Сборщица клятв библиотеки молчаливых имён

— Так?

— Так.

Они проверили шкаф с пигментами, ящик договоров и сушильную стену. Из «Дома северного окна» сюда вчера принесли старую нижнюю планку вывески — ту, которую нельзя было вернуть на фасад из-за гнили. Тала собиралась сохранить фрагмент с подписью первого мастера.

Планка лежала на верстаке. Подпись исчезла.

Не была соскоблена или смыта. Волокна дерева оставались нетронутыми, лак — цельным. Место под подписью выглядело так, будто мастер никогда не касался его кистью.

Тала взяла увеличительное стекло.

— Контур был здесь. Я делала копию.

Она вытащила папку с рисунками. На листе углём повторялась подпись: «Эрин Варо, буквенный мастер». Ниже Тала вчерашним почерком добавила: «Обнаружено под третьим слоем синего».

— Запись сохранилась, — сказала Мила.

— Потому что копия была здесь, а доска — в приюте, когда это случилось. Или наоборот.

Тала достала карточки других заказов. За последние два месяца три акта содержали исправления: имя Талы было вписано заново, один раз — другим цветом чернил, дважды — её рукой. На обороте каждого она делала пометку, что заказчик забыл встречу или приписал работу городской мастерской.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что сначала это была ошибка. Потом — две ошибки. На третьей я начала вести отдельный список.

— И всё равно не сказала.

— Я собиралась принести список в «Три чаши», когда пойму, что проверять. У тебя свои клиенты. У меня свои.

— Тала, если кто-то читает твою книгу…

Слова вырвались раньше, чем Мила решила их произнести.

В мастерской стало слышно, как вода капает с карниза в жестяное ведро.

— Мою что? — спросила Тала.

Истинные имена не произносили публично, но о книгах говорили ещё реже. Городская библиотека уверяла, что они нужны только для защиты от Слуха — старой болезни, при которой имя будто отделялось от человека и начинало отвечать чужим голосам. Большинство жителей получали бытовое имя в детстве, истинное запечатывали и забывали. Книга должна была лежать нетронутой всю жизнь.

Прочесть её мог хранитель при угрозе городу. Так гласил устав.

Мила вспомнила пустоту в глазах заведующей, подпись, исчезнувшую без повреждения дерева, и библиотечную печать на воске Эннела.

— Если чтение имени способно убрать из памяти поступок, — сказала она, — кто-то мог читать твоё. Не всё. Отдельные страницы.

— Ты говорила, это запрещено.

— Запрещено.

— Это не ответ.

— Я не знаю, возможно ли выбирать поступок. Но вчера нашла библиотечную печать там, где её не должно быть.

Тала медленно опустила увеличительное стекло.

— Вчера?

— Я хотела сначала проверить.

— Почему ты имеешь право сначала проверить, а я обязана сразу рассказывать тебе о трёх испорченных актах?

Мила не нашла честного ответа, который не звучал бы как «потому что я старше».

— Не имею, — сказала она.

Тала ждала продолжения.

— Я увидела человека, который украл моё имя во время карантина. Арона Вейля.

Капля ударила в ведро.

— Того мальчика из твоих кошмаров?

— Он давно не мальчик.

— Ты с ним говорила?

— Он показал знак и исчез.

— Какой знак?

Мила повторила движение: ладонь, затем палец поперёк горла.

Тала нахмурилась.

— И после этого ты пришла держать мою лестницу.

— У тебя было открытие.

— А если он следил за тобой?

— Поэтому я и держала лестницу.

На секунду Тала закрыла глаза. Потом засмеялась — без веселья.

— Вот оно. Ты пришла не на мою работу. Ты пришла охранять меня, не сказав, что есть опасность.

— Я пришла ради тебя.

— Это разные вещи, Мила.

Она сняла с гвоздя плащ.

— Куда ты?

— Домой. Проверить наш архив.

— Подожди Исту или Соль. Я могу…

— Ты можешь идти рядом. Не впереди.

Их дом стоял в переулке Печатников, над закрывшейся переплётной лавкой. После смерти матери сёстры разделили комнаты, деньги и домашнюю работу, но не архив. Он занимал узкий стенной шкаф в общей гостиной. Мать хранила там свидетельства рождений, договор на жильё, письма отца и всё, что осталось после карантина Слуха.

