус хотел отступить, но ноги не слушались. Они будто вросли в песок. Мальчик стоял слишком близко. От него пахло патокой.

— Ты боишься, — сказал Оскар. — Это хорошо. Бояться — значит помнить.

Он взял Гуса за руку. Пальцы у него были горячие, как печная заслонка.

И лес начал исчезать.

Гус очнулся от того, что Кора сжимала его запястье.

— Дыши, — говорила она. — Дыши.

Он сел. Комната кружилась. Медальон выпал из его руки и покатился по полу, звеня, как копейка. Гус наклонился, поднял его. Внутри, под стеклом, портрет мальчика был прежним. Но в волосах Оскара, которых он раньше не заметил, белела маленькая заколка. Кажется, в форме полумесяца.

— Что ты видел? — спросила Кора.

— Лес. Дом. Его.

— Что он сказал?

— Что я сплю. И что весь город спит.

Кора отпустила его руку. Поднялась, подошла к окну. Там, за досками, уже проступал серый рассвет.

— Он прав, — тихо сказала она. — Грейвз-Энд спит. Но не как человек. А как зверь перед спячкой. И если его разбудить не по правилам, он проснётся голодным.

— Что за правила?

— Их написали давно. Когда ещё не было ни архива, ни мэрии, ни твоего похоронного бюро.

Она обернулась.

— И одно из правил: нельзя называть своё имя тому, кто приходит из-под земли.

Гус сглотнул.

— Я не называл.

— Но он его узнал.

— Откуда?

Кора посмотрела на медальон в его руке.

— Потому что ты держишь его вещи. Они сказали ему всё.

Они покинули дом до того, как туман поднялся выше окон.

На улице всё ещё было тихо, но тишина уже не казалась враждебной. Она была настороженной, как природа перед первым снегом. Гус шагал впереди, Кора — за ним. Под ногами чавкала глина, пахло яблоками, и этот запах теперь казался не сладким, а приторно-печальным.

— Куда теперь? — спросил Гус.

— В архив. Нужно проверить старые карты подземелий.

— У вас есть такие?

— Не у нас. У Флоры.

— Тогда к Флоре.

Кора остановилась.

— Август.

Он обернулся.

— Ты должен понимать: если Оскар узнал твоё имя, он может позвать тебя снова. В любой момент. Даже когда ты не будешь готов.

— И что мне делать?

— Носить с собой соль. И не откликаться на голос, если услышишь его без меня.

— А если он всё равно придёт?

— Тогда зови меня.

— Как?

— Вслух. Я услышу.

Гус смотрел на неё. В сером утреннем свете Кора была очень бледной, почти прозрачной. Как будто часть её осталась в том доме.

— Ты сама-то в порядке? — спросил он.

— Я демон, Август. Мы не «в порядке». Мы — в процессе.

Она пошла дальше, и он не стал догонять. Просто шёл следом и слушал, как её каблуки отстукивают по мёртвой листве ритм, похожий на тиканье.

Флора Нокс встретила их на пороге, как будто знала, что они придут.

— Опять ты, — сказала она Гусу. — И опять не один.

— Нужны карты, — сказал он.

— Какие?

— Подземные ходы. Гробовая аллея. Всё, что под старым домом номер семь.

Флора долго молчала. Потом отступила в сторону, пропуская их внутрь.

— Сначала чай, — сказала она. — Потом карты.

В доме у Флоры пахло сушёными яблоками, воском и чем-то горьким, как корень цикория. На плите стоял чугунный чайник. Флора разлила отвар по кружкам, не спрашивая, хотят ли они пить.

— Я видела ночью дым, — сказала она, садясь напротив. — Не из труб. Из земли. У старой аллеи.

— Это не мы, — сказал Гус.

— Знаю. Но вы были рядом.

Она отпила. Гус заметил, что кружка у неё была с трещиной, и пар выходил через неё тонкой струйкой, как дыханье.

— Ты хочешь знать, что под домом, — продолжала Флора. — Там нет подземелий. Там корни.

