Ненужная жена. Клятва для короля воронов

Теодор снова потянулся ко мне, но на этот раз остановился, заметив, как Северин поднял голову. Морвейн не сделал ни шага. Просто посмотрел на его руку, и Теодор убрал её сам.

— Леди Арвель приняла моё поручительство добровольно, — сказал Северин. — Если она желает вернуться с вами, знак освободит её сейчас.

Теодор повернулся ко мне. На секунду я увидела мужчину, с которым когда-то обсуждала будущий дом и выбирала имена для детей. Воспоминание отозвалось больнее брачной нити. Оно не оправдывало того, кем он стал; только напоминало, что я не всегда ошибалась. Возможно, он изменился. Возможно, просто перестал притворяться.

— Лейна, — тихо произнёс он. — Пойдём домой. Я отменю дознание. Мы спокойно решим всё без Варлена.

— И без Иветты?

Он не ответил сразу. Этого хватило.

— Моя спальня уже отдана ей или ты собирался поселить нас по очереди? — спросила я. — Не отвечай. Я сегодня и так узнала о твоей хозяйственности больше, чем хотелось.

Я обошла его. Старая брачная нить под рёбрами рванулась так резко, что пришлось замедлить шаг. Новое поручительство лишь качнулось на запястье. Северин заметил, как я прижала локоть к боку, но ничего не спросил, пока за нами не закрылись двери Палаты.

Во дворе моросил дождь. На крыше чёрной кареты сидели два ворона и выдёргивали паклю из шва. Кучер сверился с первой строкой раскрытой книжки, поклонился хозяину и произнёс:

— Доброе утро, милорд. Простите. Мне велено напомнить себе, что вы предпочитаете не ехать через Рыночную площадь.

— Сегодня через неё, — ответил Северин. — У Палаты должны остаться свидетели, что леди Арвель не исчезла.

Кучер записал распоряжение, затем посмотрел на меня и явно не нашёл подходящей строки.

— Лейна Арвель, — сказала я. — На семь дней.

— Госпожа Арвель, — повторил он, занося имя в книжку.

В карете Северин сел напротив, положил тетрадь на колено и впервые за всё утро позволил себе закрыть глаза. Не надолго — на два удара сердца. Потом открыл и записал время нашего выезда.

— Вы знали, что Варлен принесёт согласие мужа? — спросила я.

— Предполагал. Он предпочитает превращать насилие в семейную услугу.

— А право поручительства?

— Действует. Хотя последние восемьдесят лет им почти не пользовались.

— Почему?

— Потому что поручитель отвечает за нарушение собственной клятвой. Если вы сбежите, попытаетесь снова открыть Реестр или убьёте советника Варлена, чёрный знак возьмёт плату с меня.

— Какую?

— Ту, которую сочтёт равной ущербу.

Я посмотрела на свободную нить между нашими запястьями. Об этой части он в караульной комнате не сказал.

— Удобно пропущенная подробность.

— Вы обсуждали ограничения для себя и для меня. О последствиях моего неверного выбора не спрашивали.

— Значит, всё-таки умеете прятать важное между строк.

— Я умею отвечать только на заданный вопрос. При дворе это считают достоинством.

— А на Вороньем рубеже?

— Там считают поводом переспросить.

Он протянул мне чёрную тетрадь. На свежей странице под временем выезда уже стояло: «Лейна Арвель помнит меня после рассвета. Приняла поручительство добровольно. Не удерживать силой. Не касаться без разрешения. Не называть Эверт». Последняя строка была подчёркнута один раз.

— Зачем отдаёте? — спросила я.

— В моём доме знают почерк, но сегодня привезут незнакомую женщину. Если управляющая решит, что вы захватили карету, запись поможет.

— А если решит, что мы захватили её вместе?

— Тогда вам придётся поручиться за меня.

Дом Морвейна стоял в северной части столицы. Узкий серый фасад был без гербов; на мокрой крыше чернели десятки птиц. Привратник увидел Северина в окне и потянулся к тревожному колокольчику, но кучер успел показать запись. На крыльцо вышла полная женщина в тёмном платье с карточкой, приколотой к рукаву.

Она прочитала её, прежде чем поклониться.

— Доброе утро, лорд Морвейн. Я госпожа Берт, управляющая вашим столичным домом. Мы знакомы двенадцать лет. Простите, сегодня мне потребовалось чуть больше времени.