По дороге Мила замечала каждый синий плащ фонарщика и каждую высокую фигуру без зонта. Тала ничего не говорила. Она шла быстро, не позволяя Миле первой выходить на перекрёстки.

У двери печать была цела: тонкая красная нитка соединяла косяк с медной пластинкой замка. Тала показала на неё.

— Свидетельствуешь?

— Свидетельствую: внешнего разрыва нет.

Тала сама открыла дверь.

В гостиной пахло пылью, сухой лавандой и вчерашним чаем. Всё стояло на местах. На спинке стула висел домашний платок Милы, возле окна сохли Талины перчатки. Архивный шкаф был заперт двумя ключами. Один носила Мила, второй — Тала.

— Ты открывала его после весенней переписи? — спросила Тала.

— Нет.

— Я тоже.

Они вставили ключи одновременно. Так придумала мать после карантина: документы, касавшиеся обеих дочерей, нельзя было смотреть одной. Мила в детстве считала это игрой. Позже поняла — мать боялась не воров, а людей с правильными печатями.

Замки щёлкнули.

На верхней полке лежали договоры. На второй — семейные письма, перевязанные серой лентой. На нижней стояла плоская деревянная коробка с карантинными бумагами.

Тала вынула её и поставила на стол.

Внутри находились две папки, синяя и зелёная. Синяя принадлежала Миле, зелёная — Тале. На каждой мать написала бытовое имя и дату запечатывания истинного.

Мила раскрыла зелёную первой. Свидетельство Талы было на месте. Лист осмотра, разрешение на бытовое имя, квитанция библиотеки: «Книга принята, доступ ограничен». Ни следов чтения, ни новых печатей.

— Теперь твоя, — сказала Тала.

Синяя папка была тоньше.

Мила увидела это ещё до того, как развязала тесёмки. Бумаги не пружинили под пальцами, как раньше. Между листом карантинного осмотра и библиотечной квитанцией оставался узкий светлый промежуток, а на сгибе серела полоса пыли. Там двадцать пять лет хранилась страница, написанная рукой матери.

Не само истинное имя. Его мать не вынесла бы из библиотеки. На странице были обстоятельства выбора: кто присутствовал, какие слова ребёнок произносил во сне, почему мать отвергла первое предложенное хранителями звучание. Единственное семейное свидетельство, что имя Милы когда-то принадлежало не книге.

Страницы не было.

Тала перебрала документы и заглянула под коробку.

— Ты брала её?

— Нет.

— Арон?

— Он украл книгу, не эту запись. И тогда страница ещё лежала у матери.

На внутренней стороне синей обложки виднелся новый знак. Маленький золотой прямоугольник: раскрытая книга и закрытый глаз.

Под ним — две цифры, те же, что начинали код распределительного отдела фонарного управления.

Мила не прикоснулась к печати. Вчера ей хотелось доказательства связи. Теперь доказательство лежало в доме и означало, что кто-то открыл шкаф с двумя неповреждёнными замками.

Тала придвинула к себе чистый лист.

— Записываем всё, что помним о странице. Отдельно. Потом сравним.

Мила посмотрела на сестру. Ей хотелось запереть дверь, отправить Талу к Соль, самой отнести коробку в надзор и найти Арона прежде, чем он найдёт их снова. Каждое желание называло себя заботой. Каждое отнимало у Талы право выбрать следующий шаг.

— Хорошо, — сказала она. — Отдельно.

Они сели по разные стороны стола.

Мила написала: «Мать объясняла, что отвергла имя, означавшее послушание».

Тала написала: «Мать не позволила хранителю назвать сестру удобной».

Мила: «На полях был нарисован мост».

Тала: «Внизу стояла клякса, похожая на лодку».

Мила помнила шесть строк. Тала — четыре. Вместе они восстановили смысл, но не точные слова. И обе обнаружили одинаковую пустоту: ни одна не могла вспомнить, кто был вторым свидетелем рядом с матерью.

Не отец. Не соседка. Не городской лекарь.

На странице стояла подпись человека, которого они знали.

Поступок этого человека уже исчезал.

За окном зажёгся фонарь. Жёлтый огонь дрогнул, налился синим и снова стал жёлтым.

Из шкафа донёсся сухой шелест.

