Королевская кровь

— Ты чувствуешь ее, не так ли? — спросил он, и это был не вопрос, а утверждение. — Свою магию. Она рвется из тебя, как дикий зверь из клетки. Она мешает тебе спать, есть, думать. Она отравляет тебя изнутри, медленно, но верно. И ты не знаешь, что с ней делать, как ее успокоить, как заставить ее подчиняться. Ты чувствуешь, как она растет, как она крепнет, и это пугает тебя больше, чем любые угрозы извне.

Элизабет молчала, не в силах произнести ни слова. Он был прав. Абсолютно, убийственно прав. Как он мог знать? Как он мог чувствовать то, что она так тщательно скрывала от всех? Неужели ее магия была настолько очевидна для тех, кто умел видеть? Или это он был настолько проницателен, что мог читать ее, как открытую книгу, не нуждаясь ни в каких дополнительных знаках?

— Я знаю, потому что я сам прошел через это, — продолжал он, отвечая на ее невысказанный вопрос. — Я знаю, каково это — носить в себе силу, которая может уничтожить тебя, если ты потеряешь контроль. Я знаю, каково это — задыхаться в золотой клетке, зная, что у тебя есть крылья, но тебе не позволяют ими пользоваться. Я знаю, каково это — притворяться слабым, когда внутри тебя бушует ураган, способный снести все на своем пути. И я знаю, каково это — ненавидеть свою силу и одновременно не мочь без нее жить.

Он сделал еще один шаг, и теперь он стоял совсем близко к ней, так близко, что она могла различить тонкий запах, исходящий от него — запах дыма, сухих трав и чего-то еще, неуловимого, но будоражащего. Его присутствие подавляло, но в то же время странным образом успокаивало. Она чувствовала, что перед ней стоит не просто могущественный маг, а тот, кто действительно может понять ее, кто не будет смотреть на нее как на бесполезное украшение, как на пешку в чужой игре. И это понимание было для нее важнее любых обещаний.

— Почему вы решили помочь мне? — спросила она, наконец обретая дар речи. — Что вам нужно от меня? В этом мире ничто не делается бескорыстно, и я не настолько наивна, чтобы верить в вашу доброту.

Кайрус посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, словно взвешивая, стоит ли ей говорить правду или лучше ограничиться уклончивым ответом. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение — или на его тень.

— Мне нужна не ты, принцесса, — ответил он наконец. — Мне нужна твоя кровь.

Элизабет отшатнулась, как от удара. Эти слова прозвучали так холодно, так цинично, что на мгновение ей показалось, будто она ослышалась. Кровь. Ее кровь. Та самая королевская кровь, которая делала ее особенной, но которая в то же время была ее проклятием. Неужели он такой же, как все? Неужели он видит в ней лишь носителя этой крови, лишь сосуд для магической субстанции, лишь инструмент для достижения собственных целей?

— Ваша королевская кровь, — продолжал он, не обращая внимания на ее реакцию, — это не просто символ. Это не просто привилегия, данная вам по праву рождения. Это древняя магическая субстанция, которая течет в ваших венах, которая делает вас теми, кто вы есть. Но она же может вас уничтожить. И я не говорю о метафорах, принцесса. Я говорю о реальной, физической угрозе. Ваша кровь — это топливо для вашей магии, но она же может стать ее пожирателем. Она может сжечь вас изнутри, и пепел развеется по ветру, и никто даже не вспомнит, что когда-то была такая принцесса Элизабет.

Он медленно обошел вокруг нее, и его голос продолжал звучать, низкий, гипнотизирующий, проникающий в самое сознание, обволакивающий, как туман.

— Вы, королевские дети, привыкли думать, что ваша кровь защищает вас. Вас учат этому с пеленок. Вам твердят, что ваша кровь — это ваша броня, ваш щит, ваше право на власть. Но это ложь. Здесь, — он обвел рукой окружающий их заброшенный сад, — здесь ваша кровь не защитит вас. Здесь она лишь топливо. И если вы не научитесь контролировать ее, она сожжет вас дотла. Она не будет милосердна, она не будет ждать, пока вы будете готовы. Она уже сейчас пожирает вас, медленно, но неотвратимо.

