Трасса без возврата.Книга вторая

Громов тяжело оперся на край верстака. Металл жалобно скрипнул под его весом.

— Бумага красивая, студент, — глухо произнес старший. — Чья подпись стоит в графе «принял»? Кто пустил эту мочу на склад?

Малой поправил очки. Его голос упал до сухого канцелярского шепота.

— В этом и проблема, Алексей Николаевич. Подпись принимающего принадлежит начальнику участка. Тому самому «эффективному менеджеру».

Воронов громко, скрежещуще расхохотался, ударив кулаком по колену.

— Командиру в чистом пуховике? Так он же, гнида, улетел на первом же борту МЧС! Сделал ручкой и испарился!

Малой жестко провел грязным ногтем по гладкой поверхности распечатки. Царапина осталась на глянцевой бумаге.

— Улетел. Оставив нас отдуваться за двадцать восемь миллионов ущерба. Без его показаний эта выписка — просто кусок макулатуры. Зимин скажет, что водители сами слили идеальную зимнюю соляру «налево» и залили суррогат. Бумага без человека — ничто.

В гараже повисла тяжелая, вязкая тишина, прерываемая только натужным гулом обогревателя. Пламя за решеткой металось, выхватывая из темноты то лицо Малого, то профиль Воронова, то массивную фигуру Громова.

Громов перехватил костыль крупной, покрытой въевшимся мазутом рукой. Батёк сурово прищурился, глядя на мерцающую спираль тепловой пушки. В глубине его глаз, скрытая за веками, ворочалась тяжелая мысль.

— Пиджак улетел, — произнес Громов, чеканя каждый слог. — Но тот, кто физически вливал эту дрянь в наши баки перед рейсом из заправочного пистолета, всё еще сидит здесь. За пультом.

Слова Громова упали в тишину, как тяжелые камни. Малой почувствовал, как в затылке пульсирует мысль: диспетчер. Тот самый Красный, который трясся над каждым литром, который подписал журнал выдачи, который сейчас, наверное, сидит в своей каморке и трясется от страха перед Зиминым. Он был ключом. И он был здесь. В отличие от начальника участка, который сбежал в небо на вертолете МЧС, диспетчер остался на руднике. Запертый в своей конуре, запуганный службой безопасности. И этот страх можно было использовать.

Глава 6. След на снегу

Жесткая, потрескавшаяся от мороза обложка амбарной книги холодила пальцы даже через ткань перчаток.

Малой стоял под тусклым светом дребезжащей люминесцентной лампы. В гараже монотонно выла тепловая пушка. Стажер медленно, с сухим шелестом перелистывал плотные, шершавые страницы старого журнала учета топлива, который он откопал в куче хлама за инструментальным стеллажом.

Бумага под пальцами была шероховатой, въевшаяся в волокна пыль оседала на коже мелкой черной крупой. Малой проводил ногтем по каждой строке, вчитываясь в корявые цифры и размашистые подписи.

Воронов с глухим лязгом бросил на верстак тяжелый разводной ключ.

— Ну что, Пинкертон? — голос механика скрипел, как несмазанная петля. — Нашел чистосердечное признание нашего завгара?

Малой не ответил. Он с силой провел грязным ногтем по строчке с датой их злополучного выезда и резко остановился.

— Смотрите, — голос стажера прозвучал сухо и отрывисто.

Громов тяжело подошел ближе. На каждый его шаг металлический пол отзывался гулким эхом из-за костыля. Крупные, покрытые шрамами пальцы Батька легли на край журнала.

Тонкий, обмороженный палец Малого уперся в графу «Марка ГСМ». Там, где должна была стоять четкая надпись «ДТ-З» (зимнее) или «ДТ-А» (арктическое), зияло грязно-синее, втертое в структуру бумаги пятно.

Но под разводами дешевой шариковой ручки чудом уцелели резкие контуры букв.

— «Летняя», — прочитал Громов. Его обветренное лицо превратилось в камень. — Диспетчер вписал правду. А потом кто-то это старательно затирал.

Воронов хищно оскалился. Его рука рефлекторно сжалась в кулак с таким хрустом суставов, что звук пробился сквозь гул обогревателя. Механик развернулся к выходу, тяжелые ботинки с грохотом ударили по полу.

— Затирал, значит? — механик шагнул к двери. — Я сейчас пойду в диспетчерскую и затру этому гниде лицо об асфальт. Он у меня сам этот журнал сожрет без запивки.

— Стоять! — голос Малого ударил, как хлыст. Резкий, жесткий, он перекрыл и гул пушки, и скрежет шагов Воронова.

Стажер захлопнул книгу. Плотный картон издал звук, похожий на выстрел.

