До первой зорьки

Глава 3

Стук повторился. Он был негромким и робким, будто кто-то царапал дубовую доску маленькими озябшими пальцами. Ярина замерла у стола. Сердце испуганно скакнуло к горлу, в руке сама собой сжалась тяжелая деревянная лопата для хлеба. Баюн подобрался на лавке, вытянув шею и навострив драное ухо, а Запечник тихонько юркнул за печной столб, оставив снаружи только любопытный закопченный нос. — Ну, чего стоишь? — шепнул кот. — Иди открывай. Сам гость порог не переступит, пока хозяйка не позовет. Ярина на негнущихся ногах подошла к двери. Пальцы мелко дрожали, когда она сдвинула кованый засов. Осторожно потянув тяжелую створку на себя, она приготовилась увидеть очередное чудовище с язвами, и в ожидании этого заранее опустила глаза. На пороге, освещенный теплым печным отблеском, стоял худенький мальчишка лет семи-восьми. На нем была ветхая, великоватая холщовая рубаха с оторванным воротом, перевязанная простой пеньковой веревкой. Ноги были босые, перепачканные в сухой болотной грязи и посиневшие от ночного холода. За поясом торчала самодельная дудочка из ивового прутика, а в ручонке он сжимал обломанный пастуший кнут. Мальчик шмыгнул носом, поднял на Ярину круглые, испуганные глаза и тихо, с надеждой спросил: — Тетенька… а вы мою ярочку не видали? Овечка у меня от отары отбилась, в овраг побежала. Я за ней пошел, да закружило… Холодно тут очень. И матушку не найду никак. У Ярины перехватило дыхание. Перед глазами на мгновение вспыхнуло круглое личико младшего братца, просившего гостинец перед ее уходом. Тот же вздернутый нос, те же вихры на макушке. Только от этого мальчика не исходило живого тепла. От его холщовой рубашонки веяло глубоким овражным холодом и прелыми листьями. Он не понимал, что его еще на прошлой неделе загрызли волки. Страх, сковывавший Ярину с самого погоста, вдруг растаял, уступив место давящей жалости. — Заходи, милый, — голос ее дрогнул, но прозвучал мягко и ласково. — Заходи в тепло. Нашлась твоя овечка, не переживай. Мальчик робко переступил порог. Изба тихонько скрипнула, принимая первую душу под кров. Баюн мягко спрыгнул с лавки, подошел к пастушку и, неожиданно для своего скверного характера, потерся теплым боком о его ледяные щиколотки, тихо замурлыкав: — Заходи, малец, погрейся. Здесь волки не тронут, здесь тихо. Ярина подвела мальчика к столу, усадила на лавку и торопливо отломила большую теплую горбушку от испеченного каравая. Налив в глиняную чашку густого, овсяного киселя, она пододвинула угощение гостю. — На вот, поешь сначала. Сам пекся, из печи. Мальчишка с жадностью вцепился в хлеб обеими руками, пачкая щеки золой. От теплого мякиша его бледные щеки чуть порозовели, а морок застывшего овражного холода начал рассеиваться. Затем он обеими ладошками поднял тяжелую чашку и сделал первый глубокий глоток поминального киселя. Ярина с замиранием сердца смотрела на него. С каждым глотком взгляд мальчика менялся. Испуг и тревога таяли, черты лица разглаживались. Он перестал судорожно оглядываться на дверь и искать глазами потерянную ярочку. С каждым глотком овсяного киселя из его памяти уходили пережитый ужас, холод темной чащи и саднящая боль от волчьих зубов. — Вкусно… — тихо прошептал он, опуская опустевшую чашу на стол, и сладко, по-детски зевнул. Веки его отяжелели. — Тетенька… а спать где? Я так находился… — Пойдем, я покажу, — Ярина взяла его за маленькую прохладную ладошку. Баюн тут же спрыгнул на пол и пошел впереди, задрав трубой облезлый хвост. Он важно вышагивал по скрипучим половицам длинного перехода, мерно покачивая боками. Ярина завела мальчика в