— Корни чего?

— Первой тыквы. Той самой, от которой пошёл контракт.

Гус переглянулся с Корой.

— Мы думали, лист хранится в архиве.

— Лист — да. Но корни — нет. Корни держат город. Они оплетают подвалы, склепы, старые колодцы. И тот, кто хочет закрыть Врата, должен сжечь не лист. А корень.

— Зимний Сторож, — прошептала Кора.

Флора кивнула.

— Он не приходит. Он уже здесь. Всегда был. Просто спит. А теперь ворочается.

Она поднялась, подошла к буфету, достала из-под скатерти свёрток. Развернула. Внутри — пожелтевшая карта, начерченная от руки.

— Это не город, — сказала Флора. — Это то, что под ним.

Гус склонился над картой. Линии переплетались, как вены. В центре, под площадью, была нарисована спираль. От неё в разные стороны расходились ходы. Один из них вёл к его дому. Другой — к дому номер семь. Третий — к архиву.

— Это лабиринт? — спросил он.

— Это дыхание, — ответила Флора. — Город дышит через эти ходы. Если один забить, остальные начнут задыхаться.

— А если поджечь?

— Тогда город умрёт. Не сразу. Сначала он начнёт забывать. Улицы, имена, лица. Потом забудет себя.

Кора встала, подошла к окну. На подоконнике у Флоры стояли банки с сушёными травами. Одна из них, с полынью, была открыта.

— Мы должны спуститься, — сказала она. — Вниз. Пока не поздно.

— Спуститься можно, — сказала Флора. — Выйти — сложнее.

Гус сложил карту, убрал в сумку.

— Значит, найдём того, кто знает выход.

— Таких не осталось.

— Остался, — сказал Гус. — Тот, кто не заметил своей смерти.

Флора и Кора переглянулись.

— Библиотекарь, — произнесла Кора.

Гус кивнул.

— Нам нужен тот, кто всё ещё думает, что он жив.

Библиотекарь жил в старой библиотеке, которая считалась закрытой с 1985 года.

Но Гус знал: по средам и субботам в её окнах загорается свет. Ровно в одиннадцать вечера. На полчаса.

— Это ритуал, — объяснял он Коре, пока они шли через пустой рынок. — Он зажигает лампу, садится у окна и читает. Каждый раз одну и ту же книгу.

— Какую?

— «Анатомию усталости». Кажется, больше ничего у него не осталось.

— А ты откуда знаешь?

— Я гробовщик. К нам стекаются все сплетни. Особенно от тех, кто уже не сплетничает.

Библиотека встретила их запахом старой бумаги и высохшего клея. Двери были заперты, но Кора просто положила ладонь на замок, и тот щёлкнул, как костяшка.

— Не спрашивай, — сказала она.

— Я и не собирался.

Внутри было темно, только в глубине читального зала, у окна, стояла керосиновая лампа. За столом, спиной к ним, сидел старик в сером кардигане. Перед ним лежала книга. Он переворачивал страницы медленно, будто не читал, а пересчитывал.

— Мистер Прайс, — позвал Гус.

Старик не обернулся.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал он. — Садитесь. Только тихо. Она не любит шума.

— Кто?

— Книга.

Гус и Кора сели за соседний стол. Библиотекарь наконец поднял голову. Глаза у него были белые, как у варёной рыбы, но смотрел он точно.

— Вы пришли спросить про то, как умирают города, — сказал он.

— Мы пришли спросить про ходы под землёй.

— Это одно и то же. Город умирает, когда под ним затыкают рот.

Он закрыл книгу. Обложка была гладкой, без названия.

— Я ходил туда, — тихо сказал библиотекарь. — Ещё когда был человеком.

— И что вы видели?

— Коридоры. Тёплые. Стены дышали. Я слышал, как они шепчут имена.

— Имена?

— Всех, кто родился в Грейвз-Энде. И всех, кто здесь умер. У каждого свой звук. Как струна.