— Бить его бесполезно, Виктор. Диспетчер уже запуган СБ до полусмерти. Зимин держит его на коротком поводке, и он уже дал официальные показания против бригады. Тронете его пальцем — получите 119-ю статью УК: угроза убийством в отношении свидетеля. Зимин только этого и ждет.

Воронов замер у двери. Пальцы его сжимались и разжимались, сжатые кулаки дрожали от напряжения.

— И что ты предлагаешь с этой макулатурой делать? — Воронов развернулся, ткнув жестким пальцем в обложку журнала. — В суд понесешь? Следак тебе этой книжкой по губам поводит. Скажет, ты сам чернила размазал, чтобы алиби состряпать.

Малой поправил очки, сурово перемотанные изолентой. Металл оправы тускло блеснул под дрожащим светом лампы.

— Бумага — это только предлог, — чеканил стажер, вбивая слова в холодный воздух гаража. — Мне нужен человек. Зимин строит дело на том, что мы украли зимнюю соляру и залили суррогат. Если диспетчер публично признается, что выдал нам летнее топливо по прямому приказу начальства, вся их многомиллионная пирамида ущерба рухнет.

Громов тяжело оперся на верстак. Железо под его рукой жалобно скрипнуло, прогибаясь под весом старшего.

— Этот червь не заговорит, студент. У него ипотека и двое детей на материке. Он лучше нас утопит, чем пойдет против конторы.

— Заговорит, — Малой положил ладонь на холодный картон журнала. Жесткая обложка впилась в кожу. — У меня есть рычаг. Статья 238 УК РФ. Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни. Если он выдал летнее топливо в шторм, зная, что мы можем замерзнуть — это не халатность. Это покушение.

Воронов хмыкнул, но в его голосе уже не было прежней агрессии. Механик прошел обратно к верстаку, опустился на перевернутое ведро. Железо жалобно звякнуло под его весом.

— И как ты собираешься его запугать? Ты ж говорил, он уже под колпаком у Зимина.

— Я не буду его пугать, — Малой снял руку с журнала и посмотрел на свои грязные пальцы. Въевшаяся в трещины гаражная грязь казалась черной краской, въевшейся в кожу. — Я объясню ему разницу между увольнением и сроком. Между его детьми, которые будут видеть отца по выходным, и детьми, которые будут видеть его через стекло в колонии. Между статьей 159, где он может пройти свидетелем, и статьей 238, где он станет обвиняемым.

Громов молчал. Его лицо в свете дрожащей лампы казалось высеченным из гранита. Старший смотрел на стажера, и в глубине его глаз мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты уверен, что он сломается?

— Уверен, — Малой сжал челюсти. — У него есть что терять. У нас — нет. Тот, кто готов потерять всё, всегда сильнее того, кто боится потерять хотя бы часть.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Воронов медленно кивнул, глядя на свои грязные руки. Громов хрустнул пальцами, перехватывая костыль.

— Завтра, — Малой спрятал журнал обратно за стеллаж. Картонная обложка глухо стукнула о металлическую полку. — Завтра я поговорю с Красным. Один на один.

Глава 7. Закрытый периметр

Тяжелая железная щеколда лязгнула с таким звуком, будто рудник «Северный» превратился в колонию строгого режима.

Малой дернул на себя холодную ручку двери жилого модуля. Заперто снаружи. Стажер ударил в металл кулаком. Жесть отозвалась глухим, пустым гулом.

Снаружи захрустел снег под тяжелыми берцами охраны.

— Приказ службы безопасности! — глухо донеслось из-за двери. Голос охранника дребезжал сквозь мороз, пробиваясь через щели в металле. — Бригаде Громова покидать модуль запрещено. До выяснения. Пища и вода — по графику, через коменданта.

Воронов сидел на скрипучих нарах. Тяжелый гаечный ключ перекатывался на его ладони, металл сухо щелкал о жесткую ткань ватника при каждом движении. Механик криво усмехнулся, глядя на дверь.

— До выяснения чего, начальник? — крикнул Воронов, не повышая голоса, но так, чтобы слова пробились сквозь железо. — Когда мы тут с голодухи копыта откинем?

— Юридически это незаконное лишение свободы. Статья 127 Уголовного кодекса, — Малой поправил перемотанные синей изолентой очки. Пальцы нащупали острый край пластиковой папки с документами, которую он успел прихватить из гаража. — Внутренний приказ компании не может ограничивать конституционное право на свободу передвижения.

С нар донесся хриплый кашель. Громов приподнялся, опираясь крупными, покрытыми въевшимся мазутом руками о ледяную стену. Его пробитая нога была туго перебинтована. Каждое движение отдавалось тупой пульсирующей болью в бедре, но Батёк не подал виду.

