«Там, где горели свечи»

— И что ты предлагаешь? — спросила Эмили.

Майя улыбнулась. Это была та самая улыбка, которая появлялась у неё перед тем, как она предлагала что-то совершенно безумное.

— Я предлагаю подняться на третий этаж и увидеть всё своими глазами. Сегодня вечером. Вы со мной?

Дэн отложил книгу и посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось всё: любовь, тревога, раздражение и покорность судьбе.

— Ты же знаешь, что я тебя одну не отпущу, — сказал он.

— Знаю. Поэтому ты идёшь со мной. — Майя повернулась к Эмили. — А ты?

Эмили колебалась. Что-то внутри неё кричало: не ходи. Не приближайся к этому месту. Держись подальше. Но был и другой голос — тише, настойчивее, древнее. Он говорил: иди. Ты должна. Ты всегда должна была туда прийти. Этот голос звучал как эхо — как будто доносился из глубины времени, из самого её детства, из снов, которые она не могла вспомнить.

— Ладно, — сказала она. — Я с вами.

Теперь, стоя у школьных ворот, она проклинала это решение. Проклинала медленный автобус. Проклинала дождь, который снова начинал накрапывать. Проклинала Майю с её неутолимым любопытством и Дэна, который не смог её отговорить. Проклинала себя — за нерешительность, за опоздание, за то, что вообще согласилась.

Школа возвышалась над ней — тёмная, безмолвная, как спящий зверь. Единственный фонарь у входа мигал, и в его дрожащем оранжевом свете мокрый асфальт блестел, как поверхность тёмной воды.

— Майя! — позвала Эмили. Её голос прозвучал слишком громко, слишком одиноко. — Дэн!

Тишина. Только ветер шумел в кронах старых дубов, растущих по периметру школьного двора. Где-то вдалеке, на побережье, гудел маяк — низкий, протяжный звук, от которого становилось ещё более одиноко.

Эмили обошла здание. Все двери были заперты. Она проверила западный вход — тот самый, о котором они договаривались. Заперто. Главный вход. Заперто. Чёрный ход у спортзала. Заперто. Окна первого этажа были тёмными и неприступными.

Она достала телефон и набрала Майю. Длинные гудки — один, два, три, — а потом щелчок и голосовая почта. «Привет, это Майя. Меня нет на связи, но вы знаете, что делать». Короткий гудок.

Эмили набрала Дэна. Та же картина. «Абонент временно недоступен».

Тревога, которая до этого была просто фоном, теперь начала прорастать внутрь, как ледяное растение, запускающее корни в грудную клетку. «Они не пришли, — сказала она себе. — Это была шутка. Или они передумали. Или Майя, вечно забывающая о времени, просто ещё в пути. Они сейчас сидят в кофейне у порта, пьют горячий шоколад и смеются над тем, как новенькая потащилась ночью к школе».

Она почти убедила себя в этом. Почти.

И тут она услышала стук.

Тихий, ритмичный, настойчивый. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Он доносился изнутри здания. Откуда-то сверху. С третьего этажа.

Эмили замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, гулко, болезненно. Она прижалась лицом к холодному стеклу двери и заглянула в темноту холла.

Там кто-то стоял.

Тень. Фигура. Неподвижная, как статуя. Эмили не могла разглядеть лица, но видела силуэт — хрупкий, невысокий, девичий. И она знала — не умом, а каким-то древним, животным знанием, — что эта фигура смотрит прямо на неё.

Эмили отдёрнулась от стекла. Часто задышала, прижав ладонь к груди. «Это просто воображение. Игра теней. Усталость. Нервы».

Она заставила себя посмотреть снова.

Холл был пуст.

Только темнота и пыльное стекло. И её собственное отражение — бледное, испуганное.

Но стук продолжался. Настойчивый, ритмичный. Словно кто-то бил кулаком в дверь. Или в стену своей тюрьмы.

Эмили развернулась и быстрым шагом пошла к остановке. Она не оглядывалась. Ей казалось, что если она оглянется, то увидит что-то, чего видеть не должна. Что-то, что изменит всё.

Ночью ей приснился сон.

Она стояла в длинном коридоре. Стены были светлыми, но неестественно чистыми — как в больнице, где всё стерильно до жути. Вдоль стен, прямо на полу, горели свечи. Десятки, а может, и сотни. Их дрожащее пламя отбрасывало на стены причудливые тени. Пахло гарью, воском, старыми книгами. Где-то вдалеке раздавался мерный, ритмичный стук. Тук-тук. Тук-тук.

