Белый Яр

— Смотреть сюда. Все трое, — ее голос хлестнул по тишине кухни, как кожаный ремень. Поварята испуганно подбежали к столу. — С этой минуты здесь ведется весовой журнал. Первая колонка — дата. Вторая — вес выданного продукта с точностью до золотника. Третья — вес готового блюда на выходе. Четвертая — подпись того, кто принял. Ты, как тебя зовут? — Марина указала на старшую девочку лет четырнадцати с живыми, смышлеными глазами.

— Бетти, миледи… — пискнула та, приседая.

— Ты умеешь считать до ста и чертить палочки, Бетти?

— Батюшка в приходе учил… трошки могу.

— Отлично. С сегодняшнего дня ты взвешиваешь каждую горсть муки, которую Мара берет для выпечки, и ставишь метку на доске. Если вечером вес готового хлеба не сойдется с расходом сырья с учетом упека в десять процентов — Мара ужинать не будет. А ты получишь медную монету за честность. Вопросы есть?

Девочка часто закивала, в ее глазах вместо страха вспыхнул робкий, деловой интерес. Мара же стояла ни жива ни мертва, прижимая кулаки к фартуку.

— А теперь я иду на двор, — Марина накинула на плечи плотную шерстяную шаль. — Чтобы к моему возвращению в очаге горел нормальный огонь, котлы были выскоблены песком до блеска, а вода для господских покоев кипела.

На дворе стоял плотный, промозглый северный туман. Сырость висела в воздухе водяной пылью, оседая каплями на воротнике и ресницах. Под ногами чавкала жирная смесь глины, навоза и подгнившей соломы — во дворе поместья явно не убирали с самого дня похорон.

Марина методично обходила хозяйственные постройки, держа в руках небольшую деревянную планшетку с чистым листом пергамента и куском грифеля.

Конюшня встретила ее застарелым, прелым запахом с примесью аммиака. В полутемном стойле, где стояли три худые, некормленые лошади, прямо на куче нечистот спали двое дюжих дворовых мужиков. Рядом валялась разбитая бутыль из-под дешевого сивушного пойла. Кожаная упряжь, висевшая на бревенчатых стенах, покрылась белесой плесенью: сыромятные ремни рассохлись и потрескались от отсутствия дегтярной смазки.

Марина заглянула в лари для овса. Дно было почти чистым — зерно не просто скармливали лошадям, его воровали мешками, рассыпая дорожки вдоль порога.

Каждая деталь, каждый гнилой ремень и каждая просыпанная пригоршня зерна отзывались в мозгу Марины четким финансовым эквивалентом. Убыток. Прямой, преступный убыток, порожденный безнаказанностью и полным отсутствием контроля.

— Зафиксировано, — пробормотала она, делая резкую пометку на пергаменте. — Сбруя — под списание и починку. Конюхи — под суд или на земляные работы.

Единственным, кто не спал в этот час, оказался молодой парень у дальней коновязи. Щуплый, с копной соломенных волос и глубоким шрамом на ключице, он без устали чистил железным скребком старую гнедую кобылу, ласково приговаривая что-то ей на ухо. Ведро рядом с ним было наполнено чистой колодезной водой, а стойло этой единственной лошади было аккуратно выстлано свежей сухой осокой.

Марина остановилась, внимательно наблюдая за его работой. Парень действовал методично, без суеты, уверенно проверяя копыта животного.

— Как тебя зовут? — негромко спросила она.

Парень вздрогнул, выронил скребок и торопливо стянул с головы засаленную шапку, низко склоняясь:

— Финн я, госпожа баронесса… Младший конюх. Простите, коли не так что, я кобылку только почищу… она захромала вчерась, я ей путо перевязал.

— Почему твои товарищи пьяны, Финн?

— Так ведь… господин Бранд вчерась бочонок выкатил за околицу. Праздновали они. Сказывали, скоро новый хозяин придет, а старые долги спишутся… — парень осекся, испуганно захлопнув рот и понимая, что сболтнул лишнее.

— Понятно, — Марина помрачнела. — Бросай скребок, Финн. Пойдешь со мной. Будешь бить в колокол у барского крыльца.

Через десять минут над усадьбой Белый Яр поплыл тревожный набат пожарного колокола.