— Вчера вы простудились, — сказал Северин. — Вам не следовало выходить.

Госпожа Берт растерялась, потом сверилась с карточкой снова. Внизу чужой рукой было приписано лекарство и время приёма.

— Благодарю, милорд. А леди?..

— Лейна Арвель. Моя гостья и мастер на ближайшие семь дней. Её комнату не запирать, письма не читать, людей канцлера Эверта и советника Варлена не впускать без её согласия. Запишите сейчас.

Управляющая достала из кармана огрызок карандаша. Северин терпеливо повторил распоряжение, пока она заносила каждое слово на оборот карточки. Никто не удивлялся необходимости напомнить хозяйке дома имя хозяина, его право отдавать приказы и моё право закрыть перед ним дверь. На перила сел крупный ворон, наклонил голову и тихо щёлкнул клювом. Из всех, кто встретил нас во дворе, он один узнал Северина без бумаги.

Я поднялась на крыльцо, чувствуя свободную нить новой клятвы и старую боль под рёбрами. После одной ночи семь дней казались почти отдельной жизнью. Госпожа Берт отдала мне ключ; Северин не попросил дубликат. За его спиной она в третий раз перечитывала имя человека, которому служила двенадцать лет, а он делал вид, что занят мокрыми перчатками. Я не знала, какую плату чёрный знак возьмёт с него за мою ошибку и какую — мой дар потребует за его проклятие. Но впервые за много лет мужское обещание не давило мне на горло. Оно лежало на коже свободно, и именно поэтому я чувствовала его сильнее.

Глава 5. Дом, который забывает

К тому времени, когда я спустилась вниз, в доме Морвейна успели высушить мой плащ и найти платье без чужого герба. Дверь всё это время оставалась незапертой, ключ лежал у меня в кармане. Тело ещё помнило каменную лавку Палаты и ленту на шее. Вымыть это с кожи не получилось, зато кровь исчезла с ладоней, а тёмно-серое платье сидело достаточно плохо, чтобы никто не принял его за попытку понравиться хозяину дома.

Столовую я нашла по запаху хлеба и по голосу госпожи Берт, которая за дверью объясняла кому-то, что незнакомых мужчин нельзя оставлять в комнате с гостьей. Голос был простужен, но непреклонен. Второй голос отвечал спокойно и, к несчастью для управляющей, принадлежал человеку, чей дом она защищала от него самого.

— У него знак с вороном, — шепнула молодая служанка, когда я вошла. Шёпот вышел слышным всем. — Госпожа говорит, знак настоящий, но сейчас подделывают и не такое.

У длинного окна стоял Северин. Без плаща он выглядел не как человек, пришедший с рубежа отнимать у столицы что-нибудь спорное, а как хозяин, которого забыли пригласить к собственному завтраку. На столе было накрыто одно место — для меня. Вторую чашку госпожа Берт держала в руках и не решалась поставить. На её рукаве появилась свежая строка: «Мужчина со шрамом — лорд Северин Морвейн. Владелец дома. Не звать стражу».

— Доброе утро, — сказала я. — Хотя для некоторых из нас оно, кажется, началось повторно.

Госпожа Берт посмотрела на меня с облегчением человека, которому предоставили живое подтверждение сомнительной бумаги.

— Госпожа Арвель, вы его знаете?

— Да. Северин Морвейн привёз меня сюда из Палаты. Вы встретили нас на крыльце, отдали мне ключ и сообщили, что служите ему двенадцать лет.

Она опустила глаза на чашку. Никакая карточка не могла подсказать, как переживать стыд за то, в чём ты не виноват.

— Простите, милорд. Я прочла утреннюю книгу, но там сказано, что вы уехали в Палату, а о возвращении записи ещё нет. Я решила…

— Вы правильно решили не доверять незнакомцу только потому, что он уверенно вошёл в дом, — ответил Северин. Он забрал у неё чашку не резко, скорее избавляя от необходимости выбрать, ставить её или нет. — И неправильно вышли из постели. Лекарство приняли?

— В восемь, как записано.

— Восемь ещё не было.

Госпожа Берт взглянула на часы, и лицо у неё стало совсем несчастным. Северин сам достал из буфета тарелку. Служанка следила настороженно, готовая защищать серебро от владельца серебра. Из сада в стекло постучал клювом крупный ворон; Северин поднял защёлку. Птица влетела и устроилась на спинке его стула с видом единственного существа в комнате, которому ничего не требовалось объяснять.

