Его (не) родной сын. Нас больше нет

Виктория Вишневская

Его (не) родной сын. Нас больше нет

Глава 1. Ангелина

– Выметайся, – первое, что слышу от мужа, когда он возвращается с работы.

Я вздрагиваю от резкого, грубого голоса и инстинктивно вжимаюсь в мягкую спинку дивана. Сердце начинает бешено колотиться. Май никогда не говорил со мной так. Никогда. Даже с другими людьми он всегда был спокоен и сдержан.

Но в гостиной кроме нас – никого. Павлика я уложила спать ещё час назад, чтобы вечером спокойно погулять всей семьёй.

Май обещал, что после работы мы отправимся в парк. Но вместо этого передо мной стоит совершенно чужой человек с холодными глазами и сжатыми кулаками.

– Ты ещё здесь? – бросает он с презрением, словно я чужая, нежеланная гостья в его доме.

Свирепый взгляд убивает наповал.

– Май, ты чего? – спрашиваю, отпружинивая с дивана. Я не узнаю человека, с которым провела чудесных пять лет брака. Любящий муж внезапно превратился в чужака.

Он резко шагает ко мне и протягивает смятый лист бумаги.

Я беру его дрожащими пальцами, не понимая, что это такое. У нас никогда не было секретов друг от друга.

Разглаживаю листок и читаю заголовок.

Тест на отцовство?..

– Зачем ты?.. – в горле пересыхает, но я всё же выдавливаю эту вымученную фразу. Мир вокруг словно переворачивается с ног на голову.

Он сделал тест-ДНК с Павликом? Сомневался, что Паша – его сын?

Мы вместе уже пять лет, и за всё это время между нами не было ни ревности, ни подозрений, ни ссор.

– Были причины, – холодно произносит он, сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев белеют. Его лицо искажено злостью, желваки ходят по скулам, глаза налиты кровью. А и так крупная фигура будто надулась от напряжения. – Я тебя любил, Гель, а ты…

Будь у него возможность – он бы облил меня дерьмом. Но у нас правила – в доме мы не ругаемся. В месте, где растёт его сын, который может запросто повторить ругательство за ним.

– Май, это какая-то ошибка, – пытаюсь его вразумить. Слёзы подкатывают к глазам от растерянности и того, что муж впервые повысил на меня голос. – Давай переделаем тест?

Почему он решил его сделать – разберёмся потом.

– Нет, Ангелина. Мне хватило одного раза. А теперь собирай ваши вещи и езжай со своим сыном куда хочешь. Мы разводимся.

Ноги становятся ватными, и я готова осесть на пол.

«Со своим сыном»…

Как удар под дых, который лишает дыхания.

В голове мелькает множество сцен, где Май держит его на руках, целует в щёчку. Где купает его, носит на руках, а перед сном читает сказки и шепчет слова о любви.

И так просто отказывается от него? Из-за одной ошибки?

– Может, настоящего папашу ребёнка обрадуешь, – бросает с презрением, кривясь.

– Май, послушай меня! – кричу я, срывая голос. Подбегаю к нему, попутно спотыкаясь о ковёр и чуть не летя вниз носом. Хватаюсь за хлопковую рубашку, под которой скрываются стальные и широкие плечи.

Всё происходящее кажется дурным сном! И я готова зажмуриться, ущипнуть себя до боли, лишь бы быстрее проснуться и забыть этот кошмар.

– Он твой сын, понимаешь? Твой! Я люблю только тебя! Да и с кем бы я могла? Пятницкий, ты был у меня первым! Единственным! – не выдерживаю и начинаю бить его кулаками по плечам, пытаясь хоть как-то достучаться до него.

Но он не слышит. Его злость застилает ему глаза!

А тест-ДНК – полная чушь! В клинике явно ошиблись!

– Вот эта бумажка, – Май резко вырывает листок из моих рук, сминает и бросает на пол, – говорит совсем другое. Вспоминай лучше, с кем ты там кувыркалась.