Мила открыла дверцу. В глубине, за связкой писем, лежала карточка, которой минуту назад там не было. Плотная серая бумага, золотой обрез, ни имени, ни номера.

На лицевой стороне было напечатано:

«Поступок изъят из общего чтения».

На обороте рукой Арона Вейля написано одно предложение:

«Если вспомнишь меня только виновным, библиотека уже начала читать».

Глава 3. Изгнанник у закрытой двери

К утру Мила вспомнила Арона добрым.

Воспоминание было маленьким, почти безобидным: мальчик сидел на полу карантинной палаты и чинил ей бумажную лодку. У лодки размок нос, и Арон укрепил его полоской с края собственного пропуска. Потом поставил судёнышко в таз с серой водой. Оно сделало круг между кроватями, а восьмилетняя Мила впервые за трое суток перестала слушать голоса за стеной.

Она помнила его пальцы в чернильных пятнах. Помнила, как он дул на бумагу. Помнила даже сердитую складку у него между бровями.

Но не могла вспомнить, как лодка оказалась у неё.

Мила села на постели. За окном рассвет разбавлял ночь дождевой водой. Из соседней комнаты доносилось ровное дыхание Талы. На стуле лежали две стопки записей, которые они составили перед сном: всё об исчезнувшей странице, всё об Ароне Вейле. Они договорились не дополнять их до завтра, чтобы поздние догадки не притворились памятью.

На своей карточке Мила написала: «Пятнадцать лет. Помощник при карантинном архиве. Украл мою книгу. После этого голоса перестали меня звать. Исчез до снятия карантина».

Ни слова о бумажной лодке.

Она зажгла одну свечу, взяла чистый лист и записала новое воспоминание отдельно. В строке «источник» поставила: «обнаружено после получения каталожной карточки». Потом разбудила Талу.

Сестра прочитала обе записи, не садясь. Волосы у неё были собраны на одну сторону, на щеке отпечатался шов подушки.

— Ты рассказывала про лодку, — сказала она.

— Когда?

— В детстве. Много раз. Говорила, что сама сложила её из карантинного пропуска.

— Я не умела складывать лодки до десяти лет.

— Значит, либо ты присвоила его поступок, либо теперь вернула. Удобная ловушка.

Мила положила рядом серую карточку Арона. Ночью они запечатали её в стеклянную банку, обмотали горлышко двумя нитями и расписались на бумажной ленте. Печати оставались целы.

— Он велит мне считать его не только виновным.

— Нет. Он предупреждает, что такое воспоминание может появиться. Это не одно и то же.

— Почерк его.

— Ты уверена?

Мила посмотрела на резкие вытянутые буквы. В карантине Арон оставлял ей записки на оборотах лекарских бланков. Или ей только что подарили это знание вместе с лодкой?

— Уверенность больше не доказательство, — сказала она.

Тала кивнула.

Они составили утренний договор на одном листе. Мила идёт к библиотеке искать Арона. Тала остаётся не дома, а в мастерской, где сама проверит заказы и соберёт независимые свидетельства. В полдень они меняются записками через Соль. Если одна не отвечает два часа, другая действует по заранее указанному адресу, а не ищет наугад. Ни одна не обещает второй безопасности.

Последнюю строку предложила Тала.

«Мы обязуемся сообщать известный риск, но не принимаем решений друг за друга».

— Это клятва? — спросила Мила.

— Договор. Его можно пересмотреть.

Они обе подписали лист.

*

Городская библиотека Лиора закрывалась редко. Даже во время наводнения читателей впускали через окна второго этажа, перекинув мостки с дома напротив. В дни Слуха закрывали обычные залы, но оставляли справочное окно: люди должны были иметь место, где можно спросить, принадлежит ли им голос, который зовёт из трубы или зеркала.

Сегодня все семь бронзовых дверей были заперты.

На ступенях блестела свежая табличка:

«САНИТАРНАЯ ПРОВЕРКА КАТАЛОГА. ВОЗВРАТЫ ПРИНИМАЮТСЯ ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ».

Под навесом толпились читатели. Старик прижимал к груди завёрнутую в клеёнку книгу. Девушка в форме навигационного училища спорила со сторожем: сегодня последний день её допуска к картам приливных каналов. Двое посыльных поставили ящики прямо под дождь.