одну из ближних светелок. Уложила на широкую лавку, застеленную мягким сеном и чистой дерюгой, и накрыла лоскутным одеялом до самого подбородка. Мальчик свернулся калачиком, подложив ладошку под щеку, но все еще беспокойно вздрагивал во сне, словно земные печали не отпускали его до конца. Тогда Баюн легко вспрыгнул на край лавки, устроился в ногах у ребенка и заурчал на весь покой. Затем зажмурился и тихо, вкрадчиво замурлыкал свой заговор, растягивая каждое слово: — Баю-бай, усни, малец, Светлой Нави ты птенец. Спи в тепле, забудь овраг, Серый клык и волчий шаг. Ранки больше не болят, Волки в чаще крепко спят. Овцы спят, и лес притих, Нет уж страхов никаких… С каждым словом колыбельной дыхание мальчика становилось все ровнее и глубже. Беспокойная складка на детском лбу разгладилась, озябшие пальчики разжались, выпустив веревочный поясок. Морозный овражный дух окончательно растаял, уступая место безмятежному, глубокому сну Нави. Баюн смолк, сладко потянулся, переступил лапами и спрыгнул на пол. — Ну вот, — шепнул кот. — Теперь до самых первых лучей не проснется. А на зорьке разбудишь, к реке проводишь, и пойдет он на переправу легко, без слез и без боли. Ярина еще раз взглянула на безмятежное лицо пастушка, тихо вздохнула и прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. В главной горнице весело потрескивал печной огонь. Запечник деловито подгребал угли кочергой, а на столе остывали оставшиеся караваи. Ярина тяжело опустилась на лавку и опустила голову. Она долго смотрела на свои пальцы, испачканные мукой и печной гарью, и на ногти, сбитые о могильные камни. Внезапно комок, стоявший в горле с самого родительского порога, прорвался. Она судорожно вздохнула и закрыла лицо ладонями, беззвучно, горько заплакав. Слезы текли сквозь пальцы, оставляя на перемазанных сажей щеках светлые полосы. Плакала она обо всем разом: об отчем доме и оставленном младшем братце, о собственном бессилии. Но горше всего было от жалости к чужому мальчишке за дубовой дверью, чьи босые ножки уже никогда не побегут по росистой траве Яви. Шорох лап по половицам раздался совсем рядом. Баюн бесшумно вспрыгнул на край лавки, подошел вплотную и мягко положил голову ей на колени. Его теплое урчание зазвучало низко, успокаивающе, прогоняя ледяную пустоту из груди. — Ну-ну, девица, полно сырость разводить, — проскрипел из-под печи Запечник. Голос его, прежде сварливый, теперь звучал неожиданно мягко. — Первая тризна всегда самая тяжелая. Думаешь, старая Яга поначалу не ревела? Ревела, да еще как. Зато дитя обогрели, накормили, память от боли закрыли. Уйдет к предкам с миром, а не скитальцем безродным. — Верно дед бает, — Баюн провел шершавым языком по ее пальцам. — Ты нынче не просто девка капризная, а стража живым и покров мертвым. Утри слезы, хозяйка. Ночь на дворе, до утренней зорьки еще далеко. Ярина шумно перевела дыхание, отерла рукавом мокрое лицо и несмело коснулась драного кошачьего загривка. Ночь за стенами избы налилась густой, непроглядной тьмой. Луна так и не взошла на небо, и Ярина, глядя в слюдяное оконце, впервые горько затосковала по живому серебряному сиянию, вспоминая ясный лунный свет над крышей отчего дома. Запечник только успел подбросить в топку пару сухих смолистых поленьев, как половицы в сенях глухо застонали, а в воздухе отчетливо потянуло речной тиной, мокрым илом и могильным холодом. — Вторая идет, — негромко шепнул Баюн, навострив уши. — Водяная душа, заложная. С этими, хозяйка, ухо востро держи. У них тоска глубокая, как омут, затянет — не выплывешь. Едва он смолк, как в дубовую створку тихо, робко