Я отступаю на шаг, обхватываю себя руками, словно пытаясь защититься от его слов. Губы дрожат, слёзы жгут глаза, но я не позволяю себе заплакать.

Разве могла я подумать сегодня утром, провожая его на важную встречу, что вечером он будет обвинять меня в измене?

– Я тебе не изменяла, – произношу я медленно и чётко, глядя ему прямо в глаза.

Он усмехается, поднимает взгляд к потолку и качает головой.

– Я пять лет жил во лжи. Больше не хочу. Собирай свои вещи, Апрелька, и валите отсюда.

«Апрелька».

Теперь это прозвище звучит холодно и чуждо. Когда-то он называл меня так нежно, с любовью, потому что я родилась в апреле, а он – в мае. Теперь же в его голосе нет ни капли тепла…

– Это твоё последнее слово? – спрашиваю я резко, стараясь скрыть дрожь в голосе. Слёзы снова подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться. Нельзя унижаться. Он и так уже втоптал меня в грязь, обвинив в измене и лжи.

И если он не желает меня слушать… Сам виноват, Пятницкий!

– Да. Развод. На алименты не рассчитывай, причитающиеся бабки получишь после развода.

Эти слова звучат хуже пощёчины. За годы брака мы почти ничего не нажили. Как любит говорить моя свекровь, я «пришла на всё готовенькое». Когда мы поженились, у Мая уже была машина и этот дом. Делить нам практически нечего.

И алиментов тоже не будет.

Он прекрасно знает, что я сижу дома в декрете и никогда не работала. Да, у меня есть диплом о высшем образовании, но кому нужен сотрудник без опыта работы и с маленьким ребёнком на руках?

Ладно, сейчас не время думать о деньгах! Я не собираюсь унижаться и валяться у него в ногах.

– Когда-нибудь ты пожалеешь о том, что выгнал собственного сына из дома, – медленно и отчётливо произношу. – Но тогда будет уже поздно, Пятницкий.

Ничего не отвечает. Смиряет меня равнодушным взглядом. Но я замечаю, как в глубине его глаз, всегда таких уверенных и сильных, появляется едва заметная влага. Он не плачет, нет. Просто он разочарован

И это так паршиво…

Он не хочет меня слушать. Не хочет повторить тест. Он не верит собственной жене…

Собрав все силы, отворачиваюсь от него и направляюсь в комнату к Павлику, давая волю чувствам под грохот грома за окном.

Глава 2. Май

Май

– Май Викторович, вы с нами в ресторан идёте? – спрашивает секретарь, заглядывая в кабинет и вырывая меня из задумчивости. – Отмечать утверждение нового ювелирного магазина. Вы всё-таки оплатили нам стол, хоть канапе съесть можно!

– Нет, не пойду, – отвечаю, улыбнувшись.

С подчинёнными у меня доверительные отношения. Даже на подобные встречи они зовут меня, своего начальника, не боясь, что после одного вечера пойдут под сокращение.

И я бы не заметил этого, если бы Геля однажды не сказала, что все в компании меня уважают и ценят. А за спиной ещё и восхищаются.

Как вспомню – хохотать хочется.

У нас просто взаимоуважение.

– К жене спешу. Домой.

«Домой»…

Перед глазами круглое щекастое личико Павлуши. Его карие глаза-бусинки. И как он таращит их, гарцуя с места. Бежит ко мне, врезаясь в ноги и встречает с работы громким: «Папа пишёл!».

Опять думаю о сыне, о жене, и быстрее начинаю стучать по клавишам. Надо разобраться с последним на сегодня делом, поехать домой, забрать семью и ехать в парк. Последнее – вряд ли получится по собирающимся на небе тучам. Но ничего, зато поужинаем в каком-нибудь новомодном ресторане.