— Его зовут Грач, — сообщил Северин, заметив мой взгляд.

— Это ворон.

— Он не разбирается в придворных названиях.

Птица дёрнула клювом шнурок на его вороте. Госпожа Берт машинально сказала: «Не трогай хозяина», — и осеклась. Память не вернулась. Осталась привычка, спрятанная глубже лица и голоса: рот знал, как прикрикнуть на птицу, а сердце, возможно, узнавало человека раньше разума.

— Запишите моё возвращение и ложитесь, — сказал Северин управляющей. — До полудня домом займётся Фенн. Если он спросит, кто отдал распоряжение, покажите ему мою подпись, а не пытайтесь убедить на словах.

— Вы действительно помнили, что я простудилась? — спросила госпожа Берт.

— Вчера вы чихнули в ведомость расходов и попытались списать пятно на крышу.

Она неожиданно улыбнулась — не ему, а рассказу о себе рядом с ним, — после чего поклонилась и увела служанку. За дверью послышался её кашель и тихий выговор насчёт одной тарелки. Северин сел напротив меня. Ворон немедленно потянулся к маслу.

— Завтрак входил в защиту, — напомнила я, придвигая к себе хлеб.

— Поэтому он перед вами.

— Один.

— Вы не уточнили число тарелок.

Я посмотрела на него поверх чашки. Уголок его рта дрогнул и тут же вернулся на место. Не улыбка — признание того, что удар дошёл. Перед ним лежала каша, уже затянувшаяся серой плёнкой; он съел первую ложку без выражения. Наверное, за семнадцать лет можно привыкнуть к холодному завтраку, если нельзя привыкнуть к каждому утру.

— Вы могли клятвой обязать слуг верить книге, — сказала я.

— Пробовал. Она заставляет подчиниться бумаге, но не помнить человека. Через несколько месяцев слуги начинали бояться собственных записей. Двое сошли с ума. Один до сих пор пишет мне письма и каждое начинает с вопроса, правда ли мы знакомы.

Он говорил, разрезая хлеб на одинаковые куски. Нож один раз скользнул по корке, и Северин остановил руку, пока лезвие не перестало дрожать. Так мало, что можно было принять за усталость. Я не приняла.

— А госпожа Берт осталась, потому что доверяет женщине, которой была вчера, — сказала я.

— Даже если не доверяет мне. Иногда я занят тем, что доказываю управляющему, что не ограбил собственный кабинет.

Грач стащил масло. Северин отнял блюдце, птица каркнула ему в лицо и перелетела на подоконник. В этой ссоре было больше старого знакомства, чем во всём доме. Мне захотелось спросить, сколько людей ушло и сколько женщин просыпалось рядом с ним и звало стражу. Я не спросила. Чужая боль не становилась платой за гостеприимство.

— Вы приготовили место для осмотра? — вместо этого произнесла я.

Северин отложил нож.

— Вы спали три часа.

— Два часа сорок минут. Последние двадцать я слушала, как ваша горничная убеждала себя, что не должна проверять замок снаружи.

— Значит, сегодня осмотра не будет.

— Не вам решать.

Свободная нить поручительства шевельнулась на запястье, но не затянулась. Северин посмотрел на неё, затем на меня.

— Тогда я сегодня не попрошу.

Это раздражало сильнее приказа. Приказ можно нарушить; отказ пользоваться человеком заставлял признать, что пользоваться собой собиралась я сама.

— В Палате я увидела, куда уходит узел, но подавляющая лента глушила дар, — сказала я. — Сейчас повреждение Реестра ещё свежее. Через день оно затянется и снова покажет только то, что нам разрешают видеть. Я не собираюсь лезть к сердцевине. Один поверхностный проход, не дольше минуты.

— Цена?

— Её нельзя назначить заранее, как плату портному. Дар выбирает по сходству. Если я распутываю брачную клятву, он берёт то, что связано с домом, доверием, иногда с человеком. Если касаюсь забвения, вероятнее всего, заберёт воспоминание о потере или о том, что я пыталась удержать.

— Это перечень способов причинить вам вред.

— Хорошо. Одно воспоминание. Только один законченный эпизод, без имени, навыка или целого года. Если нить потянет дальше, вы разрываете контакт.

— Как?

— Новая клятва проходит между нами. Положите руку поверх моей и назовите меня Лейной Арвель. Если я не отвечу, уберите мою руку от узла, даже если придётся сломать пальцы.

