ЧУЖОЙ ВЕК

Вперед вышел высокий, широкоплечий мужчина лет сорока. На нем был засаленный кожаный фартук поверх сермяжной рубахи, а в руках он сжимал тяжелый, потемневший от времени топор для рубки дров. Его лицо, заросшее густой черной бородой, выражало дикую, первобытную ярость.

— Айзер! — выплюнул он, указывая лезвием топора прямо в грудь Алексу. — Дигваер! Дьявол!

— Нам нужен... нам нужен кто-то разумный, — заговорил Алекс, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине под курткой. — Пожалуйста. Я ученый. Из Парижа... De Paris!

Мужчины сжали кольцо. Расстояние между лезвием топора и грудью Алекса сократилось до полуметра. В глазах этих людей не было ни грамма любопытства. Там был только животный, панический страх перед непонятным чужаком, одетым в «бесовские» цвета, который пришел со стороны проклятого холма.

А в XIV веке страх перед нечистой силой лечился только одним способом.

— Убейте его! — визгливо закричал кто-то из задних рядов на бретонском. — Он с холма! Сжечь колдуна, пока он не навел порчу на скот!

Бородач с топором замахнулся. Мышцы на его жиловатых руках натянулись.

Алекс инстинктивно зажмурился, сжавшись в комок. В голове пронеслась безумная, дикая мысль: «Боже мой, я умру здесь. Навоз, вилы и топор. Меня забьют как собаку крестьяне в Средневековье».

— Отставить! Пошли вон! — раздался громкий, трескучий, но удивительно властный голос, перекрывший шум толпы.

Толпа качнулась назад и заколебалась.

Топор бородача застыл в воздухе буквально в десятке сантиметров от груди Алекса. Мужчина тяжело дышал, из его рта вырывались клубы пара, а на лбу вздулись жилы, но опустить оружие ниже он не решился.

Из глубокой тени между двумя полуразвалившимися лачугами медленно вышел старик.

Он был высок, хотя годы и тяжелый труд согнули его спину. Длинная, абсолютно седая борода спускалась почти до пеньковой веревки, выполнявшей роль пояса. Старик был одет в длинную тунику из грубой, темно-коричневой шерсти, похожую на монашеский хабит, но без капюшона и религиозных символов. В правой руке он сжимал сучковатый ясеневый посох, на который опирался при каждом шаге.

Это был Этьен.

Его лицо напоминало потрескавшуюся дубовую кору — смуглое, изрезанное глубокими морщинами, изъеденное следами старой оспы. Но глаза... Светлые, выцветшие, практически серые глаза старика смотрели на мир с пугающей, почти неестественной для этого дикого места цепкостью и острым умом.

— Назад, Мартин, — повторил старик на бретонском. Голос его звучал сухо, но в нем слышалась привычка повелевать, перед которой необразованные крестьяне инстинктивно пасовали.

— Он с проклятого холма, Этьен! — рявкнул Мартин, не опуская топора, хотя в его голосе уже появились неуверенные нотки. — Он вышел из тумана! Взгляни на его обличье! На нем шкура невиданных зверей, синяя как яд! Он нашлет мор на скот! Он сглазит хлеб! Сложить костер прямо здесь, пока солнце не село!

Толпа за спиной Мартина одобрительно загудела. Несколько молодых парней подались вперед, крепче сжав свои деревянные вилы.

— Твой отец был дураком, Мартин, и ты унаследовал его уши, — спокойно, почти с жалостью произнес старик. — Взгляни на него внимательнее. Разве духи кровоточат? Разве бесы трясутся от холода, как сухие листья на ветру?

Этьен поднял свой посох и кончиком сухой древесины указал на щеку Алекса.

Алекс инстинктивно прикоснулся пальцами к лицу. Когда он продирался сквозь дикий терновник в лесу, острая ветка рассекла ему кожу. На пальцах осталась свежая, ярко-красная, густая человеческая кровь.

Старик сделал еще два шага вперед и остановился перед Алексом. В воздухе между ними смешались запахи: от старика пахло сушеными травами, дымом и давленым воском, от Алекса — синтетическим кондиционером для белья и чистым дезодорантом.