поскреблись с той стороны. Ярина поднялась, подошла к двери и отодвинула засов. На пороге стояла девица, едва ли старше самой Ярины. Длинная белая рубаха, расшитая свадебными узорами, промокла насквозь и липла к исхудавшему телу, с подола на чисто выскобленные дубовые доски ручьями стекала темная вода вперемешку с тиной и мелкой речной ряской. На распущенных, спутанных волосах сидел покосившийся девичий венец из сухих озерных трав и речного жемчуга. Лицо ее было белее первого снега, губы посинели, а побелевшие пальцы судорожно сжимали тонкое медное колечко. Гостья подняла на Ярину огромные, темные от слез глаза и заломила руки. — Пусти… пусти меня обратно! — раздался тонкий, булькающий, надрывный плач, похожий на плеск волн о сваи. — Он же ждет меня у венца! Ладо мой, сокол мой… Я только к реке спустилась венок пустить, оступилась на мостках, в омут ушла! Пусти, я на один лишь миг вернусь, только в глаза ему гляну, скажу, что не по своей воле оставила! С каждым ее рыданием избу наполняла удушливая сырость. Вода хлынула через порог, по полу пополз мокрый туман, а жаркое пламя в печи зашипело, осело и начало гаснуть, захлебываясь стылым речным чадом. — Батюшки-светы! — завопил Запечник, отскакивая от заливаемого припечка. — Печь тушит! Заморозит ведь все подворье, утопит избу к лешему! Девка, уйми ее, не то до утра не доживем! Холодная жижа лизнула кошачьи лапы. Баюн дико взвыл, вздыбил мокрую шерсть и, яростно зашипев на набегающую лужу, сиганул прямо на подвесной матичный брус под самым потолком. Вцепившись всеми четырьмя когтистыми лапами в просмоленное бревно, он свесил вниз бешеную морду и плюнул в воду: — Утопленница окаянная! Шерсть мне намочила, погибель моя! Хозяйка, держи ее, а не то я до самого рассвета не слезу! Ярина замерла. Отчаянный, раздирающий душу плач невесты ударил прямо в сердце. Перед глазами встало недавнее собственное отчаяние и страшный наказ Яги: «или в море». Она живо представила, каково это: захлебнуться в ледяной глубине, оборвать жизнь на пороге счастья и остаться навек в холодной тине. Даже страх перед нежитью на мгновение отступил, уступив место щемящей сестринской жалости. — Тише, милая, тише… — Ярина сделала шаг вперед, не боясь намокнуть в ледяной воде, и бережно взяла девушку за ледяные, дрожащие плечи. — Никто тебя не гонит. Заходи в тепло. Утопленница попыталась вырваться, но Ярина обняла ее крепко и осторожно завела в избу, прикрыв за собой дверь. Усадив плачущую невесту на лавку возле оживающей печи, Ярина сняла со стены костяной гребень. — Погоди убиваться, дай я косы твои распутаю, — мягко приговаривала Ярина, проводя гребнем по мокрым, холодным прядям, осторожно вычесывая зеленую тину и мелкие речные ракушки. — Ладо твой плачет по тебе, всю реку слезами омыл. Но живым с мертвыми не быть, сама знаешь. Не рви ему душу мороком, отпусти… От мерных движений гребня и теплого, ласкового голоса девичий вой начал стихать, сменяясь тихими, бессильными всхлипами. Печной огонь вновь вспыхнул ярко, согревая озябшую невесту. Ярина отложила гребень, взяла с полки чашу и налила густого, овсяного киселя. — Испить надо. Помяни свою девичью долю, отпей земную кручину. Легче станет. Невеста дрожащими руками приняла чашу. Взглянула на медное колечко на пальце, горько уронила слезинку прямо в овсяный взвар и сделала первый глубокий глоток. Тотчас лицо ее начало меняться: синева сошла с губ, застывший ужас захлебнувшейся души растворился, а черты озарились тихим, неземным покоем. Она медленно сняла с пальца медное колечко и положила на край стола, больше за него не цепляясь. — Как же сладко