Последнее Перерождение: Начало Конца

Катрин Ди

Последнее Перерождение: Начало Конца

Глава 1

Тишина. Она была первой, что он почувствовал, когда снова открыл глаза.

Потолок был низкий, закопчённый, с трещиной у правой балки - трещина шла наискосок, как старый шрам. Он никогда прежде не видел этого потолка. Тело знало это точно: ни одного воспоминания о том, чтобы засыпать здесь, ни одного утра под этими стропилами. Чужое. Всё здесь было чужое - и запах сырой соломы из тюфяка, и холод деревянной стены справа, и то, как дым от очага тянулся не в трубу, а немного в сторону, в щель под коньком крыши.

Он поднял руку. Маленькая, бледная с коротко обломанными ногтями. Пятна мозолей не там, где должны быть, - ладонь жила своей жизнью, не его. Пальцы не помнили ни рукояти, ни пера, ни чужого горла. Тело было чистым листом. Пятнадцать лет - это всегда чистый лист. Вот только голова не была чистой.

Переведя взгляд на трещину в потолке и начал считать. Не годы — жизни. Это была его сто тридцать четвёртая. Или сто тридцать пятая — он давно перестал отмечать с точностью. Где-то там, в толще памяти, путались имена, языки, запахи войн и запахи рынков, и лица людей, которых он пережил, потому что такова природа вещей: он всегда переживал.

Снаружи пел петух. Потом замолк. Потом снова. "Обычно это приходит в восемнадцать," - сказал он себе. - "Иногда в семнадцать. Однажды — в семнадцать с половиной, что считалось из ряда вон." - Сегодня было утро первого дня пятнадцатой зимы этой жизни.

Он лежал, и память уже разворачивалась в нём, как карты, которые долго держали свёрнутыми, — она занимала всё больше места, медленно и неотвратимо, пока не стало ясно, что для тела уже не осталось места. Тело было пятнадцатилетним. Память — нет.

"Не норма," — снова сказал он себе, уже чуть холоднее. За дверью послышались шаги. Кто-то двигался по дому с привычной уверенностью человека, который знает, где стоит каждый горшок. Он не двигался. Лежал и перебирал слои — осторожно, как перебирают ветхую ткань, боясь потянуть не ту нить. Вот жизнь, в которой он умер от собственного огня — молодым, глупым, решившим, что у него достаточно сил. Вот жизнь, в которой дошёл до крепости Бальтазара и упёрся в стену, которую не мог разрушить, потому что стена была из тел. Вот жизнь, в которой успел собрать союзников — людей и Миркусов, — и они проиграли всё равно, в три дня, аккуратно и бесповоротно. Вот жизнь, которую он прожил тихо и зря, не успев понять, что Бальтазар уже действовал, — а он всё ждал знаков.

Сто тридцать четыре жизни — или сто тридцать пять — и ни разу победы. Хотелось бы сказать, что это давило. Но давление — это когда ещё есть надежда на иное. А когда ты видел одно и то же сто тридцать раз подряд, это перестаёт давить и просто становится фоном. Как трещина в потолке.

"Сто тридцать пятая жизнь. Пятнадцать лет. Память полная. Это не норма." - Он дышал медленно и ровно, прислушиваясь к дому. За дверью звякнул металл. Запахло кашей — пшённой, с чем-то сладким, мёдом или репой. Чужой очаг, чужая каша, чужая крыша над головой. Тело не помнило этой женщины, которая ходила там, за дверью, и не помнило, как называть её матерю. Память помнила.

Он закрыл глаза и стал думать о том, что знал точно: Бальтазар пробуждался в своём цикле так же, как пробуждался он сам — медленно, постепенно, по мере взросления. Это была константа, которая никогда не менялась. Ни в одной из жизней. До сегодняшнего утра. Если он пришёл в сознание в пятнадцать, значит что-то ускорило пробуждение. Его пробуждение — следствие. Причина была в другом месте. Причина была в Бальтазаре, который зачем-то нарушил собственный ритм.

"Почему раньше?" - Вопрос был хорошим. Он не знал ответа — пока. Но вопрос уже лежал внутри, острый и точный, как заноза: не болит, но присутствует постоянно. Он открыл глаза и снова посмотрел на трещину. - "Значит, что-то изменилось," — подумал он. Не с надеждой. Просто как факт, который нужно принять и внести в реестр. "Бальтазар пришёл раньше. Поэтому я — тоже раньше. Значит, у меня меньше времени. Или больше. Смотря с какой стороны."

За дверью звякнуло снова. Голос — женский, негромкий — позвал по имени. Его имя в этой жизни было Кирьян. Он успел к нему привыкнуть ещё до того, как услышал его в перввые. Он сел на постели. Все те же маленькие руки. Низкий потолок. Запах пшённой каши и чужого очага. Утро первого дня пятнадцатой зимы. Сто тридцать пятая жизнь началась не так, как все предыдущие. Это могло означать очень многое. Или одно, простое и скверное: что на этот раз всё будет иначе. Он не знал ещё — лучше это или хуже. Встав с постели и найдя на полу рубаху — льняную, застиранную до белизны надев пошел к двери.