Элизабет слушала его, и внутри нее поднималась волна гнева, смешанного со страхом. Как он смеет так говорить с ней? Как он смеет обращаться с ней, как с каким-то инструментом, как с сосудом для магической субстанции? Она была принцессой, она была дочерью короля, она была не просто телом с королевской кровью, она была личностью, со своими мыслями, чувствами, мечтами. Но в то же время она не могла не признать, что его слова звучали правдиво, что они резонировали с тем, что она чувствовала внутри себя, с тем, что так долго пыталась игнорировать. Ее кровь действительно была другой. Она действительно чувствовала, как эта кровь горит, как она бурлит, как она требует чего-то, чего Элизабет не могла ей дать.

— Вы говорите так, будто знаете меня, — произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно, хотя внутри все кипело. — Но вы ошибаетесь, если думаете, что я слабая, изнеженная принцесса, которая не может постоять за себя. Я выживала в этом дворце девятнадцать лет, и это чего-то стоит.

— Я знаю, что ты не слабая, — ответил он, и в его голосе не было ни капли насмешки, только усталая уверенность. — Если бы ты была слабой, ты бы уже давно сошла с ума или сгорела бы изнутри. Твоя сила слишком велика для слабых. Она раздавила бы тебя, как пустой орех. Но сила без контроля — это не сила, это проклятие. Это оружие, направленное на владельца. И я здесь, чтобы научить тебя этому контролю. Если ты, конечно, готова заплатить цену.

— Какую цену? — спросила она, хотя уже догадывалась, каким будет ответ. В его глазах было что-то, что подсказывало ей, что ответ ей не понравится.

— Цену боли, принцесса, — ответил он. — Цену страха. Цену крови. Обучение не будет легким. Оно будет жестоким, изнурительным, и в какой-то момент ты возненавидишь меня и захочешь все бросить. Ты будешь проклинать тот день, когда согласилась на эту встречу. Ты будешь умолять меня остановиться. Но если ты выдержишь, если ты пройдешь через все это, ты станешь сильнее, чем когда-либо могла себе представить. Ты перестанешь быть запертой в клетке. Ты станешь свободной.

Он замолчал, давая ей время обдумать его слова. Элизабет стояла, глядя на старый, заросший плющом фонтан, и чувствовала, как ее душа разрывается между страхом и желанием, между стремлением к безопасности и жаждой свободы. Эти два чувства боролись в ней, как два диких зверя, и она не знала, какое из них окажется сильнее.

С одной стороны, она знала, что, согласившись на его предложение, она вступит на опасный путь, с которого может не быть возврата. Она может погибнуть, она может потерять себя, она может стать тем, кем не хотела бы быть. С другой стороны, она знала, что, отказавшись, она обречет себя на вечное заточение в золотой клетке, на медленное угасание, на смерть заживо. Выбор был очевиден, но это не делало его легче. Очевидность выбора не облегчает бремя выбора.

— Хорошо, — наконец произнесла она, и ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Я согласна. Но у меня есть условие.

Кайрус поднял бровь, выражая легкое удивление. Он явно не ожидал, что она будет ставить условия. Это было дерзко, но дерзость была единственным, что у нее оставалось.

— Какое же?

— Вы будете честны со мной, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Никаких игр, никаких недомолвок, никаких тайн. Если я должна рисковать своей жизнью, я хочу знать, ради чего. Я хочу знать, что вы делаете со мной и зачем. Я не позволю вам использовать меня вслепую.

Он выдержал ее взгляд, и на его губах снова появилась та странная, ироничная усмешка. Но в этой усмешке теперь было что-то еще, что-то, похожее на одобрение.

— Хорошо, принцесса, — произнес он. — Я буду честен с тобой. Настолько, насколько это возможно. Но помни: знание — это тоже оружие, и иногда оно ранит сильнее, чем любая магия. Возможно, настанет момент, когда ты пожалеешь о своем условии.

Он протянул ей руку, и Элизабет, поколебавшись лишь мгновение, вложила свою ладонь в его. Его рука была прохладной и сухой, а прикосновение — твердым, уверенным. И в тот момент, когда их кожи соприкоснулись, она почувствовала странный разряд, пробежавший по ее телу, словно электрическая искра. Ее магия внутри встрепенулась, как будто узнав в нем что-то родное, что-то знакомое, что-то, чего она так долго ждала. Это было похоже на узнавание, на встречу двух старых друзей, разлученных много лет назад.