клонит в сон… — прошептала она, и веки ее тяжело опустились. Ярина бережно взяла гостью под руку и отвела в соседний покой. Уложила на пахучее сено, укрыла сухим полотном. Баюн неслышно ступил следом, вспрыгнул на изголовье лавки и, прикрыв глаза, завел для утопленницы свой тихий, усыпляющий напев: — Баю-бай, усни, девица, В тишине покой струится. Нет колечка на руке, Нет тропиночки к реке. Снят венец из трав речных, Нет вестей от дорогих. Ждет ли ладо — позабудь, За Смородину твой путь. Спи, невеста, до утра, Забывать любовь пора… Девица глубоко вздохнула и затихла в безмятежном сне. Ярина тихо вышла из светелки и притворила дверь. Она не знала, хватит ли ей сил нести эту службу дальше. Всего две души переступили порог, а сердце болело так, будто всю их невыплаканную тоску она приняла на себя. Баюн, все еще настороженно поглядывая на мокрые половицы, принялся тщательно вылизывать намокшую лапу. Заметив, как поникли плечи Ярины, он тихо хмыкнул в усы: — Зря слезы льешь, хозяйка. Не тех жалеешь. Ярина подняла на него усталые, покрасневшие глаза: — Как не тех? Мальчишку волки загрызли, невеста в омуте утонула… Им бы жить да жить, радоваться! Кот перестал умываться и посмотрел на нее удивительно спокойным, почти человеческим взглядом. — Все, отмучились они и спят сладко, а на рассвете лодочник увезет их в тихий Навий сад. Мертвым нынче хорошо, покойно. Баюн вздохнул, поджал хвост и зыркнул в сторону темного оконца, за которым клубилась предутренняя тьма: — Живых пожалей, дуреха. Матери того пастушка теперь всю жизнь в пустую колыбель глядеть да слезы лить. Жениху той девицы — на пустые мостки бегать да реку проклинать. Вот кому нести эту боль день за днем, год за годом, пока сами к Смородине не придут. А у наших гостей земная кручина кончилась. Ты им не мор и не злая доля, а тихий кров перед Навью. Запомни это, и сердце рвать перестанет. Не успела Ярина утереть слезы, как снаружи послышался уверенный, требовательный грохот, будто кто-то колотил в дубовую дверь увесистым посохом. — Отворяй, хозяева! — донесся сиплый, скрипучий голос с той стороны. — Долго мне под сквозняком стоять? Деньги плачены, постоялый двор подавай! Баюн от неожиданности дернул облезлым ухом и фыркнул в усы: — Ишь, какой прыткий. Этот точно не из омута вылез. Ступай, хозяйка, глянь, что за барин к нам пожаловал. Ярина сдвинула засов и распахнула дверь. На пороге стоял сгорбленный, сухонький старичок с острой бородкой клинышком. Одет он был в богатый, некогда бархатный кафтан с лисьей опушкой, однако ткань уже тронула серая плесень, а мех клочьями осыпался на порог. Обеими руками старик судорожно прижимал к груди увесистый холщовый мешок, сквозь прорехи которого непрерывно сыпалась мелкая серая пыль. — Ну наконец-то! — проворчал старик, оглядывая Ярину с ног до головы подслеповатыми, цепкими глазками. — Девка, чего копаешься? Зови хозяина! Мне нужен лучший покой, чтоб на пуховиках, без клопов и чтоб из окон рекой этой вонючей не тянуло. Плачу серебром! Он сунул руку в мешок, с гордым видом зачерпнул горсть монет и протянул Ярине. Но стоило ему разжать скрюченные пальцы, как вместо звонкого серебра на дубовый порог с тихим шелестом высыпалась горсть сухой могильной золы. Старик оторопело моргнул, потряс ладонью и выругался: — Тьфу ты, морок ярмарочный! Карманники подменили, ироды! Ничего, у меня в подклете еще три сундука зарыто, я купец первой гильдии Гордей Ерофеев, меня в Новгороде каждая собака знает! — Проходи, купец, — Ярина с растерянной улыбкой пропустила его внутрь. — В избе сочтемся. Купец прошаркал к столу, с опаской косясь на