Этьен внимательно осмотрел пришельца. Его взгляд задержался на пластиковой молнии ветровки, на аккуратной строчке синтетических нитей, на стальных люверсах ботинок. Пожилой человек явно понимал: перед ним не магия, а нечто абсолютно чуждое, сделанное с невероятным, невозможным для местного кузнеца мастерством.

Затем старик посмотрел Алексу прямо в глаза и неожиданно произнес на ломаной, но вполне внятной латыни с тяжелым галльским акцентом:

— Quis es tu? Unde venis? (Кто ты? Откуда пришел?)

Алекс застыл. В его голове будто щелкнул тумблер. Сборная латынь, которую он годами штудировал в Университете Сорбонны по пыльным фолиантам, переписывая таблицы глаголов и разбирая средневековые купчие, внезапно превратилась из мертвого языка в единственный мост между жизнью и смертью.

— Ego... Ego Alex, — заговорил он, с трудом подбирая слова и пытаясь заглушить дрожь в голосе. — Non sum daemon. Homo sum... Из будущего... De futuro...

Толпа вокруг напряглась, услышав непонятные, заклинательные звуки. Для крестьян латынь была языком святых отцов или черных колдунов — и то, и другое вызывало священный трепет и панику.

— Молчать! — гаркнул Этьен на бретонском, заметил, как Мартин снова поднял топор. — Он говорит на языке Святой Церкви! Вы хотите пролить кровь того, кто калякает на латыни? Барон де Монфор повесит вас всех на воротах замка, если узнает, что вы забили до смерти посланника!

Имя барона подействовало как холодный душ. Крестьяне переглянулись. Страх перед местным феодалом был осязаемее и страшнее, чем страх перед лесной нечистью.

— Пойдем со мной, — произнес старик по-латыни, повернулся спиной к толпе и жестом посоха приказал Алексу следовать за ним. — Ступай за мной, пока эти псы не вспомнили, что у них в руках железо.

Алекс, увязая ботинками в липкой грязи, пошел за стариком. Крестьяне расступались неохотно, с отвращением и страхом провожая чужака взглядами. Мартин плюнул в навоз прямо под ноги Алексу и что-то прорычал вслед, но за ними не пошел.

Они подошли к самой крупной постройке в деревне. В отличие от остальных лачуг, она была сложена из более крупных камней, а крыша была покрыта не просто соломкой, а ровными пластами дерна, укрепленными жердями.

Старик толкнул тяжелую дубовую дверь, и они вошли внутрь.

В жилище царил полумрак. Единственным источником света был открытый очаг в центре земляного пола, над которым на железной цепи висел закопченный котел. В воздухе стоял густой аромат сушеных трав — шалфея, полыни, зверобоя, — смешанный с запахом старой кожи и топленого сала. По стенам висели пучки сушеных кореньев, а в углу стоял грубый деревянный стол, заваленный какими-то предметами.

Этьен задвинул тяжелую деревянную задвижку на двери. В избушке стало тихо, внешние шумы деревни глухо потонули в толстых каменных стенах.

Старик указал Алексу на массивную скамью у стены, а сам подошел к очагу, взял глиняный кувшин и налил в деревянную кружку воды.

— Пей, — сказал он по-латыни.

Алекс схватил кружку двумя руками. Вода была холодной, отдавала тиной и сырой землей, но он пил ее жадными глотками, чувствуя, как постепенно отступает дикая паника.

— Спасибо... — выдохнул Алекс на латыни, опуская кружку. — Gratias tibi ago. Кто ты?

— Меня зовут Этьен, — ответил старик, опершись на свой посох и не сводя с Алекса пристального взгляда. — Я тот, кто лечит этих скотов, когда они режут себе ноги косами, и тот, кто читает им молитвы, когда они умирают. А теперь скажи мне, чужак... Какой век остался за твоей спиной?

Алекс сглотнул. Прямой вопрос старика поразил его. Он ждал чего угодно: расспросов о демонах, обвинений в колдовстве, но не этого сухого, почти научного вопроса.

— Двадцать первый век, — тихо ответил Алекс. — Две тысячи двадцать третий год... от Рождества Христова.

