Воспоминания. Вильям Майкл Россетти. Перевод Андрея Кубрина

(Не удержался, вставил картинки, в книге подобных иллюстраций нет. Переводчик)

Вид города Васто 1831 год. Gabriele Smargiassi

Вскоре после этого моя двоюродная тетушка Харриет Пирс (Harriet Pierce ) подарила нам крайне популярную в то время гравюру в рамке «королева Виктория в оперной ложе».

Затем, возможно это было в 1839 году, один из итальянских друзей презентовал отцу картину значительного размера «Свадебный пир Тобиаса» (The Marriage-feast of Tobias.) которую считал произведением Пауля Веронезе, но на сведущий взгляд, ошибался, картина принадлежала итаилизированной фламандской школе и была написана около 1560 года. Этот сравнительно неплохой образец живописной манеры данной школы висит в моём кабинете, когда я пишу эти строки. Сохранились у меня и обе работы Смарджасси. Два или три года спустя Полидори подарил моим родителям свой портрет работы Джозефа Райта ов Дерби (Wright of Derby). Как он стал владельцем этой вещи мне неизвестно, возможно, получил его от бывшего соседа по дому и старого друга Джовани Амедео Деагости (Signor Giovanni Amedeo Deagostini). Деагости также был учителем итальянского языка и среди своих учеников имел принцессу Шарлотту, наследницу Британской короны. Когда начала формироваться Национальная Портретная Галерея я передал портрет туда, там он находится и сейчас и пользуется популярностью. Я думаю, что только эти пять картин украшали стены нашего дома ко времени нашего переезда из 50 по Шарлот стрит в начале 1851 года. Ещё одним декоративным объектом, к которому и дети и взрослые относились с удивлением и восхищением была китайская шкатулка-визитница. Она появилась у нас в 1841 или 42 году. Всю её поверхность покрывала тонкая резьба, изображавшая строения, фигуры и прочее. Боюсь, что это был подарок моей двоюродной тёти, которая любила мою мать и была щедра на мелкие презенты. Сейчас она принадлежит моей дочери Хелен. Среди подарков полученных от двоюродной тёти было несколько книг. Эта опрятная и аккуратная старая дама имела привычку разрезать книги своей неверной рукой самым варварским способом. На полках моей библиотеки сохранилось несколько изуродованных тётей томов.

Когда я изредка смотрю на «Свадебный пир Тобиаса», то вспоминаю незначительное происшествие, застрявшее в памяти, в то время как забылось многое несравненно более важное. Вскоре после того, как полотно появилась в нашем, доме один из итальянских гостей высказал мнение, что действие пажа на картине изображено неправильно. Паж на картине наливал вино из кувшина в чашу и, исходя из их расположения, итальянец заключил, что струя вина не может достичь чаши. Этот недостаток он назвал анахронизмом. После того, как итальянец ушёл, мой отец отметил в моём присутствии неправильное употребление термина. Никогда ранее я не слышал слово «анахронизм» но с этого момента стал понимать, что оно может и чего не может значить.

И в семье Россетти и в семье Полидори никто не стремился к элегантности в одежде и следованию моде, за исключением Шарлотты Полидори, которая работая гувернанткой в знатных семьях, вынуждена была подражать их привычкам. Мой отец был особенно небрежен в этом вопросе, а Маргарет Полидори и Элиза ещё в 1861 году носили шляпки похожие на совок для угля и вышедшие из моды уже в 1841 году. Одежда моей матери и сестёр, хотя и не такая странная, от головы до ног была очень проста и, также совершенно вышедшая из моды. Эдмунд Гос (Mr. Edmund Gosse) в заметках о Кристине, уделил внимание данному вопросу. Конечно, женщины нашей семьи ни в коем случае неряхами не были. Габриэль и я в детстве были равнодушны к вопросам моды, правда, нашим мнением не особенно интересовались.

Глава 2 Мои родители, сёстры и брат.