– Семейный вы человек, – тепло замечает Роман, всё ещё стоя в дверях кабинета. – Повезло же вашей жене.

Я качаю головой. Скорее уж мне повезло с ней. Ангелина хозяйственная, добрая, милая, душа любой компании. Верная и любимая. А главное – она подарила мне сына.

– Иди уже, – отмахиваюсь от него, возвращаясь к работе.

Параллельно слышу пиликающее сообщение на почту. Что там ещё?

Открываю, а там письмо от клиники. В заголовке: «результаты теста».

Хм, в последнее время я не был у врачей. Наверное, Апрелька указала мою почту, позабыв свою? Дурашка, надо будет напечатать ей и на лоб приклеить.

Открываю письмо, но развернуть файл не успеваю. Телефон вибрирует.

Любимка что ли?

Хватаю телефон, поскорее желая услышать жену.

Но на экране высвечивается «Мама».

– Привет, мам, – говорю я, слегка усмехнувшись. В последнее время мама стала слишком часто звонить и приезжать в гости. Мне приятно её внимание, но иногда её чрезмерная забота вызывает вопросы. А ещё она часто приезжает в самые неловкие моменты, отчего мы запыхавшиеся вываливаемся в гостиную, сразу после попыток сделать Павлуше сестрёнку.

– Ты видел, что тебе пришло на почту? – сразу же начинает она с претензией в голосе.

Я хмурюсь, удивлённо глядя на экран ноутбука.

– Откуда знаешь?

– Я сделала тест ДНК тебе и Павлу, – резко заявляет она.

Одно слово приводит в бешенство.

– Нахрена? – огрызаюсь, почувствовав волну ярости и раздражения. Подобного я не ожидал.

– Потому что у твоей мамы хорошая интуиция! Ты результат видел?

– Мама, – произношу я с нажимом, подчёркивая её статус в моей жизни. – Ты сейчас ставишь под угрозу наше общение. Во-первых, я не давал тебе права вмешиваться в мою семью. Во-вторых, как тебе вообще такое в башку взбрело?

– Ты с матерью так не разговаривай. А вспомни её друга, - не унимается она. - Они тесно общались, и она ему явно нравилась! Да и искра у них была!

– Это в прошлом, – чеканю, прекрасно помня Диму. Они поругались и уже давно не общаются. – И ещё одна такая выходка – можешь забыть о внуке. И о сыне тоже.

Последние слова буквально выплёвываю в трубку и отключаюсь. Пульс ускорен, настроение подгажено.

Что на неё нашло? Они с Ангелиной всегда прекрасно ладят. Делятся рецептами пирогов, обсуждают детей. А теперь вдруг такое... Полный бред.

Усмехаюсь и бросаю телефон на стол. Павлуша – мой сын. Это факт, и точка.

Открываю документ, внимательно вчитываюсь в каждую букву. Глаза цепляются за строчку: «Вероятность родственной связи – 0%».

Внутри все переворачивается. Это невозможно. Хрень собачья!

Трясу головой, протираю глаза ладонями. Наверное, просто устал. Перед глазами всё плывёт, буквы расплываются. Но нет, цифры отчётливо видны – ноль процентов.

В голове тут же всплывает недовольный голос матери:

«А вспомни её друга».

Стискиваю от злости кулаки. Жму на печать бумажки, которую только получив, от злости сжимаю в кулак. Чёрт возьми, да почему всё так обернулось?

Нажимаю кнопку печати, хватаю листок и тут же комкаю его в руке. Чёрт возьми, почему всё так обернулось?

Не закончив работу, вылетаю из офиса. В гневе сажусь в машину и несусь домой, не замечая дороги. В голове одна единственная мысль: приехать и разобраться.

И прибить Апрельку.

Я ненавижу измены, никогда их не прощу.

Неужели она все эти годы обманывала меня? Держала за дурака?

Наставила рога и живёт припеваючи!