— Начнем с малого, — сказал он, отпуская ее руку. — Твоя магия, как я уже говорил, питается твоей кровью. Но ты не умеешь ею управлять. Ты позволяешь ей течь бесконтрольно, как бурная река, разливающаяся по равнине. А нужно, чтобы она была подобна каналу, направляющему воду туда, куда нужно. Нужно, чтобы ты была не руслом, а инженером, управляющим потоком.

Он указал на старый фонтан, на его пустую, потрескавшуюся чашу.

— Попробуй наполнить ее, — сказал он. — Не водой, а своей силой. Своей магией. Почувствуй ее, ощути, как она течет в твоих венах, как она пульсирует в такт твоему сердцу. А затем направь ее наружу, через ладони, через кончики пальцев. Попробуй придать ей форму, удержать ее. Попробуй сделать так, чтобы она была не диким взрывом, а управляемым потоком.

Элизабет посмотрела на фонтан, затем на свои руки. Она чувствовала магию внутри, чувствовала, как она гудит, как рвется наружу, как нетерпеливый пес, натягивающий поводок. Но попытаться направить ее, придать ей форму, удержать — это было совсем другое. Это было то, чего она никогда не делала, то, чему ее никогда не учили. Все ее обучение сводилось к тому, чтобы подавлять магию, прятать ее, отрицать ее существование. И теперь ей предстояло сделать нечто противоположное, нечто, что шло вразрез со всеми уроками, всеми предостережениями, всеми страхами.

Она глубоко вздохнула, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Она представила себе свою магию как поток света, текущий по ее телу, наполняющий каждую клеточку, каждый нерв, каждую каплю крови. Она почувствовала тепло, разливающееся по рукам, по ладоням, по кончикам пальцев. А затем она открыла глаза и позволила этой силе вырваться наружу.

Результат был катастрофическим. Вместо того чтобы мягко перетечь в чашу фонтана, магия вырвалась из нее диким, неконтролируемым взрывом. Ослепительная вспышка синего света разорвала темноту, разбрасывая в стороны опавшие листья и сухие ветки. Элизабет отбросило назад, и она, не удержавшись на ногах, упала на землю, больно ударившись спиной о каменную плитку дорожки. Перед глазами у нее заплясали огненные круги, а в ушах зазвенело так, будто рядом взорвался колокол. На мгновение ей показалось, что она теряет сознание, что мир вокруг расплывается и исчезает, но она сумела удержаться на грани.

Она лежала на земле, тяжело дыша, и чувствовала, как ее магия внутри бушует, словно разбуженный вулкан. Она была сильнее, чем она думала. Гораздо сильнее. И она была неумолима, беспощадна, готова поглотить ее саму, если она потеряет контроль. Это было то, о чем предупреждал Кайрус. Ее кровь — топливо. И она только что едва не подожгла саму себя. Она почувствовала, как страх сжимает ее горло, как паника поднимается из глубины души, но в то же время она почувствовала и нечто другое — странное, опьяняющее ощущение собственной силы, ощущение того, что она способна на большее, чем ей всегда говорили.

Кайрус стоял неподалеку, не двигаясь, и наблюдал за ней с бесстрастным выражением лица. Он не бросился ей на помощь, не стал читать нотации. Он просто ждал, пока она придет в себя. Его терпение было безграничным, и это пугало.

— Теперь ты понимаешь, — произнес он, когда она, пошатываясь, поднялась на ноги. — Твоя королевская кровь — это не защита. Это бремя. Она может вознести тебя до небес, но она же может сжечь тебя дотла, если ты потеряешь контроль. И ты только что ощутила это на собственной шкуре. Это первое и самое важное твое знание.

Элизабет молчала. Она смотрела на фонтан, на котором не осталось ни единого следа от ее магии, и чувствовала, как внутри нее борются страх и благоговение. Она была напугана, да. Но в то же время она была заворожена. Она впервые увидела свою силу во всей ее мощи, и эта мощь была ошеломляющей. Она была опасной, разрушительной, но в то же время прекрасной, как дикий зверь, готовый покориться лишь тому, кто сумеет его приручить. И в этом зрелище было нечто такое, что заставляло ее сердце биться быстрее.