Медный гул разрывал утренний туман, заставляя хлопать двери людских изб, лаять дворовых псов и скрипеть ставни. Из всех углов поместья к центральному мощеному двору начали стекаться заспанные, испуганные люди: кухарки, прачки, скотники, лесорубы и батраки. Всего собралось около двадцати человек — жалкий остаток некогда многочисленной челяди баронов Вейр.

Марина стояла на верхних ступенях высокого каменного крыльца, выпрямившись во весь рост. Ветер трепал полы ее темного шерстяного плаща, но лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из серого гранита.

Толпа заволновалась, расступаясь. Со стороны конторы неторопливой, вальяжной походкой шел Бранд. Он успел накинуть праздничный кафтан, в зубах дымилась трубка, а на лице играла самодовольная, снисходительная усмешка. За ним лениво плелись двое его верных подручных — те самые конюхи, с опухшими от вчерашней попойки лицами.

— Что за всполох, миледи? — громко, на весь двор бросил управляющий, даже не думая обнажать голову. — Никак пожар причудился со страху? Людей от работы отрываете по пустякам. Ступали бы в покои, право слово. Не женское это дело — на ветру стоять перед мужиками.

В толпе послышались робкие смешки дворовых. Мужики переглядывались, уверенные, что барыня сейчас расплачется и убежит, как делала всегда.

Марина сделала один шаг вперед, к самому краю каменного парапета.

— Слушать меня всем, — ее голос прозвучал без надрыва, но с такой сконцентрированной, металлической мощью, что гомон во дворе мгновенно стих. Даже собаки перестали брехать. — Я провела предварительную ревизию хозяйства. И сейчас я назову вам цифры, по которым это поместье грабили последние два года.

Она подняла перед собой исписанный лист и начала читать, четко выговаривая каждое слово:

— В прошлом месяце господин Бранд списал в расход сто двадцать мешков отборного овса по графе «истреблено мышами и сыростью». По норме полевая мышь съедает не более трех граммов зерна в сутки. Чтобы уничтожить сто двадцать мешков за тридцать дней, в амбаре должна была стоять армия из десяти тысяч мышей, марширующих строем. Где трупы грызунов, Бранд? Где испорченная тара?

Толпа замерла. Кто-то из старых батраков крякнул в кулак.

— Дальше, — Марина перевернула страницу. — Четырнадцатого числа того же месяца возчик Томас вывез через задние ворота ровно сто двадцать мешков овса и сдал их на склады купца Хорста в Нижнем Доле по цене сорок медных грошей за куль. Вот копия тайной расписки Хорста с подписью нашего управляющего, извлеченная из личного сейфа покойного барона. Деньги в кассу поместья не поступили.

Лицо Бранда начало стремительно терять краску. Трубка выпала из пальцев, ударившись о камни и рассыпав тлеющие искры.

— Ты… откуда… — прохрипел он, делая шаг назад.

— Всего за два года под видом падежа скота, порчи зерна и фиктивных ремонтов из хозяйства было украдено имущества на две тысячи четыреста серебряных крон, — Марина обвела строгим взглядом притихших слуг. — Именно из-за этих денег вам задерживали жалованье. Именно поэтому ваши дети зимой сидели на пустой репе, пока Бранд покупал себе лисьи шубы и поил своих дружков господским вином!

Во дворе поднялся глухой, яростный ропот. Люди, еще минуту назад равнодушные, теперь смотрели на побледневшего приказчика с неприкрытой злобой.

— Вранье! — взвизгнул Бранд, хватаясь за рукоять охотничьего ножа на поясе. — Не слушайте ее! Девка с ума сошла от горя! Парни, вяжи ее, она поместье по миру пустит!..

Двое пьяных конюхов дернулись было к крыльцу, но Марина даже не шелохнулась.

— Финн, топор, — коротко бросила она стоявшему рядом парню.

Молодой конюх мгновенно перехватил топор, шагнув вперед и закрывая хозяйку плечом. В его позе не было ни капли сомнения. Следом за ним из толпы молча выдвинулись трое кряжистых лесорубов с мозолистыми кулаками размером с пивную кружку — долги Бранда перед ними были самыми большими.

Конюхи управляющего мгновенно остановились и попятились.

— Именем закона королевства Вальтерия, — отчеканила Марина, глядя прямо в глаза Бранду, — ты отстранен от управления поместьем Белый Яр. Твои счета арестованы. Твой дом в слободе будет опечатан до приезда королевского судьи лорда Кавендиша. Если ты сделаешь хотя бы шаг за пределы ограды поместья без моего конвоя — лесорубы переломают тебе ноги как беглому вору.