— Твой кодекс, студент, сейчас за этой железной дверью мерзнет, — выдавил Громов. Голос его звучал глухо, с металлическим оттенком, как удар лома о бетон. — Зимин нас изолирует. Режет связи. Чтобы мы не успели поговорить с диспетчером и с мужиками.

За тонкой перегородкой модуля послышался нарастающий гул голосов. Вахтовики, которых они вытащили с того света, собрались у комендатуры. Их голоса пробивались сквозь железо, спрессованные в сплошной шум.

— Какого хера мы сидим без связи?! — прорычал за стеной басовитый голос. Вибрация от крика проходила через металл, отдаваясь в пальцах. — Вертушки отменили! В столовую по пропускам! Это рудник или зона?!

— Это всё из-за Громовских! — визгливо перебил кто-то другой. Голос был высоким, истеричным, он резал слух сквозь гул. — Они технику на миллионы угробили, а мы теперь с ними в одном карцере паримся! Сдайте их СБ, и пусть нас домой отпустят!

Скрежет чужих ботинок по снегу. Ропот нарастал, вплетаясь в гул ветра за стенами. Толпа требовала козлов отпущения.

Малой физически ощутил, как сжимается пространство. Воздух в модуле стал тяжелым, спрессованным. Он давил на барабанные перепонки с той же силой, с какой вода давит на глубине. Каждый вдох отдавался в груди колючей болью. Зимин не просто запер их. Он запустил механизм травли. Голодные, вымотанные холодом люди разорвут их быстрее любого следователя.

Под дверью модуля шурхнула бумага. В щель над порогом скользнул белый прямоугольник, коснувшись промерзшего линолеума сухим шелестом.

Малой опустился на колени. Промерзший пол обжег колени через тонкую ткань штанов. Он стер пальцами ледяную крошку с линолеума и поднял лист. Острая кромка плотной бумаги резанула по коже.

Это был официальный бланк. Сухой хруст листа в абсолютной тишине модуля казался оглушительным. Бумага была ледяной, она холодила пальцы, въевшиеся в волокна чернила пахли типографской краской, оседающей на языке горьким привкусом.

— Что там, теоретик? — Воронов перестал подкидывать ключ. Металл замер в его ладони.

— Постановление о расторжении вахтовых контрактов в одностороннем порядке, — голос Малого стал жестким, как наждак. Он вчитывался в строчки, и каждое слово впивалось в сознание ледяной иглой. — Зимин лишил нас статуса сотрудников. С этой минуты мы находимся на территории рудника незаконно.

Воронов резко встал с нар. Деревянные доски жалобно скрипнули под его весом. Механик сделал два шага к двери, сжимая ключ в кулаке.

— Твою мать... — выдохнул Воронов. — Он нас выкинул? Просто выкинул за ворота?

— Хуже, — Громов поднял голову. Его глаза в полумраке модуля блеснули холодным огнем. — Если мы теперь не сотрудники, нас можно вывезти в тайгу и оставить там без оформления. Никаких протоколов. Никаких расследований. Просто исчезновение трех мужиков в буране.

В дверь модуля с чудовищной силой ударили чем-то тяжелым. Металл прогнулся, издав протяжный, скрежещущий стон. Звук удара прокатился по модулю, заставив дребезжать жестяные кружки на столе. Еще один удар — и щеколда содрогнулась, готовая сорваться с петель.

Малой смотрел на дверь. Прогибающийся металл. Осыпающаяся краска. И за этим железом — озверевшая толпа, готовая разорвать их в клочья, потому что так сказал Зимин.

Стажер сжал пальцы на ледяной бумаге так, что она хрустнула. Внутри поднималась холодная, расчетливая ярость. У него больше не было ни статуса сотрудника, ни защиты закона, ни времени. Была только эта ночь и железная дверь, которая могла рухнуть в любую секунду.

Глава 8. Показания фельдшера

Пластиковый стул в импровизированной допросной скрипел под весом щуплого фельдшера. Того самого, который пару дней назад собирался отпилить Громову ногу хирургической ножовкой.

Напротив сидел следователь СБ Зимин. На нем была безупречно выглаженная, хрустящая светло-серая рубашка. Его гладкая, розовая кожа дико контрастировала с обветренными, промерзшими физиономиями вахтовиков. В абсолютной тишине комнаты раздавался лишь раздражающий, монотонный щелчок металлической кнопки его авторучки по лакированному столу.

Зимин допрашивал фельдшера, который хотел ампутировать ногу Громову. Острый шелест плотной бумаги резал по ушам.

— В протоколе записано с ваших слов, — ровным, немигающим взглядом Зимин смотрел сквозь безупречно чистые линзы дорогих очков. — Вы утверждаете, что Воронов спас его, заткнув рану ветошью и спиртом, но техника была убита.