Мила обошла фасад. Служебная дверь со стороны переулка тоже была закрыта, но из-под неё вытекала тонкая полоска тёплого воздуха. Она присела и коснулась камня ногтем. В щели застыл чёрный воск.

Не узел нарушенной клятвы — обрезок после плавки. Кто-то топил воск внутри в количестве, которого хватило бы на квартал фонарей.

Мила достала щипцы, стеклянную трубку и три чистые карточки. За спиной хлопнул зонт.

— Если возьмёте образец, они узнают, — сказал мужчина.

Она не обернулась.

— Если не возьму, я не узнаю ничего.

— Узнаете, что дверь закрыта.

— Это я установила без помощи изгнанного библиотекаря.

Арон остановился в трёх шагах. Он был без вчерашнего серого пальто, в вытертой куртке лодочника, слишком лёгкой для осеннего дождя. Волосы намокли и прилипли ко лбу. На правой руке не было перчатки; от основания большого пальца к запястью тянулся белый рубец, похожий на след переплётной нити.

Мила поднялась, оставив образец на камне.

— Карточка в моём доме — твоя работа?

— Да.

— Ты вошёл через запертый шкаф?

— Нет.

— Тогда как она там оказалась?

— Её выдал каталог. Я указал адрес доставки.

— Домашний шкаф не является адресом.

— Для каталога является. Он помнит место, где имя впервые признали принадлежащим человеку.

Мила почувствовала, как злость возвращает миру устойчивые края.

— Ты воспользовался моей книгой, чтобы послать записку.

— Остаточной связью с карточкой. Книгу я не открывал.

— Я должна поверить различию, которое придумали хранители?

— Нет. Поэтому я пришёл показать след.

Он протянул левую руку. На внутренней стороне запястья темнел ряд мелких точек, будто кожу прокололи иглой. Пять были старыми, шестая ещё кровила.

— Каждая выдача без книги отмечает бывшего хранителя, — сказал Арон. — Вчера была шестая.

— Почему бывшего хранителя вообще слушается каталог?

— Потому что изгнание лишает ключей, а не знаний. Эмбер считала, что одного достаточно.

Имя хранительницы Мила знала по городским объявлениям. Эмбер Лад открывала детские читальни, выступала на похоронах утонувших архивистов и каждую весну уверяла совет, что книги имён никогда не используются для изменения частной судьбы.

— Кто читает книги?

Арон взглянул на дверь. Над косяком висел водосток в форме птицы. Дождь стекал из раскрытого медного клюва и разбивался между ними.

— Сегодня — трое старших хранителей. Иногда приглашают распорядителя из фонарного управления. Он приносит воск.

— Зачем клятвенный воск библиотеке?

— Обычное чтение меняет вероятность и забирает один поступок из общей памяти. Клятва удерживает выбранную развилку открытой дольше. Чем меньше человек помнит, зачем обещал, тем чище горит причина.

Мила вспомнила Эннела Лиса, который знал, что подвёл жену, и уже не знал, почему когда-то хотел сохранить с ней дом. Его причина стала топливом не только для фонаря.

— Они заранее создают нарушения.

— Они заранее знают, где обещание не сдержат. Это пока всё, что я могу доказать.

— Ты знал об этом, когда оставил знак у управления?

— Знал часть.

— А двадцать пять лет назад? Когда забрал мою книгу?

Лицо Арона не изменилось, но рука с проколами закрылась.

— Тогда в карантинной палате собирались прочесть имена шести детей. Нам сказали, что это остановит Слух.

— Нам?

— Младшим помощникам. Мы переписывали карточки и носили воск.

— Тебе было пятнадцать.

— Да.

— И ты решил, что в пятнадцать имеешь право выбрать за меня.

— Да.

Он не добавил «но». От этого Миле стало труднее держаться за приготовленный ответ.

— Ты украл книгу.

— Да.

— Что сделали с остальными детьми?

— Прочли по одной странице. Слух отступил от всех шестерых. Потом никто в квартале не мог вспомнить, кто из детей первым позвал на помощь из запертой палаты.

— Это была я?

— Я не знаю. Я тоже забыл.

Дождь дробно застучал по медному клюву. Арон стоял под струёй, не пытаясь приблизиться к навесу.

— Почему мою книгу не прочли?

— Я вынес её до начала чтения и спрятал в переплётной шахте. После карантина вернул в каталог под ложным номером.