— Это только начало, — продолжил Кайрус. — Твоя магия будет сопротивляться, будет пытаться поглотить тебя, будет испытывать тебя на прочность. И твоя кровь будет ее главным союзником. Она будет гореть, она будет кипеть, она будет требовать выхода. И ты должна будешь научиться направлять этот огонь, а не позволять ему сжигать тебя. Ты должна будешь научиться быть не жертвой, а госпожой.

Он подошел к ней и остановился напротив.

— Сегодня ты не смогла сделать даже шага, — сказал он. — Но это не поражение, принцесса. Это урок. Цена крови — это боль. Цена свободы — это борьба. И если ты готова платить эту цену, если ты готова бороться, то я научу тебя. Но если ты сдашься при первой же неудаче, если ты решишь, что безопасность золотой клетки предпочтительнее опасности свободы, то лучше скажи мне об этом сейчас, чтобы мы не тратили время друг друга.

Элизабет подняла на него глаза. Ее руки все еще дрожали, а сердце колотилось как бешеное, но внутри нее разгорался огонь упрямства, тот самый огонь, который помогал ей выживать все эти годы в золотой клетке. Она не сдастся. Она не вернется в клетку. Она докажет ему, что она не слабая изнеженная принцесса. Она докажет себе, что она способна на большее. Пусть это будет трудно, пусть это будет больно, пусть это будет страшно — но она пройдет этот путь до конца.

— Я готова, — произнесла она, и в ее голосе не было ни капли сомнения. — Начнем. Немедленно. Я не намерена тратить время на сомнения и страхи. Они у меня были всю жизнь, и я устала от них. Если боль — это цена свободы, я заплачу ее. Всю, без остатка.

Кайрус посмотрел на нее долгим, оценивающим взглядом, и на его губах появилась едва заметная улыбка, на этот раз — без иронии, без насмешки. Это была улыбка человека, который увидел то, что надеялся увидеть.

— Тогда начнем, — произнес он. — Но помни, принцесса: то, что ты почувствовала сейчас, — это лишь малая часть того, что тебе предстоит пережить. Не обманывай себя иллюзиями. Путь, на который ты вступаешь, не имеет конца. Каждая новая ступень будет выше и опаснее предыдущей. Но с каждой ступенью ты будешь становиться сильнее.

Он повернулся и сделал жест, приглашая ее следовать за ним в глубину сада, туда, где деревья стояли еще плотнее, а лунный свет почти не проникал сквозь их кроны. Элизабет, не колеблясь, шагнула за ним, чувствуя, как прохладный ночной воздух касается ее разгоряченного лица. Где-то глубоко внутри нее, под слоями страха и неуверенности, зарождалось нечто новое — робкая, но настойчивая надежда.

Глава 3. Уроки смирения

Прошел ровно месяц с той самой ночи, когда Элизабет впервые встретилась с Кайрусом у старого, полуразрушенного фонтана, увитого плющом и покрытого серебристой паутиной, сверкающей в лунном свете, словно тончайшее кружево. Месяц — тридцать один день и тридцать одна ночь, каждая из которых, казалось, была наполнена до краев болью, страхом и изнурительными тренировками, выматывающими ее до предела, до темных кругов под глазами, до дрожи в руках, до такой всепоглощающей усталости, что она засыпала, едва коснувшись головой подушки, проваливаясь в глубокую, беспокойную тьму, наполненную обрывками заклинаний, и просыпалась с первыми лучами рассвета, чтобы снова, словно заведенный механизм, отправиться в заброшенный сад, ставший для нее одновременно и адом, и убежищем, и местом, где она медленно, мучительно перерождалась.

Эти недели слились для нее в один бесконечный, изматывающий марафон, монотонный и беспощадный, где каждый день был до боли похож на предыдущий, а каждая ночь приносила новые испытания, новые открытия и новые разочарования, которые, словно капли воды, точащие камень, постепенно разрушали ее прежние представления о себе, о магии, о мире. Она больше не помнила, что значит просыпаться отдохнувшей, что значит не чувствовать эту тупую, ноющую боль в каждой мышце, в каждом суставе, в каждом нерве, что значит не ощущать этой постоянной, изматывающей усталости, которая, казалось, пропитала каждую клеточку ее тела, стала частью ее самой, как кровь, текущая по венам, как воздух, наполняющий легкие.

