Рыцарь и принцесса

Я открыл заметки в телефоне и принялся без пауз набирать текст. В таком одурелом состоянии поэзия у меня обычно прет — только записывай, проблем нет ни с рифмами, ни с чем. Через десять минут в заметках красовалось длиннющее стихотворение: как и положено настоящему поэту, восторженное и слюняво-сопливое, хоть сразу отсылай для публикации в платный сборник типа «Ромашковые зори», который не будет читать никто, кроме самих поэтов. Когда я представил, что это читает Ксюша, у меня аж кровь к лицу прилила от ужаса или стыда. Не знаю, покраснел я или нет — с моей желтоватой кожей я зимой и летом одним цветом — но хорошо так проколдобило. Ладно, черт с ним: зато полегчало. Поспешно выйдя из «заметок» в телефоне, я так же поспешно выбрался наружу и из машины.

Лагерь, конечно же, дрых, а мне, естественно, хотелось звучать. Из всех зол я в конце концов выбрал спеть что-нибудь не особо громкое, и, усевшись на сыроватый корень ближайшей елки, вполголоса завел песню «Я сегодня до зари встану». Она подходила к моему настроению, да и ко всей ситуации, хотя, казалось бы, при чем тут любовь и война — но для меня в этом было много общего, только в войне, в отличие от любви, я разбирался лучше. От этого, чем дальше я пел, тем мне становилось спокойнее. И поэтому я даже не дернулся, когда из-за ближайшей палатки вдруг высунулась растрепанная и прищуренная утренняя Ксюша, с солнечным светом в золотистых волосах, в расстегнутой куртке, под которой виднелась белая футболка. Эта футболка, под которой просматривалось живое человеческое тело, заняла все мое внимание, до тех пор пока Ксюша не заговорила, спросив, где это я научился так хорошо петь.

Вопрос был задан каким-то таким излишне восторженным тоном, каким говорят малышам: «ах как ты замечательно сложил пирамидку», что вдруг вызвало во мне мгновенную и неожиданно острую обиду, и я брякнул в ответ что-то резкое. Ксюша заморгала.

«Ты чего, дебил?! — заорал внутренний голос. — Тебе Оксанка только что сказала: не напорти! Нашелся еще Карузо! Сейчас она вообще уйдет, и правильно сделает. Объясни по-нормальному, а не ерничай!»

К счастью, Ксюша оказалась необидчивой, и мои пояснения про то, что я с детства был солистом хора, восприняла благосклонно. Решив действовать нахрапом, я усадил ее на соседний еловый корень и принялся за то, что у меня лучше всего получалось: болтовню о том-о сем. Вроде бы, я вызывал у Ксюши какой-то интерес — она слушала меня не перебивая, улыбалась и рассказывала о себе личную информацию, которую я пропускал мимо ушей. Моей целью было не узнать ее получше — я для одного дня знал более чем достаточно — а установить с ней контакт и доверие. Это в принципе нетрудно, когда работаешь со свидетелями, но в данном случае мне мешали взбесившиеся от любви мозги, так что приходилось вдвойне следить за тем, что я несу. К тому же со свидетелями нормально привирать и притворяться, а здесь я этого делать не хотел максимально. Какие отношения на вранье-то построишь? Слава богу, мне действительно понравилась Ксюшина музыка, так что я мог искренне ее похвалить — я знал, что для творческих работников важно, чтобы близкие люди поддерживали их именно в творчестве. Легче всего контакт у нас находился через пересечение интересов — то есть через музыку, учебу в музыкалке и пение, на это я и напирал. Когда, наконец, темы закончились, я вспомнил еще один свой козырь и предложил ей вместе со мной поделать утреннюю растяжку.

Ксюша посмотрела на меня в явном сомнении, но все-таки из вежливости согласилась, а мне этого и было надо. Совместное занятие физкультурой всегда имеет большие перспективы для сближения.