Бранд задыхался, судорожно хватая ртом воздух. Он понял, что проиграл всухую. За его спиной не было никого — только обманутые им же люди, готовые разорвать его на куски.

— Вы двое, — Марина указала на зачинщиков-конюхов. — Снять пояса. Вывернуть карманы. Сдать казенные сапоги и убираться за ворота босиком. Если к полудню я увижу хоть одного из вас на землях Вейров — спущу псов без предупреждения. Вон.

Мужики, скуля и спотыкаясь, начали стаскивать сапоги прямо на мокрой земле, бросая их к подножию крыльца, после чего припустили к распахнутым воротам так, будто за ними гналась сама смерть.

Марина перевела дыхание и посмотрела на оставшихся людей. Толпа замерла в ожидании расправы.

— Мара! — позвала баронесса.

Экономка вывалилась из толпы, упала на колени в грязь и заголосила:

— Пощадите, матушка-баронесса! Бес попутал! Детишек пожалейте!

— Встань с колен, противно смотреть, — поморщилась Марина. — Я даю тебе один месяц испытательного срока. Ты остаешься на кухне старшей стряпухой под присмотром Бетти. Жалованья за этот месяц ты не получишь — отработаешь украденную муку и сало. Если хоть одна крошка пропадет — пойдешь вслед за конюхами. Все понятно?

— Все сделаю, кормилица, до капельки все сберегу! — закивала баба, утирая слезы рукавом.

— Теперь главное, — Марина повысила голос, обращаясь ко всем собравшимся. — Временным смотрителем складов и конюшен назначается Финн. Все ключи от амбаров передать ему. Правила отныне простые. Первое: за любую кражу, за утайку гвоздя или пучка соломы — судная яма и плети. Второе: за честную работу каждый из вас будет получать горячую еду три раза в день досыта, чистое жилье и выплату всего задержанного жалованья на Осенней ярмарке. Кто согласен работать по совести — шаг вперед.

Двор не колебался ни секунды. Все двадцать человек разом сделали шаг вперед, с надеждой и новым, непривычным уважением глядя на молодую хозяйку.

— Финн, возьми двух крепких мужиков с ломами и ступай за мной, — распорядилась Марина, спускаясь с крыльца. — Пора проверить, что спрятано в дальнем углу усадьбы.

Они подошли к северной меже поместья, где к древней каменной крепостной стене примыкал длинный, приземистый амбар. Строение выглядело заброшенным: бревенчатые стены почернели от времени, крыша местами просела, а массивные двустворчатые двери были наглухо забиты толстыми дубовыми плахами и затянуты ржавой цепью с висячим замком.

В амбарных книгах Бранда это здание значилось как «полностью сгнившее, непригодное для хранения, пораженное черной плесенью».

— Ломайте, — приказала Марина.

Мужики налегли на ломы. С треском и визгом поддались старые кованые гвозди, лопнула перержавевшая цепь. Финн с натугой толкнул массивную створку двери.

Вместо ожидаемого запаха тлена и плесени из темноты амбара пахнуло сухим сквозняком, пылью и легким, чуть сладковатым ароматом сухих трав и печеного хлеба.

Марина первой шагнула внутрь, освещая путь масляным фонарем.

Строение было уникальным. Задняя стена амбара представляла собой монолитную гранитную кладку старого донжона, уходящую глубоко в скальную породу. Вдоль пола и под самым потолком шли естественные вентиляционные продухи, создававшие ровную, непрерывную тягу воздуха. Здесь было сухо, а температура держалась на уровне стабильных восьми градусов тепла — идеальные параметры для надежного хранения.

И все помещение было забито запасами.

Вдоль стен ровными рядами высились десятки холщовых мешков, пересыпанных сухой золой от мышей. В плетеных коробах громоздились тонны сушеных диких яблок-падалицы, сморщенных темных ягод терна и сушеной рябины.

Финн подошел к одному из мешков, вспорол ножом грубую ткань и зачерпнул содержимое. На ладонь высыпалась струя мелкого, сероватого зерна.

— Фу ты, пропасть… — разочарованно протянул конюх. — Госпожа, да тут сор один. Ячмень горький, щуплый, да овсяные отходы после веялки. Мужики такое даже скотине не запаривают — горчит больно. Потому Бранд его и бросил тут, видать, ленился на помойку вывезти. Мусор вековой.