Следователь наклонился вперед, опираясь тонкими, бескровными пальцами с аккуратно подстриженными ногтями о край стола.

— То есть вы подтверждаете, что ампутация была необходима, а они рискнули? — надавил Зимин.

Фельдшер заколебался. Он затравленно посмотрел на свои дрожащие руки. Пальцы нервно теребили край застиранного халата. Одно слово «да» — и он спасет свою должность, утопив бригаду за незаконное врачевание, повлекшее риск смерти.

Малой медленно поправил на переносице прямоугольные очки, намертво перемотанные куском синей изоленты. Его сбитые в кровь пальцы нащупали острую кромку столешницы. Пластик под пальцами был ледяным, он холодил кожу, отдаваясь в костяшках тупой болью.

— Статья 39 Уголовного кодекса Российской Федерации. Крайняя необходимость, — голос стажера прозвучал сухо и жестко, как лязг затвора. — Причинение вреда для устранения опасности, непосредственно угрожающей личности. Опасность не могла быть устранена иными средствами, так как ампулы с лидокаином лопнули от мороза еще вчера.

Авторучка Зимина перестала щелкать. Тонкие пальцы замерли над столом.

— Вы забываетесь, Петров, — холодно процедил следователь. — Медицинский регламент был грубо нарушен. Риск сепсиса...

— Риск смерти от болевого шока при ампутации тупой ножовкой на живую составлял сто процентов, — отрезал Малой, подавшись вперед. Локти с силой вдавились в столешницу, вес тела перенесся на руки. — Действия бригады были соразмерны угрозе. Ваша попытка квалифицировать это как умышленное причинение вреда рассыплется на первом же слушании.

Зимин аккуратно, кончиками пальцев придвинул распечатку показаний. Глянцевая бумага с сухим шорохом скользнула по ледяному пластику столешницы.

— Читайте внимательно, Петров. Ваш же медик черным по белому фиксирует: «Техника была убита».

Малой вцепился взглядом в ровные строчки. Острая кромка стола больно врезалась в ребра.

— Он имеет в виду технику соблюдения санитарных норм, — отчеканил стажер, сурово поправляя намертво замотанные синей изолентой очки. Пластик дужки больно вдавился в кожу за ухом. — В ветхой железной «бочке» при минус десяти градусах стерильность невозможна.

— Он имеет в виду кустарную вивисекцию, — Зимин снова щелкнул кнопкой авторучки. Монотонный металлический звук гулким эхом ударил в абсолютную тишину. — Заливать открытую рану техническим спиртом и намертво бинтовать ветошью — это преступная халатность.

Стул жалобно скрипнул. Щуплый фельдшер с впалыми щеками нервно втянул голову в плечи, избегая взгляда стажера.

— Если бы Воронов не стянул порванные сосуды, Батёк умер бы от потери крови, — голос Малого стал жестким, как наждак. Он вбивал слова в пространство допросной, не оставляя фельдшеру места для маневра. — Ваш эскулап собирался пилить живую кость ножовкой, потому что ампулы с обезболивающим замерзли и лопнули.

— Протокол обязывает стабилизировать пациента и ждать эвакуации, — бесстрастно парировал следователь, глядя сквозь безупречно чистые линзы своих дорогих очков.

— Эвакуации на чем?! — Малой с силой ударил кулаком по столу. Тонкий пластик отозвался пустым гулом. Вибрация от удара прошла по рукам, отдаваясь в плечах. — Дежурный бульдозер рудника замерз, гидравлику прихватило намертво, цилиндры встали как бетонные. Спутниковый интернет отключили за неуплату, контора копейку сберегла! «Техника убита» — это в первую очередь про ваши мертвые трактора!

Зимин перестал щелкать ручкой. Его тонкие, бескровные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями медленно легли на идеальную кожаную папку. Гладкая, розовая кожа лица следователя не дрогнула, но под ней, скрытая от посторонних глаз, пульсировала холодная, расчетливая мысль.

— Пока свободны, — следователь нахмурился, откинувшись на спинку стула. Пластик кресла жалобно скрипнул. — Завтра продолжим.

Малой медленно поднялся. Пластиковый стул с протяжным звуком отодвинулся назад. Он посмотрел на фельдшера. Тот сидел, вжав голову в плечи, и не поднимал глаз. Сломанный человек. Запуганный. Готовый подписать что угодно, лишь бы его оставили в покое.

Стажер развернулся и пошел к выходу. Тяжелые ботинки с глухим стуком ударяли по линолеуму. За его спиной щелкнула авторучка Зимина — снова. И этот звук, монотонный, раздражающий, преследовал его до самой двери.