В конце коридора стояла девочка.

Тёмные волосы до плеч. Простое школьное платье с белым воротничком — такое носили в середине прошлого века. Лицо бледное, почти прозрачное, а глаза — тёмные, глубокие, невероятно грустные. Она смотрела на Эмили, не мигая.

— Ты опоздала, — сказала она. Голос был тихим, но эхом отразился от каждой стены.

— Что? — спросила Эмили.

— Вчера. Ты опоздала на двадцать три минуты. Они вошли без тебя.

— Кто ты? Откуда ты знаешь?

Девочка сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, почти невесомыми, как у отражения в воде.

— Ты знаешь, кто я. Ты просто забыла. Все забывают, когда уходят отсюда. Но ты вернулась.

— Я тебя не знаю. Я никогда тебя не видела.

— Видела. Ты всегда знала. С самого начала. — Девочка протянула руку. — Ты должна вспомнить. Должна понять, почему ты здесь. Почему ты вернулась именно сейчас.

— О чём ты говоришь? Какое «вернулась»? Я никогда не была в Уайт-Рок до этого месяца!

— Была. — В глазах девочки мелькнула тень. — Давно. Очень давно. Ещё до того, как всё началось. Ты — ключ. Ты всегда была ключом. И если ты не откроешь дверь, они останутся здесь навсегда.

— Кто «они»? Майя и Дэн? Они живы?

Вместо ответа девочка снова протянула руку — ближе, почти касаясь пальцев Эмили.

— Иди за мной. Я покажу тебе. Я покажу тебе всё, что ты потеряла.

Эмили потянулась к ней. Но в тот момент, когда их пальцы почти соприкоснулись, коридор наполнился дымом — густым, чёрным, удушливым.

Свечи погасли одна за другой, погружая пространство во тьму. Где-то вдалеке раздался крик — женский, полный невыносимой боли.

И Эмили проснулась.

Она лежала на спине, глядя в потолок с его трещинами, и сердце колотилось где-то в горле. Футболка прилипла к спине от пота. За окном занимался серый, пасмурный рассвет. Волны с шумом разбивались о скалы у подножия города.

Часы на тумбочке показывали 6:47.

Эмили села на кровати и обхватила колени руками. Сон был ярче, чем любой другой сон в её жизни. Реальнее. Она всё ещё чувствовала запах гари. Всё ещё видела перед глазами лицо девочки — бледное, с грустными глазами и складкой между бровей.

«Ты — ключ. Ты всегда была ключом».

Что это значило? И почему лицо девочки казалось таким знакомым, таким родным, будто Эмили знала её всегда — всю жизнь и даже дольше?

Ответов не было. Было только гнетущее предчувствие, что случилось непоправимое.

В класс она вошла за минуту до звонка. Парта Майи, та, что у окна, пустовала. Место Дэна позади — тоже.

Эмили села на своё место, достала учебник истории и попыталась сосредоточиться на уроке. Миссис Грин рассказывала о Гражданской войне — о битве при Геттисберге, о генерале Ли, о тысячах погибших, — но слова пролетали мимо, не оставляя следа. Эмили смотрела на пустую парту Майи, на нетронутый учебник, на ручку с обгрызенным колпачком, которую Майя всегда грызла во время контрольных, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая пустота.

На втором уроке они не появились. На третьем — тоже.

На большой перемене Эмили вышла в коридор и сразу всё поняла по лицам. Воздух был пропитан тревогой — тем особенным, почти осязаемым напряжением, которое бывает перед грозой, когда воздух становится плотным и электрическим. Ученики сбивались в группки, шептались, бросали друг на друга испуганные взгляды. Учителя выглядели бледными, взволнованными. У кабинета директора стояли двое полицейских.

— Что случилось? — спросила Эмили у пробегающего мимо парня из параллельного класса. Это был Марк, редактор школьной газеты, вечно всё знающий раньше всех.

— Ты не слышала? — Он посмотрел на неё с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда они становятся обладателями страшной, но интересной новости. — Майя Харрис и Дэн Купер пропали. Со вчерашнего вечера. Они ушли из дома, сказали родителям, что идут в библиотеку, и не вернулись. Телефоны отключены. Местоположение не определяется. Полиция прочёсывает город.

— Прочёсывает город, — повторила Эмили.

— Ну да. Парки, побережье, старый порт. Они думают, что они могли просто... ну, сбежать на пару дней. Или что-то случилось.

Эмили молчала. Она знала, что они не в парке. Не на побережье. Не в старом порту.

Они на третьем этаже.