Марина подошла ближе. Она опустилась на одно колено перед рассыпанным зерном, зачерпнула полную пригоршню серой крупы и поднесла ее к самому свету фонаря.

Она перетерла зерна пальцами. Оболочка была сухой, звенящей, без малейших признаков плесневого грибка. Влажность — не более тринадцати процентов. Ячмень был богат природными ферментами, а мелкая фракция гарантировала высокое содержание крахмала в пристеночных слоях эндосперма.

Она перевела взгляд на короба с яблоками. Сухие, темно-коричневые пластинки пахли концентрированным пектином и фруктовой кислотой.

Для неграмотных крестьян и ленивого вора-управляющего это был мусор, шелуха, негодные отходы.

Для Марины Вороновой, дипломированного биотехнолога и опытного производственника, это были тонны чистейшего сырья. Идеальная питательная основа для осахаривания, ферментации, производства густого солодового экстракта, питательных концентратов и сухого пайка длительного хранения.

Из этого «мусора» за две недели можно было получить отличный продукт. Товар, за который купцы на ярмарке будут платить полновесным серебром.

Марина крепко сжала в ладони пригоршню сухого серого зерна, чувствуя, как его твердые грани врезаются в кожу. Поднесла зерно к лицу, глубоко вдохнула терпкий, пыльный запах злаков и медленно выдохнула.

— Это не мусор, Финн, — негромко, но твердо произнесла она, и в полумраке амбара в ее взгляде мелькнула спокойная решимость. — Это наше спасение. Завтра начинаем ставить закваску.

ГЛАВА 3.

Марина опустилась на колени перед вспоротым мешком, не обращая внимания на то, как грубая мешковина пачкает подол платья. В тусклом луче утреннего света, пробивавшемся сквозь щель в ставне, танцевали мелкие пылинки.

Она зачерпнула зерно ладонями, поднесла к лицу и глубоко вдохнула. Ни малейшего намека на затхлость или мышиный помет. Пахло сухим полем, кремнием и чуть горьковатой злаковой пылью.

Марина выбрала несколько ячменных зерен и раскусила их. Раздался отчетливый, сухой хруст: зерновка раскололась на три твердые крупицы, не смявшись в вязкую кашу. Влажность была эталонной — не более двенадцати с половиной процентов.

Она пересыпала зерно из ладони в ладонь, рассматривая оболочки. Ячмень был мелким, щуплым, так называемым вторым сортом, который на обычной мельнице сразу отправили бы в отходы: для классического помола на белую муку в нем содержалось слишком мало эндосперма и слишком много грубой клетчатки.

Зато зародыш в каждом зернышке был целым, стекловидным и живым. Долгоносик до этих мешков не добрался благодаря толстому слою сухой золы, которой пересыпали ряды мешковины, а естественная вентиляция амбара сохранила активность ферментов.

Следом Марина подошла к коробам с сушеными яблоками. Дольки сморщились до темно-янтарного цвета, но при нажатии пружинили, сохраняя остаточную пластичность. Она отломила кусочек и положила на язык.

Рот мгновенно наполнился вяжущей кислотой с высоким содержанием яблочной кислоты, танинов и концентрированного пектина. На сухой кожице яблок сохранился тончайший белесый налет — колонии диких сахаромицетов.

Для местного крестьянина это был бросовый мусор, кислятина, от которой сводило скулы. Для технолога пищевых производств это была чистая культура для направленного культивирования заквасочных микроорганизмов и источник легкоусвояемых сахаров.

Если соединить эти ферменты с гидролизованным крахмалом ячменя, получалась питательная основа высокой биологической ценности.

— Финн, где в усадьбе старая пекарня? — спросила Марина, поднимаясь и отряхивая юбку.

— Так в восточном крыле, миледи, за господской кухней, — парень удивленно моргнул, перехватив амбарный засов. — Ее уж лет пять как заперли, когда старый мастер-хлебник преставился. Барон потом муку в слободу возить велел, да тамошнему пекарю за караваи платил.

— Веди.

Они пересекли усыпанный мокрым гравием двор и свернули к низкому каменному флигелю, пристроенному к главному корпусу усадьбы.

Финн долго возился с массивным железным ключом, пока ржавый замок наконец не поддался с хриплым щелчком.