Этьен молчал долго. Он лишь медленно закрыл глаза и тяжело вздохнул, будто слышал подобное не в первый раз. Затем старик повернулся, подошел к кованому сундуку в углу избы, достал из-за пазухи бронзовый ключ и отомкнул массивный замок.

Из недр сундука он бережно вытащил тяжелую фолиантную книгу в деревянном переплете, обтянутом темной, потрескавшейся кожей. Старик положил книгу на стол, смахнул с нее пыль и раскрыл на первых страницах. Пергамент был желтым, сухим, покрытым темными чернилами.

— Подойди, — заговорил Этьен.

Алекс поднялся и подошел к столу. Как историк, он сразу узнал этот тип письма — готический унциал, характерный для монашеских хроник.

— Читай, — старик ткнул сухим пальцем с черным ногтем в верхнюю строку.

Алекс прищурился в полумраке очага и начал читать вслух, переводя латинский текст:

— «Год 1182 от Р.Х. В день Святого Марка со стороны холма Кемеркэр пришел человек. Одежды его были невиданными, речи безумными. Называл себя лекарем из города Парижа. Умер от лихорадки через три луны...»

Алекс перевел взгляд ниже.

— «Год 1264 от Р.Х. Пришелец с холма. Имел при себе стеклянную пластину, светившуюся в темноте. Не смог назвать своего имени. Сожжен по решению суда общины и приказанию барона как призыватель бесов...»

— «Год 1310 от Р.Х. Странник. Прожил в общине два года, не произнеся ни слова. Ушел обратно на холм в туман и не вернулся...»

Алекс оторвался от пожелтевшего пергамента. Три имени, три судьбы — 1182, 1264, 1310 годы. Все они пришли с холма. Все исчезли или погибли.

— Только трое? — тихо спросил Алекс. — Всего трое за сто тридцать лет?

— Мой дед, отец и я записывали только тех, о ком знал доподлинно и знамения, — ответил Этьен, закрывая тяжелую кожаную книгу. — Может быть, были и другие. Холм Кемерк'эр хранит много тайн.

— Какой сейчас год? — тихо спросил Алекс.

— Сейчас 1343-й от Р.Х. — ответил Этьен?

Алекс молчал. В его голове, как в архиве Сорбонны, всплывали сухие исторические факты. 1347 год. Чёрная смерть. Марсель. Генуя. Корабли с мертвецами. Чума, которая выкосит треть Европы.

«Сейчас 1343-й, — подумал он, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Через четыре года это начнётся. Они не знают. Никто из них не знает».

— Этьен, — Алекс поднял глаза на старика. — В той книге... ты говорил, что твой дед записывал не только пришельцев, но и знамения. Были ли там записи о... болезнях? О море, который приходит с юга?

Старик нахмурился, почесал седую бороду:

— Мой дед писал многое, Жан. Но о болезнях... я не припомню. А что? Ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Алекс сжал край стола. Он не мог сказать правду — что он из будущего, что чума уже случилась в его мире, что через четыре года этот замок и эта деревня могут исчезнуть с лица земли.

— Просто думаю вслух, — ответил он. — В моей... в моей родине есть старые поверья. Говорят, что беда всегда приходит с юга. Через четыре года. Может быть, это просто легенды.

Его сердце заколотилось с новой силой.

— Они... они тоже пришли оттуда? С холма?

— Холм Кемеркэр — это дыра в ткани мира, — тихо, но веско произнес Этьен по-латыни. — Раз в несколько десятков лет, когда туман становится густым, а луна встает над старыми камнями, холм забирает кого-то или отдаёт. Мой дед учил меня записывать это. Я ждал тебя, чужак.

— Здесь нет места для "Алекса из будущего", — сурово сказал старик. — Если крестьяне или солдаты барона услышат твое истинное имя или твои сказки про двадцать первый век — тебя сожгут на этом выгоне быстрее, чем опадет листва с дубов. Для всех ты будешь Жаном. Моим дальним родственником из Ванна. Понял ли ты меня?

— Понял... — прошептал Алекс.

В этот момент в дверь избы неожиданно и громко постучали. Это был не вежливый стук, а тяжелый, требовательный удар кулаком.