Ноги сами понесли её к кабинету директора.

Кабинет был полон. За дубовым столом сидел директор Уоллес — грузный мужчина за шестьдесят, с редеющими седыми волосами, зачёсанными назад, и очками в толстой роговой оправе, которые он то и дело поправлял нервным жестом. Эмили видела его раньше — в первый день, когда мать привела её записываться в школу. Тогда он показался ей спокойным, добродушным, даже скучным. Сейчас он выглядел как человек, не спавший несколько ночей: под глазами залегли тёмные круги, щетина на подбородке, рубашка помята.

Напротив него сидела мать Майи — рыжеволосая женщина с опухшими от слёз глазами, прижимающая к лицу скомканный платок. Рядом — отец Дэна, высокий темноволосый мужчина с таким же спокойным и сдержанным лицом, как у сына. Он не плакал — просто сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и смотрел в одну точку.

Полицейский — молодой, с короткой стрижкой и серьёзным лицом — стоял у окна с планшетом и что-то записывал.

— Мисс, — начал Уоллес, поднимая голову, и его голос прозвучал устало, но твёрдо, — у нас закрытая встреча. Если у вас срочное дело, пожалуйста, подождите в коридоре.

— Они пошли на третий этаж, — сказала Эмили.

В кабинете повисла тишина. Такая глубокая и абсолютная, что Эмили услышала, как тикают часы на стене — старые механические часы в деревянном корпусе, мерно отсчитывающие секунды. Как ветер шуршит листьями за окном. Как мать Майи перестала дышать.

— Что, простите? — Уоллес слегка наклонил голову. Его лицо на мгновение дрогнуло — что-то промелькнуло в глазах, похожее на панику, — но тут же исчезло. — Что значит «на третий этаж»?

— Майя и Дэн, — сказала Эмили, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Вчера вечером. Мы договорились встретиться у западного входа в восемь. Я опоздала. Когда я приехала, их уже не было.

— Почему вы думаете, что они пошли на третий этаж? — спросил полицейский.

— Потому что Майя планировала это несколько дней. Она была одержима этой идеей. Она читала старые газеты в библиотеке, рылась в городском архиве. Она нашла статьи о пожаре 1963 года. О том, что погибла ученица — Элис Бернс. И о том, что после пожара люди начали пропадать.

Уоллес медленно снял очки и начал их протирать.

— Это очень старая история, — сказал он. — И очень запутанная. Ваша подруга, вероятно, начиталась городских легенд...

— Майя не верила в легенды, — перебила Эмили. — Она верила в факты. И она их нашла. Медицинский отчёт о беременности Элис Бернс. Заметку о школьном театре, где Элис играла с парнем по имени Джеймс Морган. Некролог вашего отца — Эдварда Уоллеса, который покончил с собой через год после пожара.

При упоминании отца Уоллес замер. Его пальцы, державшие очки, побелели.

— И что же, по мнению вашей подруги, всё это значит? — спросил он тихо.

— Что ваш отец был причастен к смерти Элис. Что он запер её в аудитории.

— Это ложь.

— Майя нашла доказательства. Она сказала, что читала дневник.

Вот теперь Уоллес изменился в лице. Не просто побледнел — он словно окаменел.

— Дневник? — переспросил он.

— Дневник вашего отца. Майя сказала, что нашла его в архиве.

— Это невозможно. — Голос Уоллеса прозвучал глухо. — Дневник моего отца никогда не был в городском архиве. Он хранится... хранился...

Он осёкся. Полицейский переводил взгляд с него на Эмили.

— Мистер Уоллес, — сказал он, — если существуют документы, которые могут помочь следствию, я обязан с ними ознакомиться.

— Мне нужно поговорить с мисс Харт наедине, — сказал Уоллес. — Пять минут. Это личное. Семейное.

Полицейский нахмурился.

— Если вы скрываете информацию...

— Я ничего не скрываю от полиции! — Уоллес почти выкрикнул это. — Но это касается моего отца. Дайте мне пять минут. Пожалуйста.

Полицейский помедлил. Потом кивнул.

— Пять минут. Мы будем в коридоре.

Родители поднялись. Мать Майи всхлипнула. Отец Дэна бросил на Эмили долгий взгляд — в нём была надежда и страх пополам. Дверь закрылась.

Эмили и Уоллес остались вдвоём.

— Откуда она его читала? — спросил он. Его голос был тихим, почти шёпотом.

Эмили решила, что врать дальше нет смысла.

— Она не читала, — призналась она. — Она строила догадки на основе того, что нашла в архиве. А про дневник... я слышала обрывок разговора моей мамы с коллегой. Они упоминали какие-то «бумаги Уоллеса». Я блефовала.

Уоллес долго смотрел на неё. Потом издал короткий, горький смешок.

— Блеф. Вы блефовали — и попали в точку.

— Значит, дневник существует.

— Да. — Он встал и подошёл к книжному шкафу. Достал ключ, открыл маленький сейф за картиной. — Дневник существует. Как и всё, о чём догадывалась ваша подруга.

Он извлёк синюю папку, перевязанную пожелтевшей шёлковой лентой, и положил её на стол.

— Мой отец, Эдвард Уоллес, был одержим Элис Бернс. Он любил её — если это можно назвать любовью. Когда она отвергла его, когда она сказала, что любит Джеймса и ждёт от него ребёнка, он запер её в аудитории. Просто чтобы напугать. Но начался пожар. — Уоллес помолчал. — В дневнике он пишет, что это была не случайность. Что на третьем этаже было что-то тёмное — и его ярость разбудила это.

— И ваш отец покончил с собой.

— Да. В 1964-м. Мне было шесть лет. Я почти не помню его — только смутные образы. Высокий мужчина, который пахнет табаком. Который читает мне книгу перед сном. — Уоллес потёр лоб. — Я нашёл дневник только в 1985-м, когда разбирал вещи матери после её смерти. Она хранила его на чердаке, никому не показывала. Я прочитал — и мой мир рухнул.

— И тогда вы закрыли третий этаж.

— Да. Я стал директором в 1987-м. Первое, что я сделал, — повесил усиленный замок. Но к тому времени люди уже пропадали. — Он открыл папку и показал газетные вырезки. — Вот, смотрите. Это не почерк моего отца. Это мой почерк. Я собирал всё, что мог найти: газеты, полицейские отчёты. 1965 год — учитель биологии Дуглас Арнольд. 1971-й — двое учеников, Роберт Миллс и Сьюзан Паркер. 1983-й — ночной сторож Генри Уоткинс. Четыре человека.

— Они все пропали на третьем этаже?

— Да. Кроме Арнольда — он, по крайней мере, вернулся однажды. Его видели в городе через несколько дней после исчезновения. Он был дезориентирован, никого не узнавал, а потом исчез снова. — Уоллес перевернул страницу. — Мой отец не знал их имён. Он умер за год до первого исчезновения. Но он предвидел это. Он писал: «Этаж не остановится. Он будет забирать всех, кто войдёт. Цикл запущен».

— Цикл? — переспросила Эмили.

— Тридцать шесть лет. — Уоллес посмотрел на неё. — Отец вычислил это каким-то образом. Может быть, по старым архивам — школа стоит на этом месте с 1870-х, до неё здесь была церковь, а до церкви — что-то ещё. Каждые тридцать шесть лет здесь происходило что-то... странное. Пожары. Исчезновения. Смерти. Отец считал, что это место проклято, а его поступок — запирание Элис — пробудил это проклятие окончательно.

— Первый цикл закончился в 1999-м, — сказала Эмили. — А сейчас начинается второй.

— Да. — Уоллес закрыл папку. — И ваши друзья там. У нас мало времени.

— Мы должны их вытащить.

— Мы? — Уоллес поднял брови.

— Вы и я. Сегодня ночью.

— Это опасно. Вы слышали, что я сказал: никто не возвращался. Никто, кроме Арнольда, но он вернулся... другим.

— И поэтому вы пойдёте со мной, — сказала Эмили. — Вы знаете это место лучше, чем кто-либо. Вы знаете дневник. Вы знаете историю. И вы знаете, что должны это сделать.

Уоллес долго смотрел на неё.

— Вы необычная девушка, мисс Харт, — сказал он наконец.

— Я просто хочу вернуть своих друзей.

— Хорошо. — Он встал. — Сегодня в десять вечера. У западного входа. Возьмите фонарик и тёплую одежду. И никому не говорите.

Эмили кивнула и направилась к двери.

— Мисс Харт, — окликнул он её. — Есть ещё кое-что.

Она обернулась.

— В дневнике отец писал о ребёнке. О ребёнке Элис. В отчёте о пожаре сказано, что найдено только одно тело. Но отец был уверен, что ребёнок выжил. — Уоллес посмотрел ей прямо в глаза. — Он не знал, что с ним случилось. Но он верил, что однажды этот ребёнок — или его потомок — вернётся. Что цикл можно разорвать только так.

— Почему вы говорите мне это?

— Пото