кособокие караваи. Запечник, высунувшись из устья печи, смерил гостя презрительным взглядом и громко сплюнул на золу. — Это что за харчи? — возмутился Гордей, брезгливо тыча скрюченным пальцем в глиняную чашу. — Черный хлеб? Овсяный взвар? А осетрины нет? А медов ставленых? Я за этот кисель и ломаного гроша не дам! — А ты и не дашь, дедуля, — лениво протянул Баюн, развалившись на лавке. — У тебя грошей-то — одни черепки да черви. Купец побагровел (насколько вообще может побагроветь покойник), полез за пазуху и попытался швырнуть коту монету, но в кошачью морду полетел лишь сухой прах. — Эй, котище! Не дерзи! Я тебя куплю с потрохами, на воротник жене пущу! Эй, запечный черт! — он замахал руками на Запечника. — Подбрось дров, я мерзну! За что я деньги плачу?! — За упокой души твоей плачено, пень трухлявый! — огрызнулся Запечник из печи, грозя кочергой. — Сиди смирно, а то ухватом по хребтине огрею, живо в лодку полетишь без штанов! Ярина смотрела на эту перепалку, и весь прежний трепет окончательно выветрился из головы. Перед ней был не страшный мертвец из загробных баек, а обычный сварливый старик, который так торопился пересчитать свое золото в сыром подвале, что и сам не заметил, как сердце перестало биться. Она подошла к купцу, уперла руки в боки и строгим хозяйским тоном произнесла: — Так, Гордей Ерофеич. Других покоев у меня нет. Денег твоих здешним духам не надо, а вот законы Избушки блюсти придется. Либо ты пьешь кисель и ложишься спать на сено, как добрый гость, либо прямо сейчас отправляешься пешком через болото к Смородине, без хлеба и без провожатых. Поглядим, как с тобой лодочник торговаться станет. Купец опешил. Он привык, что в земной жизни перед его золотом все гнули спины, но непреклонный взгляд девицы в перепачканном золой платье заставил его осечься. — Ну… коли заведено так… — пробормотал он, присмирев. — А точно без клопов? — Чисто все, сама стелила, — уже мягче ответила Ярина и пододвинула к нему чашу с овсяным киселем. — Пей. Земная жадность душу тянет, а кисель тяжесть с сердца снимет. Купец с сомнением понюхал густой темный взвар, поморщился, но все же сделал большой глоток. Почти мгновенно его напряженные плечи обмякли. Скрюченные пальцы наконец разжали дырявый мешок, и тот с глухим стуком упал под лавку, окончательно рассыпавшись серым прахом. Глаза старика подернулись сонной дымкой, лицо разгладилось, а алчное, беспокойное выражение сменилось тихим удивлением. — Ишь ты… — прошептал Гордей, глядя на свои пустые ладони с неожиданным облегчением. — А ведь и правда… легко-то как стало. Ни сундуков не надо, ни амбаров… Куда ж это я все копил-то? Он шумно зевнул во весь беззубый рот и едва не клюнул носом в столешницу. Ярина с улыбкой подхватила его под локоть и повела по переходу в третью светелку. Уложила старика на широкую дубовую лавку, подложила под голову валик из сухого чабреца и полыни. Баюн неслышно прыгнул на лавку в ногах у купца, свернулся клубком и завел усыпляющий заговор: — Баю-бай, усни, купец, Суете земной конец. Прах покрыл твои ларцы, Спят посадские купцы. Нет амбаров, нет долгов, Пусто в брюхе сундуков. Смолкни, скряга, до утра, Забывать торги пора. Купец сладко захрапел на первой же строчке. Ярина тихонько прикрыла дверь и вернулась в горницу. В избе снова стало тихо и тепло. Запечник довольно посапывал в углу, на печи грелась крынка с кореньями и травами, а страх перед пограничной службой Ярину больше не тревожил. Теперь она знала, что с любой душой, будь то напуганный ребенок или вздорный богач, можно сладить добрым словом, теплым караваем и хозяйской строгостью.