* * *

Дверь открылась раньше, чем он успел к ней подойти. — Сынок, ты проснулся? - Голос тёплый. Немного усталый. Обычный голос обычного человека. Он сказал «да» — тихо, не думая, потому что именно такой ответ от него ждали. За сотни жизней он успел выучить этот ритуал наизусть: женщина у двери, запах еды, слово, которое не значит ничего, кроме «я здесь, не беспокойтесь». Она кивнула и ушла обратно к очагу — так, будто убедилась в чём-то важном. Он остался стоять.

На полке у стены стояла лохань с водой — ночная, чуть мутная. Он подошёл и посмотрел вниз. Чужое лицо смотрело на него в ответ. Молодое, без морщин, без шрамов, без ничего. Округлые щёки, тёмные почти угольные волосы, не совсем прямо лежащие. Уши чуть оттопырены — он сразу вспомнил, что в этой жизни его за это дразнили в первый же день у колодца, когда они ещё только переехали. Глаза — серые, с зеленоватым отливом — смотрели на него с совершенно пустым выражением, которое не шло пятнадцатилетнему мальчику.

"Привет," — подумал он, глядя на это лицо. — "Тебе это не понравится." - Тело не знало ничего. Руки без мозолей. Плечи без памяти о доспехах. Позвоночник, который никогда не нёс на себе стального веса и не гнулся под ним. Чистый лист — но внутри на нём уже написано всё, что было до. Он отвёл взгляд от воды. За столом было накрыто по-простому: глиняная миска с кашей — пшённой, с мёдом, он почти угадал, — краюха хлеба, кружка с чем-то травяным. От кружки шёл пар. Мать уже сидела напротив, сложив руки, и смотрела, как он устраивается на лавке.

Добрые глаза. Усталые. Он таких видел много — в разных жизнях, в разных лицах. Усталость у женщин, которые встают раньше всех и ложатся позже всех, имела один и тот же оттенок. Он умел его распознавать.

— Сегодня ярмарка последний день, — сказала она, подвигая ему хлеб. — Мне нужна мука, мешок, не меньше, и нитки, белые, если остались, если нет мне и серые подойдут. Ты сходишь?

— Да. - Ответил он спокойно, продолжая жевать кашу.

— Деньги на полке, под кружкой.— она указала куда то в сторону стены, — Там хватит. И долго не задерживайся - к обеду жду.

— Хорошо. — Каша была вкусной, чуть пересоленной. Он ел аккуратно, не торопясь, и думал о том, что в этом теле ещё не работают мышцы для долгого боя, что руки ещё не знают, как держать меч, что это всё нужно будет учить заново — весь набор, по кусочку, в обход внимания людей, которые видели бы в нём просто странного мальчишку. Обычно у него было время. Восемнадцать лет спокойной жизни до того, как память о прошлом просыпалась и начинался новый цикл. Сейчас времени не было.

"Бальтазар пришёл раньше," — повторил он себе. — "Значит, всё раньше. Значит, этот хлеб и эта каша — уже часть подготовки, а не просто завтрак." — Он отхлебнул из кружки. Мята, что-то ещё — он не разобрал. Запивать горьким сладкое — это было в этом доме традицией, он вспомнил. Она добавляла чабрец в отвар по воскресеньям.

— Ты хорошо спал? — Вопрос прилетел негромко, почти между делом. Он поднял взгляд. Мать смотрела на него. Именно смотрела — не просто поглядывала, как обычно смотрят за завтраком. Что-то в её взгляде было сосредоточенным. Не тревожным. Просто — внимательным.

"Заметила," — понял он сразу. — "Что-то не так, и она это видит. Не знает что. Но видит." — Спал нормально, — сказал Кирьян. Ровно. Без пауз.

— Ты смотришь не так, как вчера. — В ее голосе послышалос волнение и что-то вроде непонимания.

— А как? — Она помолчала. Потрогала край своей кружки. — Не знаю. Иначе. — Он мог бы сказать что-то успокаивающее. Мог бы улыбнуться — не широко, ровно настолько, сколько нужно, — и сказать, что ему просто приснилось что-то странное, и она бы приняла это объяснение, потому что люди всегда принимали самое простое объяснение. За сотни лет он это знал точно.

Вместо этого он отвёл взгляд и посмотрел в окно — там было серое, низкое, утреннее небо. Ярмарочный день. Ярморка,точно! — Мне выходить сейчас или посже? — Тишина была недолгой. Она отпустила его вопрос, не потянула за нитку. — Доешь сначала. — Ответила она и отвела взгляд в сторону.

Он доел. Отнёс миску в таз с водой и взял деньги с полки — монеты лежали под глиняной кружкой, как мать и сказала, холодные, привычно знакомые на ощупь. В этом королевстве чеканили профиль на лицевой стороне. Он не смотрел, чей. Накинул куртку у двери — шерстяную, тяжёлую, пахнущую чужим домом. Мать напомнила — Мука и белые нитки, — стоя у него за спиной. — Мука и нитки, — повторно ответил он.

Она молчала ещё секунду. Он уже держался за щеколду. — Кирьян. — Он обернулся. Мать стояла у стола, руки опущены, взгляд прямой, совсем не тревожный, просто — живой. — Будь осторожен там. На ярмарках бывает всякое. — Кирьян смотрел на ёё усталые добрые глаза, на руки, которые с утра уже работали, пока он лежал и считал жизни. На то, как она говорила «будь осторожен» — не как ритуальную фразу, а как что-то, что она действительно имела в виду.