Внутри пекарни стоял застоявшийся полумрак. Марина шагнула через порог, и под сапогами захрустели обломки известки.

Помещение было просторным, с высокими сводчатыми потолками из дикого камня, закопченными до черноты. В центре возвышались две исполинские подовые печи, сложенные из огнеупорного шамотного песчаника. Их устья зияли темными провалами, но кладка выглядела монолитной, без опасных сквозных трещин.

Вдоль стен тянулись широкие разделочные столы из цельных дубовых плах толщиной в два вершка. Древесина рассохлась, но не сгнила.

В углу стояла двухсотлитровая квашня, выдолбленная из ствола вековой липы, а над ней на кованых крючьях висели три медных котла, покрытых слоем зеленой патины.

Марина подошла к печи, просунула кисть в устье и проверила тягу дымохода. Кожа ощутила легкое движение воздуха: заслонки были исправны.

Под пекарней обнаружился спуск в сухой каменный погреб, откуда тянуло ровным сквозняком благодаря вентиляционным щелям в цоколе.

— Два пода общей площадью в шесть квадратных метров, — Марина оценила помещение, прикидывая объем загрузки. — При правильном графике здесь можно выдавать до трехсот килограммов готового продукта в смену.

— Чего делать, госпожа? — не понял Финн, опасливо трогая медный бок котла.

— Работать, Финн. Скоро здесь будет жарко.

Из сумрака коридора донеслось шарканье башмаков: на пороге появилась Мара. Экономка несла глиняный кувшин с горячим отваром шиповника и чистое льняное полотенце, всем видом демонстрируя раскаяние и безупречную исполнительность.

— Вот, миледи Элиза, травки заварила, как вы велели… — тихо проговорила она, опустив глаза. — Не извольте гневаться, я и медку ложечку добавила.

Марина приняла кувшин, сделала глоток терпкого, кисло-сладкого напитка и присела на край чистого деревянного ларя.

— Скажи мне, Мара, как в Вальтерии сохраняют хлеб и припасы от порчи? Почему в усадьбе все гниет целыми амбарами?

Экономка глубоко вздохнула, поправив выстиранный чепец:

— Да как же их сбережешь, кормилица? Сырость все берет. У знатных господ в столице да у королевских полковников магия есть — «печати чистоты» да хладные чары. Купят кристалл накопительный у гильдейских магов за сотню золотых, положат в подвал — и мясо год лежит, будто только забили. А нам, грешным, откуда такое взять? В наших краях один кристалл стоит как пятьдесят коров. Вот и солим, пока мясо в подошву не превратится, да сушим, что успеем. А зерно чуть отсырело — все, плесень пошла, только скотине под ноги бросать. Треть урожая каждую зиму в навоз уходит.

Марина медленно покачала головой, глядя на поднимающийся от кувшина пар. Внутри шевельнулась смесь изумления и горькой профессиональной усмешки.

Подумать только: люди здесь воспринимали обычную плесень и бактериальную порчу как неотвратимую божью кару, а элементарную консервацию покупали у гильдейских магов по цене целого стада коров.

Контроль влажности, правильная кислотность среды и температурная обработка заменяли любые редкие чары, не требуя ни единой золотой монеты на подзарядку накопителей.

Оставив Мару караулить кувшин, Марина достала из кармана плаща блокнот и кусок сухого грифеля. Нужно было трезво оценить сырьевой баланс, сроки и людей, чтобы четко выстроить рабочий процесс.

До дня уплаты долга оставалось двадцать дней. Три тысячи двести серебряных крон кредиторам плюс три сотни процентов. Срок катастрофически мал для классических сельскохозяйственных циклов.

Мыловарение? Отпадает: качественное мыло на зольном щелоке требует выстаивания и омыления жиров в течение четырех-шести недель, а запасов чистого жира в усадьбе нет.

Сыроварение? Невозможно: дойное стадо разграблено, молока нет даже на текущие нужды кухни.

Обычная выпечка хлеба? Бессмысленно. Свежий подовый хлеб черствеет за трое суток, перевозить его на дальние расстояния нельзя, а местный рынок деревни Белый Яр беден и не даст нужного оборота.

К тому же стандартная выпечка требует огромного расхода сухих дров, которых на складе осталось всего на две недели.

Марина быстро набросала пошаговую схему.

Продуктом станут сухие концентрированные закваски и прессованные солодовые галеты длительного хранения.