Глава 4

Сон был коротким и чутким, без сновидений. Ярине казалось, будто она только на мгновение прикрыла отяжелевшие веки, привалившись плечом к теплому печному боку, но тонкий предрассветный холод уже коснулся щеки. В избе стояла звенящая тишина. Печные угли подернулись седым пеплом, а сквозь слюдяные оконца пробивался белесый, призрачный свет. Запечник, свернувшись калачиком прямо на теплой загнетке, мерно присвистывал во сне крошечным носиком. Ярина зябко повела плечами, поправила сбившийся платок и тихо поднялась с лавки. Пора. До первой зорьки нужно было собрать ночных гостей и проводить их к реке. На краю стола тускло блеснули три круглые медные монеты, оставленные Ягой. Ярина бережно сжала их в кулаке и зажгла глиняный каганец. Крошечный желтый язычок пламени выхватил из полумрака длинный переход к светелкам. Первой она отворила дверь к маленькому пастушку. Мальчик спал безмятежно, свернувшись под лоскутным одеялом, подложив кулачок под порозовевшую щеку. Ни страха, ни овражной жути на его лице больше не осталось. Сон Нави стер и следы волчьих зубов и горьких слез. — Просыпайся, милый, — Ярина ласково коснулась его плеча. — Утро занимается, пора в путь. Мальчик сладко потянулся, открыл чистые, ясные глаза и улыбнулся Ярине как старой знакомице. Он безропотно поднялся, оправил рубашонку. Ярина вложила в его маленькую ладошку медную монетку и загнула пальчики: — Сожми крепко. К реке придем — отдашь дедушке в лодке. Он тебя на тот берег свезет, там светло, тепло и луга бескрайние. В соседней светелке ждала утопленница. Ее свадебный наряд за ночь высох, расчесанные косы лежали ровно на чистом холсте, а в лице не осталось ни капли былого отчаяния. Когда Ярина коснулась ее руки, девушка легко поднялась, поправила девичий венец и молча приняла вторую монету. Ни слова о брошенном ладо, ни слезинки об оборванной свадьбе: овсяный кисель и колыбельная кота навсегда смыли земную боль. Последним разбудили купца. Гордей Ерофеев покряхтел, поскреб седую бородку, но спорить не стал. Когда Ярина протянула ему простой медный грош, он бережно взял его двумя пальцами, покрутил перед подслеповатыми глазами и с легким удивлением хмыкнул, словно наконец понял истинную цену вещам. Выведя присмиревших постояльцев в горницу, Ярина огляделась в поисках кота. Баюн и не думал просыпаться. Он зарылся в самый теплый угол печи, свернувшись тугим мохнатым клубком, и безмятежно похрапывал, спрятав нос под драную лапу. Ярина подошла ближе и несмело тронула его за загривок: — Баюн… Баюнушко, проснись. Пора. Кот недовольно дернул ухом, но глаз не открыл. — Баюн, ну вставай же! — Ярина настойчивее потрясла его за загривок. — К реке вести надо, зорька занимается! Кот тяжело вздохнул, с величайшей неохотой приоткрыл один мутный желтый глаз и сварливо прохрипел: — Чего расшумелась, девка? Спать не даешь… И вообще, с какой это стати я по холодной росе лапы морозить должен? Я пес дворовый, что ли, по лесам за тобой бегать? Мое дело кошачье: сказку спеть, душу усыпить да на печи греться. А до реки провожать — твоя служба, хозяйская. Я же сказал: без новшеств! Бабуся меня по утрам в туман не таскала, сама справлялась. Он с независимым видом отвернулся к стене и зажмурился. Ярина растерянно замерла. Взглянула на троих молчаливых гостей, стоявших у порога, потом на темное слюдяное оконце, за которым клубился вязкий, пугающий туман Нави. Мысль о том, что ей придется одной вести мертвецов сквозь мертвый лес к реке Смородине, сковала сердце ледяной тоской. Она подошла вплотную к теплому печному боку, привстала на цыпочки и тихо, без прежней строгости, почти взмолилась: — Пожалуйста, Баюн… Не бросай меня. Мне страшно одной. Первый раз ведь… Вдруг не дойду? Вдруг на тропе кто переймет? Пойдем со мной, а я тебе за это… сливок свежих попрошу у Запечника, или рыбку какую на углях запеку. Ну