Днем она по-прежнему играла роль принцессы — улыбалась, кланялась, выслушивала бесконечные, утомительные разговоры о браке и политике, о союзах и интригах, о том, какой принц из соседнего королевства был бы наиболее выгодной партией, присутствовала на бесконечных церемониях и приемах, где каждое ее движение, каждый взгляд, каждое слово, каждый жест подвергались тщательному, придирчивому анализу придворных сплетников, которые, словно стервятники, кружили вокруг нее в поисках малейшего признака слабости, малейшего повода для пересудов.

Это было утомительно, унизительно и бессмысленно, эта вечная игра в маски, эта вечная необходимость быть не собой, а тем образом, который от нее ожидали увидеть. Но она научилась скрывать свои истинные чувства за маской вежливого безразличия, научилась улыбаться, когда хотелось кричать, научилась молчать, когда хотелось возражать, научилась быть идеальной принцессой, которой на самом деле не была и быть не хотела.

И все же, несмотря на все это, все ее мысли, все ее стремления, все ее надежды были заняты другим. Она жила от ночи к ночи, от тренировки к тренировке, и эти ночи стали для нее глотком свежего воздуха в удушающей атмосфере дворца, тем единственным временем, когда она могла быть собой, когда она могла сбросить маску и позволить своей истинной сущности вырваться наружу. Только там, в заброшенном саду, под холодным, равнодушным светом звезд, среди заросших травой дорожек и разрушенных статуй, она чувствовала себя по-настоящему живой, по-настоящему собой, по-настоящему свободной.

Только там она не была принцессой, запертой в золотой клетке дворцового этикета. Только там она была просто ученицей, пытающейся постичь тайны магии, которыми она обладала по праву рождения, но которыми так и не научилась управлять.

Кайрус оказался суровым, требовательным учителем, беспощадным в своей прямоте и неумолимым в своих требованиях. Он никогда не хвалил ее, никогда не выражал удовлетворения ее успехами, никогда не позволял ей расслабиться хотя бы на мгновение, хотя бы на секунду, хотя бы на один короткий вздох облегчения. Его метод обучения был безжалостен, лишен каких-либо сантиментов и поблажек, словно он задался целью не просто научить ее магии, но и переломать, переплавить, перековать ее характер.

Каждое ее достижение, каждый ее успех, каждый ее маленький шаг вперед он встречал новым, еще более сложным заданием, которое заставляло ее выходить за пределы своих возможностей, преодолевать себя, снова и снова доказывать, что она способна на большее, что она не сломается, что она выдержит. А каждую ошибку, каждый промах, каждую неудачу он разбирал с такой безжалостной точностью, с таким холодным, клиническим анализом, что у нее порой опускались руки и хотелось все бросить, сдаться, признать свое поражение.

Он не просто указывал на ее промахи — он препарировал их, раскладывал по косточкам, показывал ей, где именно она ошиблась, почему она ошиблась и к каким катастрофическим последствиям могла бы привести эта ошибка в реальном бою, где на кону стояла бы не ее гордость, а ее жизнь. Это было жестоко, это было больно, это было унизительно, но, как она с каждым днем все яснее понимала, это было эффективно.

Она ненавидела его в эти моменты, ненавидела его холодность, его бесстрастность, его неспособность или нежелание проявить хотя бы каплю сочувствия, но в глубине души, в том самом потаенном уголке, где еще жила ее былая гордость, она понимала, что именно такая безжалостность, именно такая суровость ей и нужна, что именно такой учитель может превратить ее из неуклюжей, самоуверенной девчонки в настоящего мага.

Она не сдавалась, не опускала руки, не позволяла себе проявить слабость. Она вцепилась в это обучение, как утопающий хватается за соломинку, как путник в пустыне хватается за последнюю каплю воды, как приговоренный к смерти хватается за последнюю надежду на помилование. Потому что знала, чувствовала каждой клеточкой своего существа: это ее единственный шанс, единственный путь к свободе, к пониманию себя, к обретению контроля над той силой, что бурлила в ее крови, грозя в любой момент вырваться наружу и уничтожить все вокруг, все, что ей дорого, все, что она любит.