Я показал ей несколько легких базовых упражнений, которые проделывал и сам, и со своими гавриками в отделении. Она повторяла их без труда и снова успокоившись. Растяжка у Ксюши оказалась довольно приличной для неспортивного человека — она доставала руками до земли с прямыми коленками, хотя при этом горбилась. Но чем больше я смотрел на ее загорелые руки, на постоянно задирающийся подол футболки (куртку она сняла), на ее шею, которую то скрывали, то открывали светлые волосы, тем более навязчиво мне хотелось до нее дотронуться, причем не одним пальцем, а как следует — например, обнять и понять, какие от этого будут ощущения. Но объятия мне не светили в ближайшем столетии: упражнения по растяжке их не подразумевали, познакомились мы буквально вчера, и своей нетерпячкой я, если полезу, точно все испорчу. Наверное, это и было то, о чем предупреждала меня Оксанка, но мыслить рационально в Ксюшином присутствии у меня решительно не получалось. В конце концов я с отчаяния выдумал какую-то дичь — что мне нужна помощь в просаживании на шпагат, и пусть, дескать, она мне усядется сзади на ногу.

Лицо Ксюши, когда я выдал это лихое предложение, отразило понятное замешательство, к которому, кажется, примешивалось сомнение в моей нормальности, но я не дал ей опомниться и начал поторапливать и поддавливать — я уже понял, что человек она мягкий, терпеливый и отказывать без крайней нужды не будет. Ксюша действительно быстро сдалась и, опершись на мои плечи теплыми ладонями, осторожно уселась мне на ногу и прилипла к спине, потому что шпагат действительно подался вниз под ее тяжестью.

Вот тут я сам чуть не пожалел, что все это затеял. Я не ожидал, что ощущения от ее близости будут такими сильными. Меня будто током продернуло, сердце заколотилось быстро и неровно — наверняка и дышать я начал, как паровоз, - хорошо еще, что это можно было списать на неудобную позу. Это было даже не совсем сексуальное возбуждение — посмотрел бы я на того, кто способен особо возбудиться, сидя в болезненном шпагате — а просто незнамо что. Наверное, моя природная истеричность помножилась на бессонную ночь и кучу информации, вот так и заклинило. Надо было это все прекратить, но когда Ксюша попыталась встать с вежливым вопросом, не больно ли мне, я велел ей остаться прежде, чем успел подумать. Она послушно осталась и снова привалилась сзади теплым мягким телом, а руки вывесила вперед через мои плечи. За них я и взялся, чтобы подтянуть ее, когда она начала сползать куда-то назад. Руки были тоже теплыми и мягкими, что меня почему-то удивило, будто я подспудно считал, что у композиторов должны быть мозолистые пальцы от стучания по клавиатуре, как у нас, ментов, от обращения с тяжелым оружием и драк…

Сам я был готов держать с ней такой контакт до тех пор пока у меня не отвалится нога, но Ксюша в какой-то момент явно устала и принялась возиться. Пришлось встать и расклеиться. Невольно прихрамывая на отдавленную ногу, я принялся показывать ей другие упражнения, но теперь уже почти каждый раз касался ее — уже не одним пальцем, а хотя бы ладонью. Слава богу, она после шпагата воспринимала это спокойно, а мне сильно полегчало.

