Крапивный чин

Иван пустил поток тонко, но не сжал его сверху. Кольца на руках Оксиньи приняли первый толчок, прутья дрогнули. Оксинья не удерживала его силой. Она чуть повернула левое запястье, и поток пошел по железу, как вода по желобу, где уже вынуты лишние камни. Ивану захотелось поправить. Он не поправил.

Медная шайба на третьем коле повернулась.

Один раз.

Не упала.

Никто не хлопнул. В учебном дворе за это не хлопали. Старший унтер сделал зарубку в дощечке. Оксинья выдохнула и только тогда поморщилась. На ее ладони красная полоса стала ярче, но кожа не лопнула.

— Вот это мало, — сказала она.

Иван опустил руку. Из носа потекла кровь. Он успел отвернуться от песка, но несколько капель все равно упали на край медной сетки. Печать на ладони дернулась, потом стихла.

Нарбут подал ему тряпку.

— Запомни не успех. Запомни, где хотел исправить.

— Я не исправил.

— Сегодня.

Этого хватило, чтобы дворянские ученики разошлись с тихими голосами, которые делали вид, что обсуждают свои щиты. Иван услышал только обрывки: "держали за ручку", "кузнечная нянька", "родовой щит ему покажи". Оксинья тоже услышала. Она снимала петли медленно, чтобы не содрать кожу с ожога.

— Завтра кто-нибудь полезет, — сказала она.

— Возможно, — ответил Нарбут.

— Вы и ждете.

— Я жду, кто полезет не руками.

Иван посмотрел на него, но Нарбут уже повернулся к старшему унтеру и велел убрать пороховые желоба до вечерней сырости.

К вечеру учебный двор выдохся. Дождь снова начал собираться в воздухе, еще без капель, но уже с тяжестью в крышах и суставах. Ученики чистили железо, засыпали песком влажные пятна, перетаскивали щиты под навес. Ивану дали работу у старых кольев: снять медные шайбы, протереть их кислой тряпкой и сложить в ящик. Правая рука слушалась плохо. Левая быстро устала. Ермолай работал рядом и молчал так старательно, что это стало почти разговором.