Тут же мысленно одёргиваю себя. Нет, Ангелина не могла так поступить. Просто не могла. Мы живём счастливо, душа в душу. Без лжи, без обид. В любви, чёрт возьми.

Но перед глазами снова эти проклятые ноль процентов. Сжимаю руль так, что пальцы немеют.

Резко торможу у ворот, хватаю задрипанный листок и направляюсь к дому.

Ты обманывала меня, Геля. Предала. Воткнула нож в спину.

Я хочу конструктивного диалога. Объяснений. Но эмоции берут вверх. Влетаю в гостиную, вижу Апрельку. Мою Апрельку. Ту самую, в которую влюбился по уши с первой встречи.

Невольно вспоминаю годы нашего брака. Счастливые, тёплые, наполненные любовью.

Лживые годы. Вся эта любовь, вся искренность – оказалась ложью.

– Выметайся, – выпаливаю ей сгоряча. Я не буду терпеть это. И все её слова пролетают мимо. Каждое кажется ложью. Абсолютно каждое. Единственное, что я хочу услышать – это признание, которого так и нет. – Развод. На алименты не рассчитывай, причитающиеся бабки получишь после развода.

Тяжело говорить эти слова.

Пять лет брака рушатся в одно мгновение. Внутри всё сжимается, будто кто-то пропустил мои внутренности через мясорубку. В голове хаос, в душе бушует буря. Единственное, чего я сейчас хочу – перестать смотреть в эти лживые карие глаза.

– Когда-нибудь ты пожалеешь о том, что выгнал собственного сына из дома, – чеканит мне Ангелина с вызовом. – Но тогда будет поздно, Пятницкий.

Не будет. Ребёнок не мой. И этот клочок бумаги – тому подтверждение.

И всё, чего я сейчас хочу – чтобы они убрались из этого дома.

Как только думаю о сыне – сердце тут же сжимается от беспокойства.

Но он не мой.

Ангелина резко разворачивается и почти бегом выходит из комнаты.

А я медленно, на ватных ногах, иду в свой кабинет. Никогда раньше не пил, но сейчас рука сама тянется к бутылке виски для гостей. Открываю её и делаю большой глоток прямо из горлышка.

Проклятый алкоголь обжигает горло, но боль внутри не утихает.

Павлик… Я любил тебя, как родного сына. Но твоя мать меня обманула.

От бессилия и злости я резко ударяю бутылкой по столу.

Стекло разлетается на мелкие осколки, виски проливается на брюки и пол. Мне всё равно. Сажусь в кресло и запрокидываю голову назад, крепко зажмуриваясь. Слёзы подступают к глазам, но я не хочу их выпускать. Я редко плачу. Последний раз это случилось, когда впервые увидел сына. Тогда я был счастлив, глядя на этот маленький комочек жизни.

А теперь… Теперь она предала меня.

Я снова тянусь к шкафу, достаю другую бутылку и снова пью прямо из горла, не чувствуя вкуса.

Дождь за окном шпарит, не переставая. Наша прогулка в парк и так бы отменилась. Только я не думал, что всё закончится именно так.

Поворачиваюсь на стуле к панорамному окну и вдруг замечаю две маленькие фигурки, бегущих по двору. Апрелька с чемоданом и сыном за руку бежит по тропинке в дождевике. Опять больно становится.

Я не подумал о погоде, выгоняя её из дома.

В порыве встаю, хочу открыть окно, позвать их обратно.

Но обессиленно падаю обратно на стул, заливая горе алкоголем.

Это конец. Нас больше нет.

Глава 3. Ангелина

– Мам, а кутя мы итем? Те папа? – взволнованно спрашивает сынок, перебирая ножками и крепко сжимая мою руку.

Пропускаю его вопрос мимо ушей из-за оглушающих меня слёз. В груди тяжело и больно, будто кто-то разрывает её на части. Ноги вязнут в грязи, и я быстро подхватываю малыша на руки, чтобы он не испачкался.