Каждый раз, когда ей казалось, что она больше не может, что ее тело вот-вот откажется подчиняться, что ее разум вот-вот взорвется от перенапряжения, что ее воля вот-вот сломается под натиском усталости и отчаяния, она вспоминала тот ужас, тот животный страх, то ощущение полной беспомощности, которое она испытала в ночь своего первого магического выброса, когда ее сила вышла из-под контроля, когда она впервые осознала, насколько она опасна для окружающих. И это воспоминание придавало ей сил, заставляло ее продолжать, заставляло ее снова и снова подниматься с колен и идти вперед.

Она не могла позволить себе быть слабой, не могла позволить себе сдаться, не могла позволить себе остановиться. Слишком многое было поставлено на карту, слишком высока была цена возможного поражения. Ее свобода, ее будущее, ее жизнь, жизни тех, кто мог пострадать от ее неконтролируемой силы, — все это зависело от того, сможет ли она обуздать свой дар, сможет ли она превратить его из проклятия в благословение, сможет ли она стать хозяйкой своей магии, а не ее рабыней.

За этот месяц она многому научилась, и, оглядываясь назад, она сама поражалась тому, какой огромный путь ей удалось пройти. Она больше не позволяла своей магии вырываться наружу бесконтрольными взрывами, которые отбрасывали ее на землю, словно тряпичную куклу, и оставляли после себя выжженные пятна на траве, глубокие кратеры в земле и обугленные ветви деревьев.

Эти первые недели были самыми трудными, самыми болезненными, самыми отчаянными — ее тело не привыкло к таким нагрузкам, ее разум не привык к такой концентрации, ее магия не привыкла к такому контролю. Каждый раз, когда она пыталась удержать энергию, та норовила выскользнуть, разлиться, взорваться, причиняя ей острую, пронзительную боль и оставляя после себя разрушения, которые, казалось, насмехались над ее беспомощностью.

Но постепенно, шаг за шагом, миллиметр за миллиметром, она научилась направлять ее, сдерживать, придавать ей форму, пусть пока и несовершенную, пусть пока и грубую, но уже более управляемую, уже более послушную, уже более податливую ее воле. Это был медленный, мучительный процесс, похожий на укрощение дикого зверя, но прогресс был, и она чувствовала его, ощущала в каждом удачном заклинании, в каждом сдержанном порыве, в каждом мгновении контроля.

Кайрус заставлял ее часами сидеть неподвижно, сосредотачиваясь на ощущении магии внутри, на ее течении, на ее пульсе, который, как она с удивлением обнаружила, действительно бился в такт с ее сердцем, в такт с ее дыханием, в такт с самой жизнью, текущей в ее жилах.

Это были самые трудные часы, самые мучительные, самые изнурительные — сидеть в полной неподвижности, когда все тело требует движения, когда разум мечется от одной мысли к другой, когда кажется, что еще немного, и ты сойдешь с ума от этой монотонности, от этой тишины, от этой неподвижности. Но именно в эти часы, в эти моменты вынужденного покоя, она начала по-настоящему понимать свою магию, чувствовать ее, сливаться с ней, становиться с ней единым целым.

Она обнаружила, что ее сила — это не просто абстрактная энергия, не просто безликая мощь, а нечто живое, дышащее, пульсирующее, имеющее свой характер, свой норов, свои капризы и свои желания. Это было похоже на знакомство с диким зверем, который жил внутри нее, который был частью ее, но при этом оставался отдельным существом, со своей волей, со своими инстинктами, со своими страхами и желаниями. И чтобы управлять этой силой, нужно было сначала понять ее, принять ее, установить с ней связь, найти с ней общий язык, заслужить ее доверие и уважение. Это было похоже на укрощение дикого коня, который мог либо позволить себя оседлать, либо сбросить наездника и растоптать его копытами.

Он заставлял ее повторять одни и те же упражнения снова и снова, до изнеможения, до полного истощения, до тех пор, пока они не становились частью ее самой, пока ее тело не начинало выполнять их инстинктивно, без участия разума, на уровне рефлексов, на уровне мышечной памяти. Бесконечные повторения, бесконечные попытки, бесконечные неудачи — все это было частью его метода, частью его плана по ее перевоспитанию.