Он перевёл белые глаза на Гуса.

— Ваше имя там звучит чаще других. Особенно в последние дни.

— Почему?

— Потому что вы — последний Пайк. А Пайки всегда присматривали за дверью.

Гус почувствовал, как по спине пробежал холод. Кора сидела неподвижно, только пальцы её едва заметно сжались на краю стола.

— Где вход? — спросил Гус.

— Там, где вы не решитесь копать.

— А всё-таки?

Библиотекарь улыбнулся. Улыбка вышла сухой, как старая газета.

— Под вашим же домом, господин Пайк. Вы всегда спали над дверью. Просто не знали.

Гус встал.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я всего лишь прочитал то, что вы уже знали.

Он снова открыл книгу. Страницы были пустыми.

— Идите. Пока туман не сменился дождём.

Они шли обратно молча.

Город менялся. Не внешне — внутренне. Дома стояли те же, но окна их, казалось, следили. Двери были приоткрыты, хотя не было ни ветра, ни движения. Деревья наклонились ниже, будто прислушивались.

— Ты веришь ему? — спросил Гус.

— Библиотекарю? Он не врёт. Он вообще не умеет. Потому и застрял.

— А если под моим домом действительно дверь?

— Тогда придётся открыть.

— А если не открывать?

Кора остановилась. Взяла его за локоть. Развернула к себе.

— Август, ты уже открыл. В ту ночь, когда послушал скрип. Всё остальное — формальность.

Он посмотрел на неё. В её зрачках что-то дрогнуло. Не отражение. Что-то своё, живое.

— Я боюсь, — признался он.

— Значит, ты ещё человек. Это хорошо.

— А если я перестану бояться?

— Тогда будет поздно.

Она отпустила его. Ветер принёс запах дыма. Не от костра. Сладкий, как горелый сахар.

Гус поднял воротник.

— Пойдём. Нам нужно попасть в подвал до темноты.

Похоронное бюро встретило их тишиной и запахом старых свечей.

Гус отпер дверь, пропустил Кору вперёд. В приёмной было холодно, как в склепе. Часы на стене стояли. Стрелка — на восьми. Но теперь под часами, на полу, лежали три каштана. Ровным треугольником.

— Он приходил, — сказала Кора.

— Или оставил, когда мы были у него.

— Нет. В доме этих каштанов не было. Я бы заметила.

Гус наклонился, поднял один. Каштан был тёплым.

— Значит, он здесь, — сказал он.

— Или был.

Они переглянулись.

— В подвал? — спросила Кора.

— В подвал.

Лестница в подвал оказалась на месте. Обычная, деревянная, с девятью ступенями. Гус спускался первым, держа лампу. Свет дрожал, выхватывая из темноты стеллажи, ящики, старую утварь.

Внизу пахло землёй, воском и чем-то ещё. Сладким.

— Свёрток, — прошептал Гус.

Он лежал там же, на полке, под мешковиной. Но теперь бумага на нём была разорвана. Не разрезана, а именно разорвана изнутри.

— Он открылся, — сказала Кора.

— Или его открыли.

Гус снял мешковину. Внутри свёртка, среди бурых обрывков, лежал ключ. Старинный, бронзовый, с бородкой в форме полумесяца.

— Это ключ от той двери, — выдохнула Кора.

— Да. И теперь я знаю, где её искать.

Он поднял ключ. Тот был ледяным, несмотря на тёплый подвал.

— Где? — спросила Кора.

— Там, где каштаны.

Они обернулись одновременно.

В дальнем углу подвала, за старым шкафом, в стене чернел проём. Не было его раньше. Не могло быть.

Из проёма тянуло патокой.

И где-то в глубине, далеко, как эхо в колодце, раздался детский смех.

На этот раз — весёлый.

Глава 5. Те, кто внизу, не спят

Никогда не спускайся в подвал с чужим ключом в кармане. Особенно если ключ тёплый.

— из записной книжки Флоры Нокс

Проём был не просто дырой в стене.