Я постарался подробно рассказать о моём отце в двух книгах, обозначенных под номерами 5 и 13 в предисловии. Вследствие этого здесь я не буду пытаться предоставить его полный портрет. Приведу лишь мои детские впечатления. В возрасте пятидесяти трёх лет в 1836 году это был довольно полный человек немного ниже среднего роста с поредевшими, но не тронутыми сединой зачёсанными на лоб волосами. С нами - пострелятами он был очень добродушен. Не помню ни единого случая, чтобы он вышел из себя или серьёзно гневался на нас.

Отец обладал живым характером и горячим темпераментом, легко возбуждался, но отличался миролюбием. Он усердно работал, но старался легко относиться к жизненным ситуациям. Очень любил приносить домой сладости и раздавать детям, что не устраивало нашу мать, называвшую их «отбросами».

Частенько он усаживал меня или одного из нас на колени и, хлопая нашими ладошками, повторял очень чётко, но с небольшим итальянским акцентом детский стишок:

Pat t cake, pat a cake* baker's man ;

So I do, master, as fast as I can.

Пеки, пеки пекарь пирожок,

Пеку, пеку так быстро, как могу.

Он прекрасно читал стихи, что очевидно составляло важный, хотя и не преднамеренный элемент нашего образования, однако, формально не принимал участия в обучении, полностью предоставив это нашей матери.

В присутствии отца мы не робели, хотя уже тогда начинали понимать, что он был значительной личностью, и окружающие соответственно к нему относились. Мы любили своего отца, но ещё больше мать, которая занималась нами круглый день и была настолько нежна и снисходительна, насколько позволял разумный взгляд на наше воспитание. Я не буду подробно касаться её здравомыслия, постоянства и скромности характера, сердечности, качествах, о которых и я и мой отец писали в уже упомянутых ранее двух книгах. The Family Letters of Dante Rossetti (Секция писем книги 4 в списке литературы) ярко свидетельствуют о взаимной любви сына и матери.

Никто не совершенен. Как мне кажется, наиболее явным недостатком моего отца была повышенная самооценка на уровне самовосхваления. Моя мать, наоборот, старалась не выделяться и предпочитала общению и влиянию на людей достойное уединение. Допускаю, что влиянием матери обусловлена моя симпатия к данным чертам характера, которые, безусловно, имеют и свои недостатки. Обе мои сестры и даже брат унаследовали некоторые черты характера матери и, в этом отношении, также похожи на неё, как не похожи на отца.

Я сохранил лишь смутные воспоминания о возрасте до пяти лет. Помню, что у меня была лихорадка или какое-то другое заболевание и меня усаживали в маленькое кресло, при этом мои руки свисали как лапы кенгуру. Это продолжалось два или три дня, чем я был недоволен, но не сердился. Мои воспоминания о сентябре 1834 года, это воспоминания пятилетнего ребёнка. В том сентябре Марии было семь с половиной лет, Габриэлю шесть с половиной, Кристине три и три четверти. Мария была не по годам развитым и рассудительным ребёнком, но не особенно инициативным. Она обучалась легко, но только тому, что от неё требовали. В детстве и раннем отрочестве из нас четверых она обладала наиболее пылким темпераментом и металась от одной фантазии к другой, от моряка до Наполеона и до быстроногого Ахиллеса и греческой мифологии в целом. Фантазии подобного сорта в детстве преобладали у неё над религиозным чувством, но уже в раннем девичестве она стала серьёзно относится к религии, и это сохранилось у Марии на всю жизнь. По мнению моего отца, она была настоящей итальянкой, будто родилась в городе Басто в семье Пьетрокола. У неё было смуглое лицо, кудрявые чёрные волосы, большие, тёмные, выразительные глаза. Черты её лица были привлекательны, но не красивы, а фигура не обладала изяществом. Она была любящей по натуре и неуклонно следовала моральным правилам и правдивости. В её характере, однако, проявлялась некоторая ревность, но с этим она принципиально справилась уже в ранние годы.

Габриэль был намного симпатичнее Марии. В его живом, решительном взгляде внимательный наблюдатель мог заметить предвестники будущих больших свершений. Габриэль был выраженным, но не светлым шатеном с румяным лицом и серо-голубыми глазами. С ходом лет он становился темнее и я слышал, что его волосы в зрелые годы называли чёрными, хотя, по моему мнению, они такими не были.

Для двух младших детей меня и Кристины Мария была вдохновляющей музой в детском передничке ( в нашей семье всегда говорили «pincloth»). Габриэль же был фамильяром или домашним духом, помогающим, но вспыльчивым, которому было непросто противоречить. Кроме его умственных способностей, которые люди научились ценить в наши дни, у него были врождённые качества лидера. «Так я хочу, так я велю, и пусть доводом будет моя воля» (лат. Hoc volo y sic jubio, sit pro pro ratione voluntas). В любых проказах он был заводилой, а Мария никакой роли не играла. Он повелевал, был горяч, а по временам даже просто пылал гневом. Но его гнев как внезапно появлялся, так и внезапно и угасал. Дуться или затаивать обиду было не в его характере. Отходчивый нрав он сохранил на протяжении всей жизни и даже в последние дни, когда погрузился в депрессию. В детстве ему невозможно было противоречить в критические моменты, но после кризиса всё приходило в норму и воцарялся мир, миролюбие и добросердечие. Он был лидером, но не задирой и иногда что-либо мне приказывал, но никогда не задирал. Я даже помню кое-что об истоках его страсти к рисованию. Он рисовал Фальстафа, Гамлета, Макбета и других литературных героев и раскрашивал гравюры с изображением театральных персонажей. Я не уверен, что припоминаю, что предшествовало этому увлечению, и не слышал, чтобы он выражал желание сделаться художником. Родители Габриэля и их друзья считали мальчишку несколько странным, хотя и способным многого добиться, но только своим собственным путём. Он скорее был упорен, а не упрям, но и упрямство не было ему чуждо. Закрывать глаза на некоторые мелкие проделки мальчика родители считали более благоразумным, чем пускаться в откровенное осуждение.

Физических наказаний в нашей семье избегали. Изредка мы получали лёгкие пощёчины от матери, ещё более редко она нас «порола». Так называемая порка представляла собой откровенный фарс, но так как сама идея такого наказания казалась нам ужасной, то наказуемый мог устроить целое представление из своих криков. Мы с Габриэлем с раннего детства и до того, как судьба нас разделила, были наилучшими друзьями. Иногда, когда считал удобным, он мог прислушаться к моему мнению. Но, любые «проповеди» понятий морали, отличных от его собственных взглядов были не только бесполезны, но и вредны.

Хорошенькая малышка Кристина, а в те дни многие считали её прелестной, в нашем квартете была самой капризной и раздражительной. Обладая не менее горячей натурой, чем Габриэль, могла впадать в откровенные нервные припадки, что отчасти объясняется слабостью её здоровья. Она была подвержена различным заболеваниям и болям в большей степени, чем остальные дети.

Глаза Кристины были орехового цвета, светлая в детстве она вскоре стала шатенкой. У неё было приятное лицо овальной формы (Лицо Марии было откровенно круглым). Выражение лица было привлекательным, немного задумчивым, но в тоже время игривым. Она отстаивала свой непростой нрав и при этом умела быть дружелюбной и нежной. Так как Мария и Габриэль были уже сравнительно большими детьми, когда Кристина ещё была малышкой, то они были склонны относится к ней несколько свысока, что французы называют « haut en bas» и она обращалась ко мне как к посреднику. Факт, о котором я всегда с удовольствием вспоминал впоследствии.

Таким образом, она была по определению моей главной подругой, в то время как Габриэль, будучи мальчишкой, был моим главным другом и разделял со мной все наши пристрастия. Кристина тогда была малышкой одновременно живой и ленивой. Время от времени она изрекала нечто забавное, остроумное и даже пикантное. Габриэль был более капризным, а Кристина скорее склонна к причудам. Кристина была ещё очень мала, когда дедушка изрёк: «Она будет самой остроумной из всех» («Avrà più spirito di tutti) и, как оказалось, был недалёк от истины.

Немного о себе. Боюсь, что я принадлежал к неинтересному, но широко рекламируемому типу «хороший маленький мальчик». Я не был шумным и раздражающим, не проявлял бурных эмоций. В натуре Габриэля таились черты леопарда или детёныша леопарда, а во мне он нашёл козлёнка или ягнёнка с которым можно позабавиться. Я разделял все его занятия: чтение, раскрашивание картинок и даже, в некоторой степени, рисование. Что касается рисования, то и я и все остальные чувствовали , что у меня нет к этому призвания. В таком возрасте ребёнок не может быть чопорным, но может быть скромным, каким я и являлся. Мой характер был достаточно уравновешенным, я не отличался живостью, но и редко впадал в уныние. Мои родители относились ко всем детям одинаково рассудительно и по доброму, не допуская оскорбительного фаворитизма. Возможно, отец имел некоторую слабость к Габриэлю, а мать ко мне. Отношение к дочерям уравновешивалось их контрастными качествами. Ни одному из нас не давали почувствовать несправедливость и мы никогда не испытывали её в семье. Если мы проявляли способности к чему-либо, то они соответствующим образом поощрялись, но нас никогда не баловали.

Глава 3 Школа.

Мне не кажется необходимым здесь подробно повествовать о моей школьной жизни. Суть того, что я мог бы о ней рассказать, уже вошла в мои «Воспоминания о Данте Россетти.

В начале 1837 года в возрасте семи лет я поступил в школу Преподобного мистера Пола, располагавшуюся на улице Фоули, в районе Портлэнд Плейс. (Rev. Mr. Paul, Foley Street, Portland Place). Одним из учеников в школе в то время был Генри Стейси Маркс (Henry Stacy Marks), ставший впоследствии популярным живописцем и членом Королевской академии. Он не был моим школьным товарищем, впоследствии мы были знакомы. В середине августа того же года я продолжил обучение в школе Королевского колледжа в Лондоне, где профессором, преподававшим итальянский язык, был мой отец. Колледж располагался в цокольном этаже отдалённой части здания Somerset House расположенного на Стрэнд, там же было небольшое пространство, выделенное для игр.

Я был младше всех в школе, куда принимали с девяти лет. Габриэль раньше меня поступил и в школу мистера Пола и в школу Королевского колледжа и в обеих школах мы учились вместе. Мы поступили в самый начальный «Младший первый» класс и вместе переходили в старшие классы, пока не оказались в «Четвёртом». Мой брат оставил школу в 1841 или 1842 году, я думаю скорее в 1841, и начал регулярно заниматься подготовкой к профессии живописца. Я остался в школе и доучился до «Старшего шестого» класса.

Вскоре после моего поступления в школу, то есть в декабре 1837 года в нашей семье случился неприятный инцидент. Были украдены 30 фунтов (значительная для нас сумма) и кое-что из постельного белья, принадлежащего моему отцу. Преступником оказался плотник по имени Маллинз (Mullins), которого мы часто нанимали, хороший работник и в остальном достойный семейный человек. Его поймали, когда он пытался расплатиться украденными банкнотами. Я хорошо помню всю эту суету и рассказ о том, как полисмен привёл его в нашу прихожую. Мой отец проявил сочувствие к Маллинзу и даже обратился в магистрат, пытаясь не довести дело до суда. В этом было отказано, а преступника приговорили к ссылке и отправили в Австралию. Что там с ним стало, удалось ли ему устроиться и нажить состояние, я не знаю. Это неприятное дело имело последствия. Во-первых, хотя деньги и некоторые вещи оказались в руках полиции, моему отцу не удалось ничего вернуть. Факт, показавшийся нам весьма странным образцом юридической процедуры. Во-вторых, позднее в этом же 1856 году, юноша, доставлявший бакалею в наш дом, заявил, что он сын Маллинза и в курсе всей печальной истории. Некоторые вспоминают школьные дни с такой нежностью, как никакие другие периоды жизни. И я и Габриэль были далеки от этого. Мы ощутили печальную разницу в атмосфере и стандартах поведения принятых в нашем доме и в школе. Особенно это касалось правдивости, к которой в семье нас постоянно приучали не столько наставлениями, сколько примером. Наш характер ухудшался и мы это сознавали. В школе мистера Пола большинство учеников, по моему мнению, были сыновьями местных торговцев. В школе Королевского колледжа в большинстве были сыновья людей свободных профессий. Было бы преувеличением сказать, что я был несчастен в школе. Я был доволен отношением ко мне и школьной жизнью вообще. Но собой доволен я не был. Вкусов обычного английского школьника я не разделял, меня не интересовали физические упражнения и атлетизм любого вида. Мне никогда не приходило в голову заняться игрой в крикет и я до настоящего времени не представляю в чём суть игры. Меня раздражали предложения сделать ставку на тотализаторе на скачках в Эпсоне (Derby Day), намного охотнее я бы потратил деньги на гравюры театральных персонажей (Skelt's Theatrical Characters) или новые иллюстрированные выпуски приложения к газете Gil Blas, или, если на то пошло, на лакомства: треугольные кексы и кексы со смородинной начинкой. Безразличие к спорту не свидетельствует в мою пользу, но так уж обстояло дело.

Что касается моих успехов в учёбе, то они были не блестящими, но довольно неплохими, в классе я был всегда в числе первых учеников. В школе в основном преподавали Латинский, Греческий, Немецкий и Французский и очень немногое помимо языков. Существовали классы чистописания, арифметики, алгебры, рисования и пения преподававшегося по системе Джона Ха́лла (on Hullah's system), некоторые начатки географии и Священного писания. В изучении Латинского и Французского мне очень помогало знание итальянского языка. Всеми этими предметами я занимался во время обучения в школе. Что касается алгебры, то я с большой неохотой присутствовал в классе, но наука мне не далась. Книга была передо мной, но никаких знаний усвоить я не смог и так и не понял о чём собственно в ней написано. Тоже могу утверждать и в отношении Эвклида. В классе алгебры первым учеником был Уи́льям Ге́нри Ми́лле (William Henry Millais) брат прославленного живописца с которым я познакомился значительно позднее, уже после того, как покинул школу. Кроме учёбы, в школе я познакомился с несколькими мальчиками, но близко с ними не сошёлся и в последующие годы связь не поддерживал. Те, кого знали и я и брат, были упомянуты в моих «Воспоминаниях о Данте Габриэле Россетти» и здесь я не буду о них говорить. После того, как брат оставил школу, я главным образом общался с двумя мальчиками Эдвардом Наси (Edward Nussey) сыном аптекаря с Квин стрит и Феликсом Мошелисом (Felix Moscheles) сыном выдающегося пианиста. Наси был альбиносом, впоследствии поступил в Оксфорд и, как мне кажется, стал священником. Мошалес был моложе меня и младше классом, мы вместе ходили в школу и обратно, так как его отец, малознакомый или незнакомый совсем с моим отцом, нанёс ему визит и попросил, чтобы мне было позволено покровительствовать мальчику и защищать его. Так как я никогда не отличался общительностью и предпочитал, чтобы меня оставили в покое в подобных вопросах, то мне подобная договорённость не очень понравилась, однако я подчинился и, хочется надеяться, без особенного удовольствия, но с достоинством. Вследствие я немного познакомился с семьёй Мошалесов: с самим пианистом, его приятной женой и одной или двумя дочерьми. Одна из них вышла замуж за заслуженно уважаемого преподавателя французского языка профессора Антонэ́на Роша (Antonin Roche), позже с ним была знакома моя сестра Мария.

Феликса Мошалеса, который стал художником и активно работал в деле поддержания мира между народами, после школы я не видел много лет. В 1885 году я встретил его в обществе и с тех пор мы встречались ещё раз или два. Ко времени, когда мой брат оставил школу, я уже достаточно хорошо для своего возраста знал латинский и французский и немного греческий. До этого времени я был если не сверх усидчивым, то достаточно старательным в приготовлении заданий и остальных школьных занятиях. Но вскоре после ухода моего брата в этом отношении я очень изменился и стал крайне ленив. Я даже не давал себе труд притворяться, что готовлю уроки и надеялся, что небогатый запас знаний и счастливый случай помогут выбраться из затруднений. Учитель греческого имел обыкновение взять отрывок из Геродота, Гомера, Софокла или какого либо другого автора и попросить без предупреждения какого-либо мальчика начать перевод первого предложения, затем, следующий по порядку должен был продолжить. Я всегда трепетал при мысли, что учитель выберет меня первым, но, как ни странно, это происходило крайне редко, и я имел возможность высчитать, какое предложение достанется мне, и так или иначе был способен получить представление о смысле предложения и с грехом пополам ответить, когда до меня доходила очередь. Всем было известно, что я очень небрежно отношусь к учёбе, но мои проделки не были разоблачены и я не получил того наказания, которое заслужил своей ленью. В ретроспективе я не могу понять причину этой лени. Я всегда предпочитал быть чем-то занятым, а так как школьные уроки были «правильным» занятием, то именно это было причиной увиливать от них. Ещё одной принципиальной причиной могло послужить моё ежедневное общение с братом, который, будучи свободен от школы, мог выбирать интеллектуальную пищу по своему вкусу. Я следовал его примеру, читал книги, которые мне нравились, и отдавал дань любимым умственным упражнениям, вследствие чего далеко отошёл от школьного курса. Я могу добавить, что никто из учителей не прилагал особых усилий, чтобы сделать классических авторов интересными для учеников. Мы должны были читать великолепные стихи Гомера, Еврипида, Вергилия или Горация как образцы «мёртвых» языков и никто не побуждал нас посмотреть на данные произведения как шедевры литературы эмоциональные, тонко структурированные и полные благородства. Моими учителями, уже после того, как Габриэль оставил школу были: преподобный мистер Эдвардс (Rev. Mr. Edwards), мистер Хейз (Mr. Hayes) (брат преподобного мистера Хейза, который учил нас в младшем первом классе) и директор школы Преподобный доктор Мэйджор (Rev. Dr. Major), последний не был слишком пристрастен к моему недостойному поведению. Однако я уважал его и помню как человека, достойного подлинного уважения. Он был несколько раздражителен, но по существу всегда справедлив. Преподавателем алгебры от которого я не получил, да и не старался получить какие-то знания был мистер Хан (Mr. Hann). Преподавателем немецкого языка был доктор Бернейз (Dr. Bernays) в классе немецкого я занимался недолго, так как некоторые познания в языке получил дома от доктора Адольфа Хеймана (Dr. Adolf Heimann) из Университетского колледжа, (University College London), учебное заведение, имеющее права университета, но сохранившее название колледжа (переводчик)). В последствие он стал хорошим знакомым нашей семьи и добрым другом наших юношеских лет. Моё пребывание в школе Королевского колледжа длилось до февраля 1845 года когда мне уже исполнилось пятнадцать лет. С тех пор я не получал систематического обучения ни в какой форме. Мне стыдно признаться, но я не продолжил изучение греческого и немецкого языков настолько прилежно, чтобы знать их лучше, чем в 1845 году. Хотя изучение немецкого языка я одно время продолжал и даже перевёл на английский несколько небольших книжек.

Я достаточно неплохо читаю на латинском языке. Хуже обстоит дело с итальянскими и французскими авторами, но могу понять общий смысл, а при некотором усилии и точнее значение содержания. С греческим, как мне кажется, я также легко справляюсь как в школе (чего не скажешь о моём брате), я помню много слов, фраз и грамматических правил, так что не теряюсь при виде книги на греческом языке. Но читать по-гречески бегло, чтобы иметь возможность оценить литературные достоинства книги – выше моих сил, и я считаю это серьёзным недостатком.

Глава 4 СЕМЬЯ 1839 – 1844.

Я уже упоминал тот факт, что в 1839 году семья Полидори покинула своё сельское жилище в Бáкингэмшире (Buckinghamshire) и поселилась в Лондоне. На Парк Виллидж Ист стрит (Park Village East is a street near Regent's Park (Переводчик)). Как и прежде семья состояла из самого Полидори, его прикованной к постели жены, Филиппа и Элайзэ, к ним присоединилась Маргарет, после того как оставила частные уроки в одной или двух семьях, которые она давала после прекращения работы гувернанткой, и теперь жила вместе с семьёй. Таким образом, их семейные связи с моей матерью и всеми нами ещё более окрепли. Почти каждый день с редкими перерывами моя мать навещала родственников. Мария и Кристина постоянно её сопровождали, мы с Габриэлем также часто бывали в доме Полидори.

Мой дедушка раньше имел большое количество книг и многие из них сохранил, у него их было больше, чем у отца, на книжных полках которого в изобилии стояли книги мистического содержания, к которым он обращался при изучении творчества Данте. Эти книги не могли соблазнить мальчиков, которые рыскали в поисках романтических или развлекательных сочинений. Книги Полидори были всегда для нас доступны. В библиотеке мы просматривали том Ариосто, книга была иллюстрирована французскими гравюрами восемнадцатого столетия. Из библиотеки мы перебирались в комнатку Филиппа, и просто пировали, листая Ньюгейтский справочник (The Newgate Calendar книжное издание, которое включало в себя биографии преступников, в своё время отбывавших наказание в Ньюгетской тюрьме (переводчик)), «Ежедневник Хоуна» (Hone's Every-day Book, календарь и сборник разнообразных сведений о развлечениях, манерах, спорте и многом другом, составленный Уильямом Хоуном (переводчик)) и сборник рассказов в стихах и прозе о призраках, демонах и им подобных под названием «Легенды Ужаса» (Legends of Terror). В библиотеке Полидори имелся также полный комплект романов Вальтера Скотта из серии Уэверли. В моих «Воспоминаниях о Данте Россетти» я подробно перечислил книги, которые он читал в ранние годы, особенно выделив Библию, Шекспира, некоторые переводы Гёте и Шиллера, стихи и романы Вальтер Скотта, «Арабские Ночи», "Сказочную мифологию» Китли (Keightley's Fairy Mythology), поэмы Монка Льюиса (Monk Lewis), Балладу о Чеви Чейз (the ballad of Chevy Chase) балладу о кровавой битве за охотничьи угодья, почему то считавшуюся детским чтением, (переводчик)), Робинзона Крузо, Гулливера, Арабские ночи (Тысяча и одна ночь), многочисленные сказки. Немногим позже, но ещё в детстве наступил черёд Илиады и Байрона. В воспоминаниях я перечислил ещё несколько книг этого периода, о которых здесь упоминать не буду. В чтении я был с ним наравне, посвящая столько же времени чтению, как и он, но в выборе книг проявлял меньше инициативы и не так жадно «проглатывал» их, но с тем же удовольствием. Однако существовали книги, которые я любил, в то время как Габриэль был к ним безразличен, а именно, книги, содержащие некую полезную информацию, биографические или иные сведения. Например, у меня была книга со сведениями о выдающихся или эксцентрических личностях с рассказами о Гемфри Дэви (Sir Humphry Davy), Элвизе скупце (Elwes the Miser) и тому подобных, книга «Семь чудес света», «История рыцарства» Джеймса, простые книги по естествознанию, такие как книга Питера Парли (Peter Parley). С ходом лет ничто не доставляло мне большее удовольствие, если исключить стихи, как чтение биографий, особенно тех книг, где затрагивались исторические вопросы.