пойдем, Баюнушко. Кот замер. Ухо его нервно дернулось. Несколько мгновений он еще лежал неподвижно, делая вид, что борется с праведным гневом, а затем протяжно, мученически вздохнул и сел на печке. — Ох, наказание мое… — проворчал он, сладко потягиваясь и во все горло зевая. — Сливок она нальет, ишь… Рыбку запечет. Да на том берегу такая рыба водится, что сама тебя запечет и не подавится. — Сама ни крынки не сдоила, а кота балует, — тут же проскрипел из теплой загнетки сонный, сердитый голос. Запечник высунул наружу всклокоченную, перемазанную сажей бороду и яростно захлопал крошечными подслеповатыми глазками, оглядывая обоих. — Чужое добро разбазаривать спозаранку вздумала, девка непутевая! — старичок сердито стукнул деревянной ложкой по припечку и повернулся уже к Баюну: — А ты чего разлегся, тунеядец пузатый? Морду отвернул он, глядите на него! Толку как от козла молока! Иди, говорю, проводи девку. Мало ли оступится со страху, или кручину по дороге обратно не соберет. Вставай, шерсть драная! Баюн от такого нагоняя аж усы прижал, возмущенно дернул хвостом и наконец соизволил спрыгнуть на лавку, злобно зыркнув на печку. — И ты туда же, пень закопченный, — проворчал кот, неохотно потягиваясь во всю длину и во весь рот зевая. — Ни сна от вас в этом доме, ни покоя. Сливок не допросишься, а крику на весь белый свет. Ладно уж, девка, веди своих постояльцев. Не хватало еще, чтоб ты в первой же канаве с перепугу шею свернула, а этот черт запечный мне потом всю плешь проел. Но чтоб это было в последний раз! — Ну вы и спор подняли на пустом месте, — вздохнула Ярина, снимая с крюка тяжелый кованый фонарь. Она разгребла золу в печи, прижала сухой кончик фитиля к живому алому угольку и, когда огонек занялся, толкнула дубовую дверь. Снаружи мир потонул в густом, молочно-белом тумане. Предрассветная мгла клубилась плотными пластами, скрывая и вековые сосны, и топкие мхи. Воздух был неподвижен и сыр, пахло речной стылостью, прелыми листьями и далеким горьким дымом. Ярина шагнула с крыльца на тропу. Теплый огонек фонаря пробивал в вязкой дымке золотистый коридор. За ней неслышной вереницей потянулись трое: впереди легко ступал босоногий пастушок, за ним плыла в белом наряде тихая невеста, а замыкал шествие сгорбленный купец, сжимавший в кулаке свой единственный грош. Рядом, то и дело зевая, недовольно отряхивая мокрые лапы и сонно потряхивая драным ухом, мягко ступал Баюн. Кот шел неторопливо, почти касаясь боком подола Ярины, и его мерное, хотя и ворчливое сопение отгоняло липкий страх в этой мертвой предрассветной тиши. С каждым шагом сквозь туман все отчетливее проступал темный, тяжелый шум неспокойной воды. Впереди, у самого края черного обрыва, их ждал берег реки Смородины. Тропа оборвалась у самого берега. Здесь вязкий туман стелился над самой землей, открывая взгляду темную, тяжелую гладь Смородины. Река катила свои смоляные воды без единого всплеска, а над самой стремниной клубился едкий сизый парок. Ярина остановилась у покрытых мхом деревянных мостков, высоко подняв фонарь. Трое путников за ее спиной замерли в безмолвном ожидании. — Ну и где твой перевозчик? — тихо шепнула она коту, поежившись от пронизывающей речной сырости. — Неужто проспал? — Не каркай, девка, — фыркнул Баюн, устраиваясь на сухой коряге и пряча озябшие лапы под брюхо. — Такой не проспит. Он реку чует лучше, чем я мышь под полом. Жди. Только кот договорил, как из белесой дымки послышался глухой скрип уключин. Вода расступилась, и к мосткам бесшумно причалила длинная просмоленная лодка с высоким загнутым носом. Ярина невольно затаила дыхание, ожидая увидеть древнего, согбенного старца вроде Запечника или костлявого духа в истлевшем саване. Но с кормы на нее смотрел высокий, широкоплечий юноша. На нем была темная безрукавка из дубленой кожи, накинутая прямо на крепкие плечи, и закатанные до