– Папа... – начинаю я, но тут же замолкаю, проглатывая комок в горле. – Папа остался дома. Мы едем к бабушке. Ты давно у неё не был.

С тех пор, как она нагрубила мне, я перестала оставлять у неё внука. Общались, но я не хотела видеть этого человека, приходилось только по необходимости. А сейчас выбора нет. Либо гордость, либо остаться с сыном на улице. Сбережений у меня не так много. Едва хватит на пару недель.

Но сейчас об этом и думать не могу.

Как ты мог, Май? Поверить в эту чушь?

Я никогда тебе не изменяла! Всегда любила только тебя, а ты… ты не меня предал. Ты сына своего предал.

И от этого хочется плакать ещё сильнее.

Что я скажу малышу? Сейчас я смогу придумать оправдание на неделю, на две. А потом? Как объяснить, что папы больше нет в нашей жизни? Как смотреть в его влажные глазки-бусинки, видеть его покрасневший от слёз носик?

Не смогу…

Так, хватит! Не расклеиваться! Надо взять себя в руки, ради сына!

Останавливаюсь у ворот дома, который так любила. Здесь всё сделано по моему вкусу, каждая мелочь напоминает о счастливых днях. Оставлять его позади тяжело и больно.

Ставлю сына на асфальт, чемодан у ворот. Достаю телефон, одновременно поправляя Павлуше капюшон дождевика. Только бы не заболел.

Вызываю такси и нервно переминаюсь с ноги на ногу. Нужно позвонить маме, предупредить её, что мы приедем на пару недель, но язык не поворачивается.

Может, лучше свекрови? Рассказать ей всю эту нелепость, которую вывалил на меня Май?

Любовь Степановна – хорошая женщина, мы всегда были в дружеских отношениях. Но вдруг Май уже всё рассказал ей, и она не захочет меня слушать?

Нет, лучше не звонить.

Смотрю на растерянного сына и быстро нахожу в контактах номер мамы.

Что делать, если она нас не пустит?

Друзей у меня особо нет из-за того, что почти всё время сижу дома, занимаюсь воспитанием сына. Знакомых много, но не настолько они близки, чтобы заваливаться вечером с ребёнком и чемоданом.

– О, привет, – удивлённо говорит мама, вырывая меня из раздумий. – Давно не звонила.

– Мы тут недалеко, – лгу, вытирая тыльной ладонью нос. – Хотим с твоим внуком заехать.

Не спрашиваю – можно ли.

– Ну, приезжайте, - вздыхает мама. - Только купите чего-нибудь из еды, у меня кормить вас нечем.

От этих слов становится ещё тяжелее. Я чувствую свою вину.

Когда я познакомилась с Маем, она была счастлива. У него были деньги, а у мамы – страсть к азартным играм. Сколько раз я предлагала ей лечение, но ей нужны были только рыжие купюры, которые она могла проиграть.

Мы долго давали ей деньги, пока я не решила прекратить это. Теперь мама живёт в старой двухкомнатной сталинке, пропахшей сигаретами и одиночеством.

Я знаю, что это отчасти моя вина. Она всегда нуждается в деньгах, потому что тратит их не туда, куда нужно. И помощь в виде ремонта не принимает.

Кое-как заставила её привыкнуть к тому, что раз в неделю закупаю ей продукты. И завтра как раз тот день.

Приезжает такси. Я усаживаю сына на заднее сиденье, крепко обнимаю его, чтобы согреть. По дороге заезжаем в ближайший гипермаркет. Покупаю немного продуктов – нам нужно экономить, пока я не найду работу.

Ещё пару минут стою у банкомата, раздумывая. Стоит снять деньги с карты или нет?

С наличными деньгами ехать к матери нельзя. Я люблю её, но не доверяю. Оставлять деньги на карте тоже страшно. Вдруг Май заблокирует её, и я останусь совсем без средств?