— Не мне.

— Не тебе.

— Не моей матери.

— Нет.

— И двадцать пять лет позволял библиотеке хранить её там, где только ты знал номер.

— Первые семь лет — да. Потом Эмбер нашла подмену. Я попытался вынести книгу снова, и меня изгнали.

Вот как строилось оправдание: сначала признание, затем обстоятельство, затем ещё одно обстоятельство, пока вина не становилась тонкой, как волос.

Мила вынула из кармана утреннюю запись и прочла про бумажную лодку.

— Это случилось?

Арон долго смотрел на карточку.

— Я чинил лодку. Ты сложила её сама из моего пропуска.

— Тала помнит, что я говорила иначе.

— Значит, чтение уже вернуло мой поступок тебе и забрало твой у остальных.

— Какая удобная арифметика. Теперь я должна благодарить тебя за лодку, за тишину, за спасение.

— Нет.

— Ты сам написал: не помнить тебя только виновным.

— Я написал не так.

Мила услышала точность и возненавидела её прежде, чем поняла.

На карточке было: «Если вспомнишь меня только виновным, библиотека уже начала читать».

Не просьба помнить добро. Признак вмешательства: память, которая упрощает человека до одной роли, даже приятной и заслуженной, могла быть следом открытой книги.

— Почему именно ты? — спросила она. — Зачем каталогу менять мои воспоминания о тебе?

— Чтобы ты либо доверилась мне без проверки, либо отказалась слушать всё, что я скажу. Обе развилки ведут к закрытой двери.

— А какая нужна тебе?

— Та, где дверь открываешь ты.

Он достал из-под куртки тонкую металлическую пластинку и положил на камень между ними. Это была половина библиотечного ключа: зубцы спилены, на головке перечёркнута печать раскрытой книги.

— Не подарок, — сказал Арон. — Образец. На нём остался состав внутреннего замка и воск последнего чтения. Возьми через свидетеля. Не касайся рукой.

— Ты всё ещё распоряжаешься сведениями порциями.

— Да. Если я назову книгу, которую читают сегодня, связь может открыть её на следующей странице.

Мила посмотрела на кровавую точку у него на запястье.

— Чью книгу читают?

Арон не ответил.

Служебная дверь за его спиной дрогнула. Не открылась — будто дерево втянуло воздух и снова осело в раме. Из щели потянулся запах горячей пыли, мокрой шерсти и свежего яблочного среза.

Запах домашней клятвы.

Мила поставила пустую стеклянную трубку рядом с половиной ключа и свистнула городского свидетеля. Такие дежурили у рынков и учреждений, подтверждая передачи, отказы и найденное имущество. Из-под арки вышла женщина в белой клеёнчатой накидке.

— Свидетельствуйте, — сказала Мила. — Мужчина, называющий себя Ароном Вейлем, передаёт вещественный образец без уступки права и без требования встречного обещания.

— Называющий себя? — повторил Арон.

— Уверенность больше не доказательство.

Свидетельница записала их слова, подняла ключ щипцами и запечатала в трубке. Арон расписался бытовым именем. Мила — номером лицензии. Когда женщина ушла, он выглядел почти довольным.

— Не смей, — сказала она.

— Что?

— Радоваться тому, что я поступила правильно по твоему совету.

Уголок его рта опустился.

— Хорошо.

— И не принимай мой образец как согласие работать с тобой.

— Я не принимаю.

— Если тебе известно о Тале…

Дверь снова вдохнула. На этот раз за ней что-то упало — тяжёлое, с шелестом страниц.

Арон побледнел.

— Где она?

— В своей мастерской.

— Одна?

— По собственному выбору. В полдень к ней придёт Соль.

— Сколько у нас времени?

— Не «у нас».

— Справедливо. Сколько времени у тебя?

Мила посмотрела на часы над аптечной башней. До полудня оставалось сорок минут.

— Если начали с детских страниц — меньше часа. Записывай сейчас всё, что Тала делала для тебя и при тебе. Не оценку. Поступки. Даты, места, свидетелей.

— Зачем мои воспоминания о ней?

— Потому что книгу читают не для неё. Через неё добираются до тебя.

Он вырвал лист из карманной книжки и прислонил к стене.

Мила не спросила, откуда он знает. Она уже бежала.