Мелкий ячмень замачивается, проращивается в течение трех суток до образования активных ферментов амилазы, затем бережно сушится при температуре не выше пятидесяти градусов и перемалывается в солодовую муку.

Полученный солод смешивается с концентрированным пюре из сушеных яблок, богатым пектином и дикими дрожжами, и заквашивается молочнокислыми бактериями.

Готовая густая паста высушивается тонкими пластами на остаточном тепле остывающих печей и истирается в сухой гранулят.

Такой концентрат не требовал магических сундуков: в плотно закрытой берестяной таре он мог храниться годами, не теряя свойств.

Городской пекарь, добавив всего пару ложек этого порошка в опару, сокращал подъем теста в разы и получал пышный хлеб даже из пересохшей муки, экономя половину дров на протопку.

А спрессованная из этой же массы походная галета весила мало, но заменяла каравай обычного хлеба.

Сырье уже лежало в амбаре бесплатно. Затраты сводились только к дровам и рабочим рукам. Даже если сдать первую крупную партию караванным скупщикам с солидной скидкой за срочность, выручка перекроет расходы в пять-шесть раз.

Марина захлопнула блокнот. План был готов.

— Мара! Финн! Живо на двор, — скомандовала она, поднимаясь на ноги. — Собирайте всех свободных людей. Начинаем генеральную чистку.

Через полчаса пекарня наполнилась шумом и суетой спешной работы.

Марина не делала поблажек никому. Шесть дворовых баб, трое батраков и оба поваренка были мобилизованы на санитарную обработку.

По двору поплыл едкий, мыльный запах горячего древесного щелока, который варили в огромном чугунном чане прямо у крыльца.

— Скрести до белого дерева! — Марина лично проверяла каждый разделочный стол, проводя пальцами по стыкам дубовых досок. — Промывать кипятком с золой трижды! Всю плесень в углах соскоблить железными ножами, а затем прокалить эти места факелами!

Бабы ворчали, утирая мокрые лбы подолами и тихо перешептываясь за спиной хозяйки:

— Сдурела барыня… Чистоту развела, будто к королевскому выезду.

— Слыхала, сор из старого амбара таскать велела? Гнилушки те ячменные варить станет! Где ж это видано, чтоб господа помоями торговали?

— Цыц, дуры! — шикала на них Мара, яростно наяривая мочалкой медный котел. — Языки распустили! Видали, как Бранда прищучила? Вылетите за ворота босыми на мороз, живо спесь слетит! Трите, кому сказано!

Марина слышала эти шепотки, но не обращала внимания. Страх потерять кусок хлеба работал безотказно: люди трудились без остановок.

Финн вместе с двумя лесорубами занимался дымоходами. Парни прочистили колодцы коваными железными ершами на цепях, выгребли четыре ведра вековой сажи и восстановили чугунные шиберные заслонки.

В подвале установили новые деревянные стеллажи, предварительно окурив все помещение серой для уничтожения спор дикой плесени.

К полудню Марина распорядилась затопить обе печи. Березовые поленья занялись с сухим, ровным гулом. Жар медленно расходился по каменным сводам, выгоняя влагу и наполняя помещение чистым теплом прокаленного камня.

К вечеру пекарня была полностью готова к работе.

Стены просохли, пахло мытым распаренным деревом, березовой золой и ровным печным жаром. Медные котлы блестели, отражая рыжие отблески углей, а на чистых столах стояли подготовленные корыта для первой партии зерна.

Марина стояла посреди пекарни, ощущая гудящую усталость во всем теле. Тонкие руки Элизы дрожали от долгого напряжения, на непривычной к труду коже налились болезненные мозоли, но голова оставалась ясной и спокойной.

Первый и самый сложный подготовительный этап был пройден без срывов.

Рядом жались Мара, Финн и маленькая Бетти, оглядывая преобразившуюся пекарню с тем особенным, притихшим удивлением людей, которые впервые увидели результат собственного упорного труда.

— Запомните этот день, — негромко произнесла Марина, поворачиваясь к прислуге. — Сегодня мы вычистили грязь. Завтра берем в работу ячмень. А к исходу месяца в усадьбе будет достаточно звонкого серебра, чтобы никто из тех, кто трудится на совесть, не боялся голода.

Мара нервно сглотнула, поправила фартук и сделала несмелый шаг вперед: