Фильтр Власти

Начать разрушение институтов проще всего с тех, что непосредственно связаны с контролем над информацией и формированием общественного мнения. Именно здесь лидер находит своих главных врагов и одновременно самых полезных союзников. Независимая пресса создана веками борьбы за свободу слова и служит главным стражем демократии: она способна выявлять злоупотребления властью и информировать о них общественность. Она оказывается под систематическим давлением, которое принимает самые разные формы — от экономического удушения через лишение рекламных контрактов до прямого запугивания журналистов и физической расправы над наиболее несговорчивыми. На смену независимым изданиям приходят лояльные медиа. Они публикуют только угодные власти новости и превращают своих читателей в пассивных потребителей пропаганды, неспособных отличить факты от вымысла и критически оценивать происходящее. Постепенно граница между реальностью и вымыслом стирается. Общество начинает жить в параллельной вселенной, где победы становятся поражениями, поражения — победами, а любые альтернативные точки зрения объявляются враждебными и подлежащими искоренению.

Параллельно с контролем над информацией идёт разрушение судебной системы. В любом правовом государстве суд является главным арбитром в спорах между властью и гражданами и должен гарантировать, что даже самый высокопоставленный чиновник не может нарушать закон безнаказанно. Деструктивный лидер понимает: независимый суд — его главный противник, потому что только суд может объявить его действия незаконными и привлечь к ответственности. И потому он начинает постепенно подчинять судебную систему себе: назначает на ключевые должности лояльных судей, меняет ограничивающие его власть законы, создаёт параллельные судебные инстанции, которые действуют по его указанию и выносят нужные ему решения. В результате суд перестаёт быть защитником прав граждан и превращается в инструмент подавления оппозиции — в машину для производства приговоров, которые утверждают волю власти и наказывают любого, кто осмеливается ей перечить, даже если он действует в полном соответствии с буквой и духом закона. Граждане, когда-то верившие, что могут найти защиту в суде, теперь понимают: суд на стороне тех, кто его контролирует. И теряют последнюю надежду на справедливость, не зависящую от прихоти правителя.

Разрушение парламента и других представительных органов — третий и, возможно, наиболее зримый этап процесса. Именно здесь деструктивный лидер сталкивается с самым организованным сопротивлением и должен проявить наибольшую изобретательность, чтобы его сломить. Первым шагом обычно становится лишение парламента законодательных полномочий: в условиях кризиса, объясняют нам, требуется быстрое и решительное действие, которое медленная и обременительная парламентская процедура обеспечить не может. За этим следуют чистки. Наиболее независимые и принципиальные депутаты либо арестовываются, либо лишаются мандатов под надуманными предлогами, либо запугиваются до такой степени, что теряют способность к сопротивлению и превращаются в послушных утверждателей любых решений исполнительной власти. На месте старого парламента, который был ареной дискуссий и столкновения точек зрения, возникает новый орган. Он может называться как угодно — «национальное собрание», «народный совет», — но по сути это лишь декорация, призванная создавать видимость легитимности для решений, принятых единолично лидером или его ближайшим окружением.

Особенно показательно, как деструктивный лидер действует против институтов, созданных для защиты прав человека, — продукта многовекового развития демократической мысли. Правозащитные организации в нормальных условиях служат голосом тех, кто не может защитить себя сам, и выполняют важнейшую функцию социального мониторинга. Их объявляют «иностранными агентами» или «врагами народа», их деятельность ограничивают, их руководителей преследуют. Постепенно они теряют способность выполнять свои функции, а затем и сам смысл существования. Профсоюзы, созданные для защиты прав трудящихся и в некоторых странах бывшие важным элементом политической системы, либо подчиняются власти и превращаются в её придаток, либо подавляются и перестают существовать как независимые организации. Университеты и академические институты, бывшие оплотом свободной мысли и независимого исследования, оказываются под жёстким идеологическим контролем. Любое исследование, способное поставить под сомнение официальную доктрину, запрещается или лишается финансирования. А учёные, отказывающиеся подчиняться новым правилам, вынуждены покидать страну или отрекаться от своих убеждений ради сохранения должности.

Все эти процессы, взятые вместе, и создают то состояние институционального вакуума, о котором я говорил в начале главы. Оно характеризуется полным отсутствием сдержек и противовесов, ограничивающих власть лидера. В этом вакууме лидер становится единственным источником всех решений, единственным арбитром всех споров, единственным толкователем всех законов. Его воля, какой бы произвольной и изменчивой она ни была, становится высшим законом, которому должны подчиняться все граждане и все институты, независимо от их статуса и полномочий. Даже самые простые процедуры — выборы, бюджетный процесс, назначение на должности — перестают быть предметом общественного контроля. Они превращаются в инструменты манипуляции, служащие укреплению власти лидера и устранению его противников, а не выражению воли народа или обеспечению эффективного управления.

Но самое опасное в институциональном вакууме не то, что он позволяет деструктивному лидеру творить произвол. Самое опасное — что он разрушает саму способность общества к самоорганизации и сопротивлению. Когда все институты, которые могли бы служить опорой для оппозиции, разрушены или подчинены, когда суд не может защитить права граждан, пресса — информировать общественность, парламент — контролировать исполнительную власть, а профсоюзы и правозащитные организации — защищать своих членов, общество оказывается атомизированным. У него не остаётся структур, на которые можно было бы опереться в борьбе за свои права и свободы. Каждый человек остаётся один на один с машиной власти, которая обладает неограниченными ресурсами и не связана никакими правилами. Эта асимметрия делает любую форму сопротивления практически невозможной: тот, кто попытается выступить против власти, рискует не только свободой, но и жизнью, и при этом не имеет никакой гарантии, что его усилия приведут к чему-то большему, чем личная трагедия.

Если не остановить этот процесс на ранних стадиях, он становится необратимым. Созданный им вакуум начинает жить собственной жизнью и воспроизводить себя через механизмы, которые уже не зависят от воли отдельных людей — включая волю самого лидера, всё больше становящегося заложником созданной им системы. Бюрократия, созданная для выполнения его распоряжений, быстро превращается в самостоятельную силу со своими интересами. Она стремится сохранить свой статус и привилегии, даже если это противоречит желаниям лидера. Пропагандистская машина, задуманная как инструмент манипуляции общественным мнением, начинает искажать восприятие даже самого лидера: его окружение перестаёт сообщать правдивые данные о положении дел в стране, опасаясь гнева и предпочитая говорить то, что он хочет услышать. В этом замкнутом круге, где никто не говорит правды и никто её не слышит, принимаются решения с катастрофическими последствиями для всей страны. Отменить их невозможно: для этого пришлось бы признать ошибочность предыдущих решений, а значит — признать некомпетентность или нечестность тех, кто их принимал.

Для нас, проектирующих фильтр власти, анализ институционального вакуума даёт несколько критически важных уроков. Во-первых, фильтр не может ограничиваться проверкой кандидатов на этапе прихода к власти. Он должен включать механизмы постоянного мониторинга и раннего предупреждения, фиксирующие попытки лидера разрушать институты и создавать собственный аппарат контроля. Во-вторых, нужны институциональные структуры, максимально устойчивые к захвату, с автономными источниками легитимности, не зависящими от исполнительной власти, — например, через независимые процедуры назначения и финансирования, защищённые от политического давления. В-третьих, нужна система «красных флагов». Она срабатывала бы при обнаружении признаков институционального разрушения и запускала автоматические процедуры реагирования — внеочередные выборы, референдумы, внешний аудит, — которые невозможно заблокировать или проигнорировать без явного нарушения закона.

Особое внимание должно быть уделено защите тех институтов, которые наиболее уязвимы для атак деструктивного лидера и одновременно наиболее важны для сохранения демократического порядка. Судебная система должна быть защищена пожизненными назначениями, независимыми процедурами отбора и невозможностью увольнения без сложной процедуры импичмента, требующей согласия нескольких ветвей власти. Средства массовой информации — системой общественного финансирования, не зависящей от правительственных грантов, и юридической защитой журналистов, которых нельзя привлечь к ответственности за публикации, соответствующие стандартам профессиональной этики. Парламент — правом самостоятельно определять свою повестку дня и процедурами, ограничивающими возможность исполнительной власти распускать его без проведения новых выборов. А гражданское общество — законодательством, которое гарантирует свободу собраний, ассоциаций и выражения мнений.

В конечном счёте борьба против институционального вакуума — это борьба за саму структуру власти, за те правила игры, которые делают возможным существование открытого и демократического общества, где власть ограничена законом и подотчётна гражданам. Деструктивный лидер не может существовать в среде, где все институты работают независимо и где каждый его шаг контролируется и проверяется. Поэтому его главная задача — создать вакуум, в котором он мог бы действовать без ограничений и без ответственности. И потому наша задача — не допустить создания этого вакуума. Сделать институты максимально прочными и независимыми. Создать систему, в которой даже самый харизматичный и решительный лидер не смог бы нарушить правила игры, не столкнувшись с непреодолимыми препятствиями и не вызвав автоматической реакции механизмов, заранее встроенных в конструкцию политической системы. Если мы сможем создать иммунную систему общества, реагирующую на любые попытки разрушения институтов так же быстро и эффективно, как наша биологическая иммунная система реагирует на вторжение инфекции, — мы сделаем первый и самый важный шаг. Власть перестанет быть пристанищем для психопатов, нарциссов и макиавеллистов и станет инструментом служения тем целям, ради которых была создана: безопасности, процветанию и свободе всех граждан, а не только тех, кто стоит на её вершине.