Старик Этьен мгновенно спрятал фолиант в сундук, опустил тяжелую крышку и повернул ключ в замке. Повернувшись к Алексу, он прижал сухой указательный палец к губам.

— Ни слова по-своему. Молчи и делай вид, что ты болен или глух, — быстрой шепотной латынью бросил Этьен, после чего громко гаркнул на бретонском: — Иду! Черт бы побрал того, кто ломает мои двери!

Старик откинул засов. Дверь распахнулась, и в узком проеме появился Мартин.

Его лицо было бледным, несмотря на въевшуюся копоть, а в глазах вместо недавней ярости читался липкий, суеверный страх. За его спиной переминались с ноги на ногу еще двое крестьян.

— Этьен, — тяжело дыша, заговорил Мартин на бретонском. — Там... на дороге. Сборщик налогов барона де Монфора. Робер со своими всадниками.

Этьен нахмурился, его густые седые брови сошлись на переносице.

— Робер? Он не должен был приходить раньше праздника Святого Иоанна. До сбора урожая еще месяц!

— Он въехал в долину с пятью вооруженными кнехтами, — заскороговорил Мартин, нервно озираясь на Алекса, который тихо сидел в тени на скамье. — Говорят, барон собирает людей и серебро для войны с французами. Если мы не отдадим долг за прошлый год и предналог за этот... Этьен, они пустят Кемеркэр по ветру! Они заберут последний посевной овес и скот!

— Иди встречай Робера, — сказал Этьен старосте. — Я сейчас выйду.

Мартин кивнул и выскочил из избы, притворив за собой дверь.

Этьен повернулся к Алексу. Старик быстро подошёл к сундуку в углу, достал из него тяжёлый, грубый шерстяной плащ тёмно-серого цвета и бросил его Алексу.

— Надень это. Поверх своей одежды. Сейчас же.

Алекс поймал плащ и накинул на плечи. Ткань была колючей, пахла дымом и сыростью, но она полностью скрывала его ярко-синюю куртку и странные блестящие застёжки.

— Твоя одежда, — сказал Этьен, указывая посохом на рукав плаща, под которым угадывалась неестественная синева, — привлечёт внимание любого, кто её увидит. Люди здесь не носят таких цветов и таких тканей. Если сборщик налогов увидит её — он решит, что ты колдун или шпион. И сожжёт тебя, даже не спросив имени. Плащ скроет тебя. Ты будешь просто ещё одним беглым крестьянином.

Алекс посмотрел на плащ, потом на старика. Плащ скрывал куртку, но под ним он всё ещё чувствовал её — последнюю связь с миром, который он потерял.

— Спасибо, — сказал он. — Я... я не знал.

— Теперь знаешь, — отрезал Этьен. — Ты будешь молчать и делать, что я говорю. Для всех ты — Жан. Мой племянник из Ванна. Беглый крестьянин, потерявший слух и рассудок от страха. Понял?

Алекс кивнул.

Этьен открыл дверь и вышел на порог. Алекс шагнул за ним, остановившись в тени дверного косяка. Плащ скрывал его одежду, и он уже не казался чужим. Просто крестьянин в сером.

В конце единственной деревенской улицы, разгоняя грязные лужи, двигалась группа всадников. Впереди на коренастом рослом коне ехал человек в суконном плаще поверх кольчужной безрукавки. На боку у него болтался тяжелый прямой меч в потертых кожаных ножнах, а в руке он держал плеть с пеньковым утолщением на конце. За ним следовали пятеро сержантов — угрюмые, обветренные мужчины в стеганых гамбезонах и полусферических железных шлемах, вооруженные копьями и короткими топорами.

Это были люди феодала. Настоящие профессиональные убийцы XIV века, для которых жизнь крестьянина не стоила и медного денье.

Сборщик налогов — Робер — осадил коня прямо перед избой Этьена. Конь выдохнул клуб пара и нервно затопал копытами в грязи.

— Этьен! — крикнул Робер глухим, привыкшим к повелеванию голосом. — Вылезай из своей норы, старый ворон!

Этьен медленно сошел со ступеней, слегка наклонив голову в полупоклоне.