Мой Май бы так не сделал. Того, кого я знала столько лет.

А тот человек, что велел мне уйти из нашего дома… Я не знаю, на что он способен.

Любая другая женщина после такого принципиально не стала бы пользоваться деньгами мужа-подлеца. Но я буду. Не ради себя – ради сына. Мне нужно в первую очередь кормить и одевать его.

И убрав карту в кошелёк, возвращаемся обратно в машину.

Через десять минут такси останавливается возле старой потрёпанной пятиэтажки. Серые стены дома покрыты трещинами, подъезд выглядит мрачно и неуютно. Выглядит всё таким неродным, чужим, хотя я и росла здесь всю жизнь.

Пришло время вернуться.

Помогаю сыну выбраться из машины и ставлю на сырую землю.

– Не убегай от меня, хорошо? – тихо прошу я.

Он коротко кивает и прячет маленькие ладошки в карманы кофточки. Дождевики пришлось снять ещё в машине – водитель не разрешил ехать в мокрой одежде.

Я быстро достаю из багажника чемодан, в котором совсем немного вещей, и пакет с продуктами.

Замечаю влажные волосы Павлика, и не в состоянии помочь ему, прошу:

– Надень дождевик, пожалуйста, а то горлышко болеть будет.

Мой мальчик, единственная сейчас поддержка, слушается и послушно бежит со мной до подъезда. Придерживает мне дверь, запуская внутрь.

Хорошо, что мама живёт на втором этаже – не придётся долго подниматься с чемоданом.

На пороге квартиры нас встречает всё та же женщина с сигаретой в руках. Мама стоит в старом халате, волосы небрежно собраны в пучок, а в воздухе висит густой запах табачного дыма. Интересно, на какие деньги она покупает их? Или стреляет у соседа?

– Убери сигарету, пожалуйста, – прошу я с лёгким раздражением.

В этот момент Павлуша начинает кашлять, прикрывая носик маленькими пальчиками.

– И кури на балконе, хотя бы пока мы здесь. Не хочу, чтобы твой внук задохнулся.

– Только приехала и уже условия ставишь, – мама закатывает глаза, но всё же тушит сигарету о старую тумбочку в прихожей. На поверхности остаётся очередной прожжённый след. – И долго мне мучиться, на балконе под дождём курить?

– Пока не сниму квартиру, —выпаливаю, занося вещи в квартиру. Снимаю с сына мокрый дождевик и бросаю его в ванную сушиться.

– Что это значит? – ошарашенно шепчет мама. – Тебя муж выгнал? Ой, дура…

– Спасибо за поддержку, мам, - цежу сквозь зубы и сушу волосы сына полотенцем. – Но давай не при ребёнке. Я всё расскажу.

– Давай не при ребёнке. Потом всё объясню.

– А кто нас выгнал? – тут же спрашивает Павлуша, поднимая на меня большие испуганные глаза.

– Не вникай, солнышко, – мягко улыбаюсь я. – Иди в комнату, отдохни немного.

Любознательный сын, который давно не был у бабушки, радостно бежит в комнату. И я обращаюсь уже к маме:

– Посиди с ним, пожалуйста. Я скоро приду и всё расскажу.

– Посижу, посижу, – ворчит она, тяжело шлёпая по деревянному полу старыми тапками.

А я сигаю в ванную, закрываю за собой дверь. Обессиленно сползаю по ней спиной, оказываясь на холодной плитке. Прижимаю к себе колени, и от жалости обнимаю себя, наконец, давая волю чувствам.

Я не могла этого сделать ни дома, ни в такси. Только не при сыне. И сейчас, оставшись одна, не выдерживаю.

Я не знаю, что мне делать. Как жить дальше.

Пять лет я жила с мужчиной, за которым пряталась, как за каменной стеной. Вся моя жизнь была связана с Пятницким… А теперь он всё запросто перечеркнул, все наши годы брака. Выкинул меня из своей жизни.