Потом, к сожалению, пришлось возвращаться к делу: лагерь вокруг зашевелился, люди поползли из палаток. Никогда, кажется, я не испытывал такого равнодушия к бедным пропавшим пацанам и такого нежелания расследовать — мне хотелось, как школьнику, под любым предлогом откосить, и только многолетняя привычка не давать себе распускаться кое-как собрала меня в кучку. Ксюша принялась варганить завтрак и чай-кофе и обслуживать волонтеров. Те с кислыми минами принимали от нее стаканчики, обсуждая меж собой меня, что я прекрасно слышал, даром что был на другом краю поляны. Уши у меня на подслушивание натренированные, и лишние шумы отсекали от речи великолепно. Я прослушал несколько весьма нелестных высказываний о своей внешности, которые меня не тронули — я и сам себя красавцем не считал отродясь. А вот то, что Ксюша пыталась им возражать, вызвало у меня невольную улыбку и очередной приступ сердцебиения. Означает ли это, что я ей теперь нравлюсь побольше, чем раньше? Наверное, да, не зря же я все утро ее обрабатывал. Дальше расставаться тоже не хотелось, так что я взял ее «на дело», разыгрывать перед деревенскими легенду. В ее актерские способности я не особо верил — люди такого типажа обычно плоховато играют — ну ничего, если что, подкорректирую по ходу дела. Правда, перед выездом пришлось пережить очередное противное взаимодействие с остальными волонтерами. Те по-прежнему ставили мне палки в колеса, утверждая, что все тут кристально честные люди, поэтому в мобильники их заглядывать не надо. Особенно надрывался Швец, он же ДядяТоля, он же бывший сиделец за воровство со здоровенным долгом по алиментам. Это называется, было бы смешно, если бы не было так грустно. Второй по активности была долговязая седоватая Алена, которая опекала Ксюшу. Из ее досье я знал, что у нее огромный зуб на полицию, поэтому раздувать конфликт не стал, но и не стал делать вид, что всем им доверяю. На их лицах тоже не отразилось восторга от беседы со мной. Взаимно недовольные друг другом, мы все же собрались в кучу и поехали в деревню.

Ксюша оказалась ровно такой же плохой актрисой, как я и думал. На пару с Аленой они составляли ужасающий дуэт, который вызывал желание прихлопнуть лицо рукой и больше ее не отрывать никогда. Слава богу, продавщица и деревенские жители наверняка смотрели не утонченное кино, а хреновые сериалы по телику, где актеры играют еще хуже, так что им сошло. А потом и я подбавил со своей стороны, сгладив совсем уж шероховатые места. Дальше, поскольку расследование приперло, пришлось отправить их в самостоятельно плаванье, снабдив инструкциями, - я видел, что Ксюша по крайней мере ответственная, а значит, сделает по максимуму, плюс, как музыкант, может хоть частично повторить то, что я ей показал. Остальные волонтеры тоже пусть и со скрипом, но работали, так что я успокоился и пошел беседовать с семьями пропавших пацанов. В семье Димы, с которой мы видались только вчера, от моих слов о том, что я прекращаю поиски и уматываю, с и так-то громогласной матерью пацана случилась истерика. Тетка и бабушка Димы, откачивая ее, зыркали на меня, как на врага народа. Чтобы мать не хватил кондратий, я тоже проявил умеренное сочувствие, даже передал ей стакан водички, но легенду менять не стал и, уходя, явственно чувствовал, как мне в спину бьют проклятья.

После такого от второй семейки я ждал чего угодно. К счастью, они оказались алкоголиками, поэтому что вчера, что сегодня квасили не просыхая. Из слов назюзюканного до положения риз папаши я понял, что отсутствия сына он не заметил. Мамаша со своей синей лавочки добавила, что «Витька часто убегает. Придет, куда денется, хрен с ним».

- И с вами тоже, - пожелал я им вежливо и удалился сквозь алкогольные пары.

В лагере Ксюша поприветствовала меня предложением обеда. Я, конечно, согласился, и мы еще поболтали — по делу и просто так: я неожиданно для себя рассказал ей позорный случай из моей юности, когда я спланировал с крыши пятиэтажки. Она, конечно, ужаснулась, и я перескочил на разговоры о деле, что мне давалось легче.

Ксюша охотно рассуждала вместе со мной, но как дошло до того, что мы вместе пойдем в лес, неожиданно заартачилась и принялась со всем убеждением доказывать, что не способна ходить по лесу. Надо же как ее этот дебильный ДядяТоля запугал, с ума сойти! Наверное, если он запретит, она и дышать не будет. Стараясь скрыть раздражение, я принялся спорить с Ксюшиной иррациональной позицией и в конце концов неожиданно для себя ляпнул: «Ты мне нужна».