*

На улице Медников дождь кончился так внезапно, словно кто-то захлопнул кран над городом. Люди выходили из-под навесов и недоверчиво поднимали лица. Мила обогнула телегу с известью, едва не сбила мальчика с корзиной и увидела над дверью мастерской Талы пустой квадрат.

Буквы «Т» внутри не было.

Дощечка висела на прежних крючках. Дерево сохранило царапины, слой масла, потемневшие края. В центре не осталось ни выемки резца, ни следа краски.

Мила остановилась прежде, чем открыть дверь. Записала время. Описала знак. Позвала женщину из соседней молочной и попросила сказать, что та видит над входом.

— Ничего, — ответила женщина. — Тала всё собиралась сделать вывеску, да руки не доходили.

— Вы видели здесь букву?

— Какую букву?

Мила показала собственную утреннюю карточку: «Тала вырезала знак в шестнадцать лет». Чернила были на месте.

В мастерской пахло льняным маслом. Тала сидела за верстаком, перед ней лежали договор, часы и три запечатанных конверта. Соль стояла у сушильной стены и читала вслух список.

— Ты опоздала на семь минут, — сказала Тала.

— Соль пришла раньше.

— На одиннадцать. Поэтому мы начали.

Мила закрыла дверь и заставила себя не подбегать к сестре.

— Что исчезло?

Тала повернула к ней лист.

В первой колонке значилось: «До одиннадцати сорока семи». Во второй: «После».

До: Тала в шестнадцать лет сама вырезала знак мастерской.

После: соседи уверены, что вывески не было.

До: Тала нашла под краской подпись Эрина Варо.

После: копия подписи сохранилась, но госпожа Эстен помнит находку как работу городского архивиста.

До: Тала бесплатно восстановила таблички для затопленного переулка три года назад.

После: жители помнят новые таблички и не помнят мастера.

— Они читают твою книгу, — сказала Мила.

— Я догадалась.

Голос Талы был сух и спокоен. Только левая рука лежала под правой, и Мила видела, как сестра прячет дрожь.

— Арон предупреждал.

— Ты его нашла?

— Да.

— Ты ему поверила?

— Я взяла образец через свидетеля.

Тала подняла глаза. Вопрос был не о ключе.

— Я поверила, что он знает механизм, — сказала Мила. — Не что он имеет право решать за нас. И не что спасение отменяет кражу.

— Хорошо.

Соль положила на стол свою карточку. Она была высокой, коротко стриженной, с медной чашей кооператива на шее. В отличие от Исты, Соль никогда не смягчала плохую новость надеждой, пока не проверит надежду на весах.

— Я помню три поступка Талы, — сказала она. — Теперь два. Пока читала первый список, из головы ушло, как она нашла для нас помещение после пожара.

— Ты помнишь, что помещение нашла она? — спросила Мила.

— Прочла в собственной записи. В памяти осталось, что мы переехали. Чьё это было решение — пусто.

Тала достала из-под верстака деревянную дощечку. Ту самую, где в главе заказов хранилась угольная копия подписи Эрина Варо. Теперь в углу доски проступала тонкая золотая линия. Она медленно удлинялась, складываясь в прямоугольник библиотечной печати.

Чтение продолжалось.

— Нужно увезти тебя из города, — сказала Мила.

Тала посмотрела на неё.

Слова оказались такими привычными, что Мила почти не заметила, как нарушила утренний договор.

— Нет, — исправилась она. — Я хочу предложить тебе уехать, потому что не знаю, зависит ли чтение от расстояния. Но Арон сказал, что через твою книгу добираются до меня. Здесь у тебя мастерская, записи и свидетели. Решение твоё.

— Я остаюсь, — сказала Тала. — И хочу попасть в библиотеку.

— Двери закрыты.

— Значит, найдём другую.

Соль коснулась медной чаши на груди.

— Сначала в «Три чаши». Если библиотека кормит чтения нашим воском, это касается всех сборщиц. Иста должна открыть журнал партий.

На доске золотой прямоугольник замкнулся. Внутри появился раскрытый переплёт. Там, где полагалось быть закрытому глазу, дерево осталось пустым.

Тала взяла резец и провела вокруг печати круг, отделяя её от остальной поверхности.

— Что ты делаешь? — спросила Мила.