— Вы часто предлагаете ломать вам пальцы до завтрака?

— Только мужчинам, которые прячут последствия поручительства между строк.

Мы записали условия без печатей: глубина, время, способ остановки, допустимая потеря. Северин добавил, что молчание не считается просьбой продолжать. Я — что боль не причина мешать, пока отвечаю на три вопроса: моё имя, его имя и место, где мы находимся. Грач прошёлся по чернилам и оставил возле последней строки чёрный след. Из всех присутствующих он заверил условия охотнее всего.

— После еды, — сказал Северин.

— После второй чашки чая.

— Это попытка изменить срок?

— Это часть защиты. Я забыла уточнить количество.

На этот раз он всё-таки улыбнулся — коротко и устало, словно мышцы помнили движение хуже, чем госпожа Берт помнила хозяина. Через мгновение выражение исчезло, но я успела заметить. К несчастью для нас обоих, после рассвета мне не полагалось забывать даже такие мелочи.

***

Кабинет Северина находился напротив моей комнаты. На двери советовали при виде незнакомого мужчины со шрамом сверить портрет и подпись, а ниже от руки вывели: «Не стрелять в ворона». Возле надписи темнело круглое повреждение. Я не стала выяснять, кого перепутали с птицей.

Шкафы занимали стены от пола до потолка, на каждой дверце висела дата. Семнадцать лет жизни, разложенные по полкам: встречи, привычки, причины не доверять живым и мёртвым. На столе лежали три книги. Одна объясняла прислуге, кто такой Северин Морвейн. Вторая — что вчера сделали люди. Третья, самая тонкая, вероятно, содержала то, что он не хотел объяснять никому.

— Где началось проклятие? — спросила я, садясь в кресло возле погасшего камина.

Северин не ответил сразу. Он задвинул шторы так, чтобы солнечный свет остался тонкой полосой на полу, снял с пальца чёрный знак и положил между нами. Грач устроился на карнизе. Его когти тихо царапали дерево.

— Семнадцать лет назад умер мой отец, — произнёс Северин. — Я приехал в столицу подтверждать наследование и заново приносить Короне пограничную клятву. Подписал её вечером. На третье утро мать не узнала меня за завтраком.

— Почему на третье, если узел срабатывает сразу?

— Первые два дня она была у тела отца и никого не принимала. Я не знаю, забыла ли раньше. Знаю только, когда увидел.

Он открыл старый журнал. Под выцветшей датой чужой рукой было записано: «Леди Морвейн потребовала назвать имя мужчины на месте её сына». Ниже молодой почерк Северина добавлял: «Мать поверила кольцу. Не мне».

— Она привыкла к книгам? — спросила я.

— Она научилась доверять собственным записям. По утрам читала их до того, как спуститься. Иногда выходила без чтения и каждый раз спрашивала, почему у незнакомого мужчины глаза её мужа. Отец умер вовремя, чтобы не забыть меня. Это единственная любезность, которую он мне оказал.

Северин закрыл журнал. Я не спросила, сколько лет прожила его мать, ежедневно встречая взрослого сына как доказательство собственной вчерашней жизни. Вопрос и без слов остался в комнате, лёг на пыльные корешки и не исчез.

— Кто принимал клятву?

— Трое советников Короны и мастер Реестра. Двое мертвы. Имя третьего удалено из протокола. Мастер исчез в ту же зиму. Варлен тогда служил младшим писцом при Совете и уверяет, что на церемонии не присутствовал.

— А вы ему не верите.

— Каждое утро я заново читаю причины не верить. Их достаточно.

Я положила левую ладонь рядом с чёрным знаком. Тонкая нить поручительства проявилась между нашими запястьями, свободная, почти прозрачная. Старый узел Северина лежал глубже: тёмное место в воздухе, к которому не хотели крепиться взгляд и мысль. Если смотреть прямо, лицо начинало расплываться; если держаться за детали — кривой мизинец, светлый шрам, чернильное пятно на манжете, — человек возвращался.

— Мне понадобится ваш пульс, — сказала я. — Нить проходит через имя, а имя удерживается кровью. Два пальца на запястье. Не двигайтесь, пока я не скажу.

Северин расстегнул манжету, но руки не протянул.

— Вы разрешаете мне остановить вас так, как записано?

— Разрешаю. Только для остановки и только если я перестану отвечать.