Это можно было понять как «ты нужна мне для дела», но Ксюша, видимо, поймала и истинный контекст, потому что мгновенно перепугалась, попятилась и скрылась в вагончике. Потом она возилась там целую вечность, явно опасаясь выходить, а я сидел на траве и ругал себя последними словами. Но, нет худа без добра, к тому времени как она решилась высунуться, я уже перестроил стратегию и начал напирать не на романтику, а на то, что мне необходима помощь. Помочь Ксюша тут же согласилась — здесь я вспомнил самого себя, попавшегося Лане. В этом мы с ней, значит, похожи… В общем, не мытьем так катаньем согласие ее на поход со мной в лес я получил.

Ходили волонтеры по лесу неплохо — чувствовался большой опыт, а малину портил опять ДядяТоля. Понятия не имею, какие комплексы снедали этого бывшего вояку — но он вообразил себя генералом Кутузовым и поминутно гаркал на своих, заставляя держать неудобный темп, лезть в неудобные места и прочая. Неэффективность его командования поражала воображение, но удивления не вызывала: по работе я сталкивался еще и не с такими дуболомами, особенно среди мелких начальников. По сравнению с ними ДядТоля отдохнул, да и не мое это было дело, если его группа - мазохисты и любит пожестче, поэтому я просто ходил вокруг них, решая свои вопросы, и иногда только поглядывал, как там Ксюша. Она, как и все, не жаловалась и чесала в том же неестественно-быстром темпе по высокому земляному гребню. А еще говорила, что по лесу ходить не умеет!

Только я успокоился и начал нормально (хоть и на бегу), размышлять над делом, как со стороны группы послышались какие-то шумы и вопли. Только этого не хватало в лесу, где может скрываться преступник! Я ринулся к ним рысью, матерясь про себя. Как говорила мама нам с сестрой, когда мы в очередной раз что-то чудили, «Вас, дети, на минуту оставить нельзя!».

Дело было снова, оказывается, в ДядеТоле. Тот вздумал орать на Ксюшу за то, что она не смогла держать их темп бешеной табуретки и упала. Ксюша, вся расстроенная, со слезами на глазах, переадресовала эти вопли мне, шепотом прокричав, что от нее нет толку и не надо было ее сюда тащить. Я хотел объяснить, что они просто по милости их царька слишком быстро чешут, но от Ксюшиных слез во мне что-то дрогнуло: я вдруг ощутил ее состояние как свое и чудом тоже не разревелся. Остановило меня только то, что в Кюшиных глазах появилось вместо горя удивление — наверное, у меня физиономия соответствующе исказилась. Нет худа без добра, от этого я взял себя в руки, а слезы перешли в приступ ярости, который я и направил по адресу: в ДядюТолю. Серьезно бить я его не стал, хотя хотелось, - просто слегка хлопнул по рукам, как нашкодившего малолетку, и гаркнул как следует, чтоб запомнил, кого тут можно трогать, а кого нельзя. ДядяТоля, как я и думал, адекватно оценил свои возможности в случае драки со мной и в клинч не полез, так что я, наконец, с полным правом отобрал у него часть отряда, включая Ксюшу, и организовал ее нормально.

Дальше мы продолжили поиски, и я волей-неволей должен был сосредотачиваться на деле и считывании окружаюшего пространства, но все равно мою траекторию клонило к Ксюшиной, и я пробежал мимо нее кучу раз, вращаясь вокруг, как спутник. Она, к счастью, больше не плакала, даже улыбалась, а потом вообще сказала, что с моей организацией поисков не устала, а отдохнула. Я снова обрадовался этому комплименту, как дурачок — деревянной ложке, и начал бегать прытче. А вот Ксюша, да и остальные, явно подустали и в конце концов начали мне мешать своими замедлениями. Тут уж я, несмотря ни на какую любовь, отправил их всех, включая Ксюшу, до дому-до лагеря, а сам пошел на второй круг со сменным отрядом.