От этих мыслей сжимаю кулаки. Любовь к нему увядает так же, как роза. Лепесток за лепестком опадают на землю и засыхает.

Ты сам сделал свой выбор, Май.

Глава 4. Май

Не разлепив глаз, инстинктивно шарю рукой по второй половине кровати, в поисках жены. Нащупываю только холодную простынь.

Пусто. Я привык, что Ангелина всегда встаёт раньше меня и идёт готовить завтрак. Но обычно её место ещё хранит тепло. Сейчас же простыня ледяная, словно никто не ложился рядом всю ночь.

А ведь так и есть.

С трудом открыв глаза, резко встаю и тут же хватаюсь за трезвонящую голову.

Точно, я вчера напился. И теперь, скривившись от головной боли, жалею об этом. Никогда не упивался вусмерть, но вчерашнее событие перевернуло всё вверх дном. Мне хотелось напиться. Забыться. Потеряться.

Но только я опять здесь. В пустой комнате. Без жены.

Алкашка не помогает.

Встаю с кровати, ещё раз разглядываю пустующую половину. Сердце сжимается так сильно, что кривлюсь и хватаюсь за грудь. Никогда не подводило, а тут на!

Отхожу от спазма, и еле перебирая ногами принимаю холодный душ, чтобы сделать из себя человека.

Всё ещё не могу принять того факта, что Ангелины больше нет в этом доме.

Как и Павлика.

От вида сына в моих мозгах, от злости бью кафель в душевой. И шиплю сквозь зубы, глянув на кулак. Совсем забыл, что разбил его ещё вчера, когда колотил всё от злости.

Надеялся, что, когда проснусь, всё окажется сном.

Что этого телефонного звонка и теста на почту не было.

И сейчас я спущусь на кухню, увижу улыбающуюся верную жену. Ангелина всегда готовила что-то вкусное и разное: то сырники, то оладьи, то бутерброды. А рядом за столом сидел Павлик, весело болтая ногами и ожидая завтрак.

Но на кухне пусто и тихо. Нет привычного запаха еды, нет улыбки жены, нет детского смеха. Стул, на котором обычно сидит сын, пустует.

Всё такое холодное, чужое, без капли уюта.

Мрачная кухня и такая же погода за окном.

молча завариваю себе кофе и беру в руки телефон. На экране два пропущенных вызова от матери.

Если бы не она… Я бы об этом не узнал.

И я не хочу говорить ей за это «спасибо». Меня устраивал гребаная сладкая ложь, усыпанная сахаром, чем горькая до невозможности правда.

Одной бумажкой перечеркнуто пять лет совместной жизни.

Интересно, Ангелина поехала к матери?

Вспоминаю ту квартиру, в которой она живёт и тут же передёргивает. Хочется вскочить, поехать за ними, забрать Павлика из той убогой халупы. Но… Это не мой сын. Не мои заботы.

Тогда почему думая об этом, становится так паршиво и волнительно за них?

Да, вчера я перегнул палку. Стоило дождаться утра. Но ничего не мог с собой поделать. Ярость разодрала грудную клетку, лишила разума.

Сегодня надо остыть. Поговорить с матерью.

Нет, последнего делать точно не буду.

Открываю телефон, делаю глоток горького кофе и чуть не выплёвываю его. У Гели получалось лучше…

Млять, как мне теперь жить без неё? Дело не в готовке, а в том, что она больше не поцелует меня, провожая на работу. Не вытащит из дома куда-нибудь погулять в выходной. Не обнимет меня перед сном, сопя горячим дыханием мне в грудь.

Сжимаю от злости кулаки.

Готов ли я простить измену и пять лет обмана?

Нет, ни черта. Но с кем она могла мне изменить – пока и представить не могу. Да, у неё был дружок. В какой-то момент они перестали общаться. Я никогда не был против их дружбы, не ревновал её, зная, что она любит только меня. А у него были тараканы.