Тогда он положил ладонь на стол внутренней стороной вверх. На запястье белели старые тонкие рубцы — слишком ровные для оружия, похожие на следы многократных проб клятвы. Я коснулась кожи указательным и средним пальцами. Пульс оказался медленнее, чем должен быть у человека, который добровольно отдаёт проклятие на осмотр женщине после двух с лишним часов сна. Или Северин умел удерживать тело так же, как голос.

— Лейна Арвель, — сказала я.

— Северин Морвейн.

Нить между нами дрогнула. Я потянулась не к сердцевине, а к ближайшей пустой петле — той, что сегодня на рассвете сняла воспоминание госпожи Берт. Петля открылась легко, как дверь, которую с другой стороны уже держали.

Сначала пришёл запах лекарства от кашля и горячего хлеба. Потом — короткий обрывок вчерашнего дня: госпожа Берт чихает над ведомостью, Северин молча подвигает ей платок, она сердится, потому что он заметил слабость. Воспоминание существовало. Не в её голове, но и не исчезло. Его вытянули тонкой чёрной нитью, провели сквозь стены дома, через мокрые улицы и дальше, к Королевской палате. Тысячи таких нитей лежали одна поверх другой, и каждая несла что-то личное: смех, прикосновение, сказанное вполголоса имя, ярость после предательства. Не знания. То, что делало знание своим.

Я пошла за ними.

Столица проступила под закрытыми веками как грубая ткань, прошитая золотом. Нити от дома Морвейна собирались под западным крылом Палаты, где на старом фундаменте стояла печать Короны. Я видела её прежде в копиях — круг с семью башнями, снятый с употребления больше полувека назад. Здесь печать оставалась живой. Внутри неё, слой за слоем, хранились украденные утра. Они не лежали неподвижно: их медленно перемалывали в ровный свет, который уходил к западному щиту.

Проклятие не просто стирало Северина из людей. Оно собирало плату за каждую встречу.

— Лейна Арвель, — голос донёсся издалека. — Где мы?

— В вашем доме. Столица. Кабинет.

— Моё имя?

— Северин Морвейн. Не мешайте.

Я знала, что минута заканчивается, но под печатью увидела ещё одну нить — толще остальных, с золотой оплёткой того же оттенка, что жгуты от жён великих домов. Она уходила не к Северину, а глубже, в общий узел. Западная защита питалась не только женщинами, которых убедили назвать отдачу супружеским долгом. Человека, которого все забывали, превратили в неисчерпаемый источник: чем больше он пытался жить, тем больше личной памяти производило проклятие, чтобы утром забрать её для Короны.

Я коснулась золотой оплётки. В ответ узел раскрылся и потянулся ко мне.

Цена пришла не болью. Сначала я увидела летнюю веранду дома Арвелей, зелёную краску на перилах и Теодора, ещё не канцлера, в сюртуке с чернильным пятном на рукаве. Он стоял слишком прямо, потому что волновался, и говорил мне что-то, чего прежде не говорил ни одной женщине — по крайней мере, тогда я ему верила. Я успела понять, какое воспоминание выбрал дар. Потом исчез звук. Следом стёрлась погода, цвет его глаз, ощущение собственной руки в его ладони. Остался голый факт: когда-то Теодор впервые сказал, что любит меня. Где, каким голосом и что я ответила, больше не существовало.

— Лейна Арвель.

Чужая ладонь накрыла мою. Новая клятва вспыхнула прохладой, но старый узел уже затягивал следующий оборот, примеряясь к чему-то большему — не к минуте, а ко всем двенадцати годам. Северин резко выдернул мою руку. Пальцы ударились о край стола, в запястье хрустнуло, кабинет вернулся разом: полоска света на полу, карканье ворона, привкус крови во рту.

— Ваше имя? — спросил Северин. Он стоял рядом на одном колене и держал меня за запястье ровно там, где разрешала запись. На его лице не было привычной неподвижности.

— Лейна Арвель.

— Моё?

— Северин Морвейн. Мы в вашем кабинете, и вы всё-таки едва не сломали мне пальцы.

Он отпустил сразу. На коже остались светлые следы, но боль шла не от них. Я закрыла глаза и попыталась ещё раз вызвать веранду. Нашла перила — знала, что они были. Нашла Теодора — знала, что он сказал. Между знаниями зияло чистое место, слишком аккуратное, чтобы его можно было принять за обычную забывчивость.

— Что забрало? — тихо спросил Северин.