Сменный включал Иван Иваныча, которого я запомнил как старого, но крепкого ипохондрика, пару молодых девчонок и нескольких толковых мужиков средних лет, по которым угадывался какой-то схожий с моим опыт — военные или структуры. Дело у нас сразу пошло на лад, разброд и шатания прекратились. Я объяснил отряду свои соображения насчет того, где могут быть еще не найденные захоронения — ближе к западному краю леса — и предложил там походить. Никто не отказался, и мы принялись шастать. Лес тут был весьма так себе, довольно непролазный: под ногами спутанная трава и колючие кусты, над головой — ветки, которые так и норовили тыкнуть тебе в глаз, а когда ты расслаблялся, сразу же всей мордой въезжал в густую паутину и долго отплевывался. К тому же постепенно наступали сумерки. Ладно, если и этот отряд начнет гундеть, и его отправлю нафиг и дальше похожу один.

Но нет, никто не гундел, все покорно тащились за мной туда, куда меня тянуло. Тягу эту я не пытался объяснить рационально, но в том или ином виде она была у любого опытного работника органов, а уж у меня-то, с моей склонностью к «видениям», и подавно. Наш вежливый Андрюшка называл такое состояние «Вживаться в личность преступника и предсказывать его поведение», а невежливый Женек - «Чуять жопой, где какое-то дерьмо лежит». Так вот не знаю, куда я вжился и чем чуял, но меня сильно тянуло проверить участок леса, тянущийся параллельно шоссе. По рассказам местных, там было несколько оставшихся еще с войны курганов — бомбоубежищ или бывших землянок. А ведь надежнее всего прятать что-то в ряду таких же штук… Эту теорию я кратко изложил слегка подвядшему отряду и закончил:

- В общем, пройтись бы по этим курганам и посмотреть, не появилось ли в них что-то свежее. Я это еще в Москве задумал, честно говоря. Вы можете не участвовать, если уже устали, но вообще ваша помощь мне бы пригодилась.

- Ничего, товарищ майор, вы за нас не переживайте, - сказал один из крепких мужиков по имени Семен. — Идемте куда хотели. Если устанем, сами разберемся.

- Работайте спокойно, - ласково добавил Иван Иваныч и слегка по мне похлопал, будто давая благословение.

Я благодарно кивнул и припустил вперед. Положительно, с этим отрядом я прямо морально отдыхал, хоть они и именовали меня по званию, чего я со своей вечной неформальностью обычно не любил.

К курганам мы пробрались в неприятном полумраке, который добавлял соответствующей атмосферки. Это был ряд небольших, метра по два высотой, холмов голой черной земли, которые возвышались над чуть заболоченной и заросшей осокой почвой. От болотца тянуло прямо-таки могильным холодком, лес притих, будто в нем все померло, - короче, я бы не удивился, если бы с ближайшего кургана мне помахало привидение…

А кстати о ближайшем кургане: чем-то он мне не понравился. Чем — я не мог сказать, просто то самое жопное чутье разыгралось. Может быть, мозги, заправленные долгим опытом работы, подсознательно словили какое-то несоответствие. В таких случаях, когда что-то кажется, надо не креститься, а обязательно проверять, так что я выдернул ноги из болота и полез на курган.

И прямо на вершине меня стопорнуло. Одна нога начала уходить в землю. Да, весь курган был довольно-таки размокшим, потому что дожди прошли здесь не так давно, но под ногами земля почти не сползала, сцепленная кучей незаметных корешков, которые пронизали ее за много лет, прошедших с войны. А тут явно эту целостность кто-то нарушил, и, видимо, не так давно, иначе бы все заросло обратно. Уж знамо не год назад, да. А посветив фонариком вперед, я четко увидел, что земля еще и немного осела, вычертив неровный прямоугольник. Так всегда бывает при захоронениях, как ни трамбуй. Я присел на корточки, одновременно вытаскивая из кармана резиновые перчатки, и позвал вполголоса:

- Ребята, подите сюда. Мне тут надо будет поковыряться, дайте саперную лопатку и вообще все, что у вас копательного.