ГЛАВА 10. ЦЕНА ИМПЕРИИ ТЕНЕЙ

Когда рушатся институты, когда суд перестаёт быть независимым, пресса превращается в рупор пропаганды, а парламент — в декорацию, происходит нечто более страшное и более необратимое, чем просто политическая трансформация. Происходит распад социальной ткани — того невидимого клея, который удерживает людей вместе, позволяет им доверять друг другу, сотрудничать и строить общие проекты, несмотря на все различия в интересах и взглядах. Этот клей социологи называют социальным капиталом. Возможно, это самый ценный ресурс любого общества: без него невозможно ни эффективное управление, ни экономическое развитие, ни устойчивое существование в долгосрочной перспективе. И когда деструктивный лидер, стремясь укрепить свою власть, начинает систематически разрушать этот клей, подрывая доверие между людьми и создавая атмосферу всеобщей подозрительности, он наносит ущерб, который не поддаётся измерению в денежных единицах. Ущерб, который будет ощущаться ещё долгие десятилетия после того, как его собственная власть закончится.

Механизм этого разрушения удивительно прост и одновременно чрезвычайно эффективен. Он начинается с того, что власть перестаёт быть предсказуемой, перестаёт следовать правилам, понятным и приемлемым для большинства граждан. Вместо закона, действующего одинаково для всех, приходит воля лидера. Она может меняться в зависимости от его настроения, от его интересов, от желания наказать или вознаградить того или иного человека. Эта непредсказуемость порождает страх. Никто не может быть уверен, что завтра его не постигнет участь соседа или коллеги, которого вчера арестовали или уволили за то, что казалось невинной шуткой или просто неосторожным словом. И этот страх, как мы уже говорили, активирует самые древние и примитивные механизмы нашего мозга. Он заставляет искать безопасности в подчинении и в избегании любых действий, способных привлечь внимание власти, — даже если эти действия абсолютно законны и безобидны.

Но страх сам по себе не был бы таким разрушительным, если бы его не дополнял другой, не менее важный механизм — моральная дезориентация. Власть постоянно демонстрирует, что не следует правилам, которые сама же установила: нарушает обещания, игнорирует законы, меняет позицию по любому вопросу без всяких объяснений. И граждане постепенно перестают верить, что мораль имеет какое-то значение в публичной жизни. Они видят: те, кто нарушает правила, не только не наказываются, но и получают привилегии, повышения по службе, доступ к ресурсам и влиянию. И делают логичный, хотя и трагический вывод — соблюдение правил есть признак слабости и глупости, а не добродетели. Однажды сделанный, этот вывод распространяется на все сферы жизни: от политики до экономики, от образования до семейных отношений. Люди начинают вести себя в соответствии с новой этикой, которая гласит: успех важнее честности, хитрость важнее принципов, а в мире, где все обманывают, честный человек обречён на поражение.

Здесь мы подходим к одному из самых болезненных и одновременно самых важных аспектов институционального вакуума. Он трансформирует структуру повседневных социальных взаимодействий и делает невозможным то, что в нормальных условиях кажется естественным и само собой разумеющимся. Когда разрушено доверие к власти, начинает разрушаться и доверие к другим людям. Власть в сознании граждан служит моделью для всех прочих отношений. Если власть обманывает — почему не должен обманывать сосед или коллега? Если власть использует людей в своих интересах — почему я должен помогать другому, не требуя ничего взамен? Если власть не уважает свои обещания — почему я должен держать своё слово? Эта цепная реакция начинается с одного сломанного обещания или одного несправедливого решения и быстро охватывает всё общество. Вскоре каждый начинает смотреть на каждого как на потенциального врага или по крайней мере как на потенциального обманщика, которому нельзя доверять.

Именно в этом контексте возникает феномен, который я называю культурой лицемерия. Это один из самых характерных признаков общества, живущего под деструктивной властью. Внешне такое общество может выглядеть вполне нормально и даже процветающе. Люди ходят на работу, дети — в школу, магазины торгуют, улицы патрулируют полицейские, и всё это создаёт иллюзию стабильности и порядка. Но под внешней оболочкой идёт совершенно иная жизнь, управляемая совсем не теми правилами, которые декларируются публично. Люди на работе говорят одно, а думают другое. Подписывают документы, в которые не верят. Хвалят начальство, которое презирают. Поздравляют друг друга с праздниками, которых не отмечают. Улыбаются тем, кого ненавидят. Эта двойная жизнь, этот разрыв между публичным поведением и приватными мыслями становится настолько привычным, что люди перестают его замечать. Они начинают воспринимать его как норму, как естественное состояние человеческого существования, в котором искренность является не достоинством, а опасной роскошью — позволительной лишь наивным или безответственным.

Но культура лицемерия не ограничивается сферой публичных выступлений и официальных отношений. Она проникает в самые интимные сферы человеческой жизни: в семью, в дружбу, в любовь. Когда человек привыкает лгать на работе и в политике, он начинает лгать и дома. Ложь становится его второй натурой, способом существования в мире, где правда слишком опасна и слишком дорого стоит. Он перестаёт доверять близким: нельзя быть уверенным, что они не донесут, не предадут, не используют его слова против него. Эта подозрительность разрушает те самые связи, которые дают человеку силу и поддержку в трудные времена. Дети, растущие в такой атмосфере, учатся лгать так же естественно, как учатся говорить. Для них ложь становится не моральной проблемой, а практическим навыком, необходимым для выживания в мире, где правда всегда наказывается, а ложь всегда вознаграждается — если она умело подана и служит интересам тех, кто находится у власти.