— Первое признание Теодора.

— Мне жаль.

— Не надо. — Я открыла глаза. — Не превращайте это в подарок судьбы. Если человек предал меня позже, воспоминание о том, что раньше он был другим, не становится ненужным. Возможно, я ошибалась уже тогда. Но это была моя ошибка.

— Я не собирался называть потерю подарком.

Он поднялся, налил воды и поставил стакан так, чтобы мне не пришлось тянуться. На его запястье проступила чёрная полоса — там, где моя нить соприкоснулась с проклятием. Я коснулась памяти ещё раз. Факт оставался, чувство исчезло. Так люди знали Северина каждое утро: должность, имя, подпись — и ни одной причины, по которой его появление должно что-нибудь значить.

— Запишите цену, — сказала я.

— Сначала лекаря.

— Сначала цену. Иначе завтра мне покажется, что я просто не могу вспомнить.

Он принёс тонкую книгу без надписи и подал перо. Я написала: «Первый раз, когда Теодор Эверт сказал, что любит меня. Событие известно, личное воспоминание отсутствует». Чернила расплылись на последнем слове. Северин отвернулся к шкафу, делая вид, что ищет лекарский футляр. Милосердие у него выглядело как возможность не быть увиденной в неподходящую минуту.

— Воспоминания о вас не уничтожены, — сказала я, когда смогла удержать голос. — Их хранят под старой королевской печатью и понемногу сжигают в западном щите. Поэтому повреждение Реестра на миг вернуло людям прошлое: подача оборвалась, хранилище открылось.

Северин замер у шкафа.

— Их можно вернуть?

— Некоторые. Пока не истрачены. Но если разомкнуть печать целиком, западная защита снова упадёт, а тысячи людей получат сразу годы чужих для них воспоминаний. Кто-то вспомнит друга, кто-то — обвинённого во вторжении любовника, кто-то узнает, что подписал приказ против человека, которому вчера обещал помощь.

— Значит, нужен текст первоначальной клятвы.

— Не протокол и не поздняя копия. Та, которую вы подписали кровью. В ней должен быть путь к хранилищу и условие, по которому вас сделали сборщиком.

— Оригинал исчез вместе с мастером Реестра.

— Оригиналы такого уровня не исчезают. Их объявляют утраченными, а потом запирают там, куда не пускают людей, способных прочесть лишнее.

— Под западным архивом Палаты есть старое хранилище. Варлен утверждает, оно заложено камнем.

— Варлен много чего утверждает до появления иглы памяти.

Северин вернулся к столу, но садиться не стал. Чёрная полоса на его запястье медленно бледнела. Он смотрел на запись о моей потере, не касаясь книги.

— Я больше не попрошу вас смотреть проклятие, пока мы не найдём текст и способ ограничить цену надёжнее моего слова.

— Вы снова решаете за меня.

— Нет. Сообщаю, чего не стану просить. Если решите сами, придётся снова спорить за завтраком.

— Тогда велите накрывать две тарелки.

В дверь постучали. Не дождавшись ответа, госпожа Берт приоткрыла её на ширину ладони; карточка всё ещё была на рукаве, поверх неё добавилась новая бумажка с крупным словом «ОТДЫХАТЬ». Вид у управляющей был виноватый и упрямый.

— Госпожа Арвель, у чёрного входа оставили письмо для вас. Девушка из дома канцлера. Наш человек попытался расспросить, но она убежала. Я конверт не вскрывала, как приказано.

Она протянула сложенный вчетверо лист без печати. Моё имя было написано неровно, с кляксой на букве «р». Я узнала почерк Иветты по запискам, которые она присылала Теодору в последние месяцы и которые он забывал убирать со стола, уверенный, что жена не читает чужого. Я и не читала. Достаточно было видеть, как часто появляется её имя.

Внутри оказалось всего четыре строки.

«Лейна. Метка тянет ребёнка. Я чувствую это, когда он двигается, и сегодня стало хуже. Теодор не позволяет её снять. Если вы солгали, я вас возненавижу. Если нет — помогите».

К нижнему краю был привязан кусок золотой нити. На вид — шёлк от придворной вышивки, но под пальцами он согрелся, и старая брачная борозда под рёбрами ответила тупым рывком. Иветта отрезала нитку от собственной метки. Подделка уже не просто держалась на Реестре — она тянула из ребёнка то, чего у него ещё не должно было быть: имя, право на рождение, возможно, годы.