- Поняли, - отозвался снизу Семен. — Что-то нашли?

- По виду похоже на захоронение, относительно свежее. Но надо будет аккуратно подрыться и проверить.

- Помочь копать?

- Можно, только сразу предупреждаю: зрелище вас может ждать то еще. Если привычки нет, лучше не суйтесь.

- Ничего, товарищ майор, разберемся, мы не малыши. Вот девочек в сторонку сейчас отведем — и поможем вам.

От помощи я не отказался — одному ковырять все-таки слежавшуюся землю почти без инструментов тяжело и долго. Возиться мы принялись вместе с тремя мужиками, включая Иван Иваныча, который разбавлял наше мрачное молчание оханьем про свою поясницу, что придавало раскапыванию могилы некий уютно-домашний колорит. А в том, что это была именно могила, у меня оставалось все меньше и меньше сомнений. Я принялся копаться аккуратнее и медленнее — и наконец саперная лопатка ткнулась во что-то упруго-податливое, что оказалось грязной тряпкой вроде простыни. А под простыней, несомненно, кто-то был.

Мужики, видимо, заметив, что я дернулся и сменил позу, тоже застыли на полусогнутых.

- Что? — полушепотом спросил Семен. — Нашел?

- Что ты спрашиваешь, Сеня, - укорил его Иван Иваныч. — Запах не чувствуешь, что ли?

Я-то как раз запаха не чуял из-за своих проблем с обонянием, зато это помогало мне спокойно работать с несвежими телами, не используя респиратор. Натянув свежие перчатки, я сказал:

- Ну вот теперь я вас точно не держу.

Мои помощники ответили молчанием и никуда не делись. Сочтя, что они сами могут за себя отвечать, я принялся уже без комментариев аккуратно добираться до тела. Судя по размерам, это был ребенок или маленького роста женщина. Я отвернул край простыни.

А, нет, ребенок — мальчик, примерно 12 лет, без одежды. Очень прилично сохранился, были четко видны порезы на теле — видимо, следы пыток.

- Ну чего, давай на тебя посмотрим, бедняга, - пробормотал я, и, поскольку ноги затекли от долгого сидения на корточках, встал у края захоронения на колени. Над покойным пареньком витало что-то тяжелое, кроме собственно запаха, - что-то вроде неупокоенного духа или просто следов жутких эмоций, которые были у него перед смертью. Вообще я в такое верил постольку-поскольку, но, по привычке много делать разной фигни просто на всякий случай, сцепил пальцы левой руки в кольцо, как мы в детстве защищались от сглаза, а правой рукой дотронулся до плеча пацана и прошептал:

- Все-все, иди отсюда, дальше мы сами без тебя разберемся.

Атмосфера немного полегчала. Можно было съезжать на деловые рельсы: дораскопать тело, сфоткать все, что можно, для криминалистов…

Тут что-то резко зашумело. Я аж дернулся, потому что забыл, что со мной на холме, кроме трупа, кто-то есть. Оказывается, это Семен быстро ссыпался вниз. Через секунду раздался еще один характерный звук, какой бывает, когда кто-то блюет. Мда, вот тебе и «разберемся».

- Ребята, я же вас предупреждал, - сказал я с раздражением из-за того, что они прервали мои мысли. — Не можете глядеть спокойно, слазьте. Мне тут еще полчаса ковыряться как минимум.

По времени я им сказал чистую правду, так что минут через десять возле меня уже никого не осталось. Самым стойким оказался Иван Иваныч (так и знал, что ипохондрики — самые крепкие люди во всех смыслах), но и он не стал засиживаться, поскольку помочь мне ничем не мог, а долго рассматривать такое безо всякой цели не стал бы даже я.