— Приветствую вас, мессир Робер. Чем обязана наша бедная община столь раннему визиту?

— Барон де Монфор требует свое, — Робер развернул свиток пергамента, висевший у него на поясе. — Герцогская усобица требует железа и коней. Кемеркэр задолжал двадцать серебряных марк за прошлый год. Плюс три меры зерна с каждого дыма за текущий летний посев.

По деревне пронесся глухой женский стон. Несколько крестьян упали на колени прямо в грязь.

— Мессир... — Этьен поднял руки. — Прошлый год был неурожайным. Мы доедаем лебеду и опилки. Если забрать посевное зерно сейчас, осенью деревня вымрет от голода. А зимой нечем будет кормить скот!

— Мне плевать, что вы будете есть — солому или собственную грязь, — холодно отрезал Робер, играя рукоятью плети. — Барон дает вам три дня. Если через три дня серебро и зерно не будут лежать в замке — мои люди заберут ваш скот, а молодых баб уволокут на работы в донжон. Мартин, ты староста, тебе и отвечать головой.

Робер окинул ленивым взглядом съежившуюся толпу и неожиданно зацепился взором за Алекса, стоявшего в тени избы.

Взгляд сборщика зафиксировался на незнакомце — высокий, худой, с неестественно прямой осанкой. На нём был грубый шерстяной плащ, какие носят все бедные крестьяне. Ничего примечательного. Никаких странных цветов. Никаких блестящих застёжек.

Алекс почувствовал, как сердце ушло в пятки. Встретившись взглядом с вооруженным всадником, он отчетливо понял: одна ошибка, один неверный жест — и этот человек без колебаний проткнет его копьем.

Этьен быстро сделал шаг вперед, заслоняя Алекса собой.

— Это Жан, мессир. Мой племянник из-под Ванна, — спокойно и уверенно соврал старик. — Его деревню сожгли наемники Блуа. Он чудом выжил, потерял слух и рассудок от страха. Я взял его к себе мыть котлы и собирать травы.

Робер прищурился, всматриваясь в Алекса.

Алекс инстинктивно опустил плечи, сделал взгляд бессмысленным и уставился себе под ноги, в грязь. Историческая память подсказывала: в XIV веке чужак без статуса и подмоги — это либо труп, либо раб.

— Учти, старик, — фыркнул Робер, теряя к «увечному» интерес. — Три дня. Ни днем больше. Если серебра не будет — Кемеркэр сгорит.

Сборщик налогов резко дернул поводья, разворачивая коня. Кнехты двинулись за ним, подняв тучу брызг из грязевых луж. Отряд кавалькадой направился прочь из деревни, оставшись за собой лишь мертвую, давящую тишину.

Крестьяне стояли молча. Женщины тихо плакали, уткнувшись лицами в рваные подолы. Мартин опустился на бревна у своей избы и зажал голову руками. Три дня до полного разорения и голодной смерти.

Этьен повернулся к Алексу. На лице старика не было паники, лишь глубокая, бесконечная усталость человека, видавшего сотни таких трагедий.

— Ну что, «Жан из будущего»? — тихо сказал Этьен по-латыни, глядя чужаку прямо в глаза. — Ты пришел в наш мир. Вот он — твой новый дом. Через три дня нас всех либо убьют, либо пустят по миру. Твои знания из двадцать первого века могут накормить людей? Или они годны только для того, чтобы писать красивые слова на пергаменте?

Алекс стоял посреди средневековой деревни. Запах навоза, сырой земли и человеческого горя стоял в горле комом. Но внутри него — впервые за все эти жуткие часы — вместо липкого страха пробилась холодная, злобная собранность историка и исследователя.

Он посмотрел на свои часы. Циферблат все так же бесстрастно отсчитывал секунды.

— У них нет серебра, — заговорил Алекс по-латыни, и его голос прозвучал удивительно твердо. — Но у них есть земля, торф и время. Я знаю, как сохранить зерно, Этьен. И я знаю, что предложить барону вместо денег.

Старик внимательно посмотрел на него и впервые за весь день слегка накренил голову в знак уважения.

— Тогда идем в избу, Жан. У нас есть три дня, чтобы обмануть смерть.