колен порты. Густые смоляные кудри выбивались из-под шапки, а ясные серые глаза озорно блестели в свете ее фонаря. В длинных цепких пальцах он легко, словно пушинку, держал тяжелое дубовое весло. Юноша оперся на весло, окинул взглядом берег и сразу же задержал взгляд на Ярине. На его бледном, но приятном лице промелькнула насмешливая улыбка: — Ого… А я-то думал, мне со слепу почудилось, будто на берегу березка расцвела. Яга наконец на покой ушла и прислала вместо себя красну девицу? — Принимай постояльцев, перевозчик, — спокойно ответила Ярина, ничуть не смутившись его прямого взгляда. Она выпрямила спину и шагнула ближе к воде. — Трое их нынче. Накормлены, усыплены, к переправе готовы. — Трое — это хорошо, трое — это лодка ровно пойдет, — усмехнулся юноша, ловко спрыгивая на край мостков и подтягивая цепь. — А то старая карга вечно мне то десяток скопом вытолкает, хоть за борт прыгай, то кривого лешего с перепоя подсунет. С тобой, красавица, вести дела куда приятнее. Как звать-то тебя, хозяйка? Баюн на коряге хитро прищурил желтые глаза, перевел взгляд с лодочника на Ярину и заговорщически повел ухом, явно ожидая, что девица вспыхнет маковым цветом и растеряется.Но Ярина лишь смерила перевозчика строгим, испытующим взглядом хозяйки Избушки: — Яриной звать. А ты, лодочник, поменьше языком чеши. Долго стоять будешь — зорьку упустишь. — Ишь, строгая какая! — хохотнул юноша, и смех его прозвучал над темной рекой удивительно звонко и живо. — Меня Радомиром кличут, коли знать хочешь. А за зорьку не переживай, Яринушка. Мои весла быстрые, глазом моргнуть не успеешь — уже на том берегу буду. Радомир повернулся к застывшим на тропе душам и протянул широкую ладонь. Первым к нему несмело подошел пастушок. Мальчик разжал кулачок и бережно опустил в руку юноши свою медную монетку. Лодочник тепло подмигнул мальцу, потрепал его по макушке и легко подсадил на нос лодки: — Запрыгивай, малец. На том берегу отара твоя тебя уже заждалась, травка там сочная, волкам ходу нет. Следом ступила невеста. Она молча отдала свой грош и села на среднюю скамейку, глядя в туман ясным, отрешенным взором. Последним тяжело ступил на доски купец Гордей. Он отдал лодочнику медный грош, крякнул и устроился рядом, с удивлением разглядывая гладь Смородины, словно никогда в жизни не видел ничего прекраснее. — Плата верная, медь чистая, — юноша спрятал монеты в поясную калиту и снова взялся за тяжелое весло. Перед тем как оттолкнуться от берега, он снова в упор посмотрел на Ярину и лукаво подмигнул ей: — Ну, бывай, Яринушка. Завтра на зорьке снова увидимся. На этой реке от тоски волком взвоешь, а на тебя глянешь — и вроде как живым духом повеяло. Радомир с легким плеском погрузил весло в черную воду, оттолкнулся от берега, и лодка плавно скользнула в густой туман, унося три успокоенные души в Навий сад. Вскоре тихий скрип уключин окончательно растворился в предутренней дымке. Баюн лениво проводил взглядом исчезающую в тумане лодку, протяжно фыркнул и покосился на Ярину хитрющим желтым глазом: — «Живым духом повеяло», ишь ты… Соловей речной нашелся, сейчас от сладости зубы сведет. Ты смотри, хозяйка, рот не разевай, а то глазом моргнуть не успеешь, сам тебя на тот берег без всякой платы увезет. Ярина опустила фонарь, глядя на темную, медленно затягивающуюся рябь от весел, и задумчиво нахмурилась. Слова кота ее не задели, но в голове крутилась совсем другая мысль. — Скажи, Баюн… — негромко спросила она, не отрывая взгляда от тумана. — А сам Радомир… он ведь не мертвец? Говорит складно, смеется звонко, и тепла от него вроде больше, чем от наших ночных гостей. Живой он, что ли? Кот насмешливо дернул усом, подошел к краю мостков и осторожно понюхал сырой воздух: — Живой-то живой, да наполовину. Сердце у него бьется, кровь по жилам бежит, а вот берег Яви для него закрыт. Застрял когда-то на переправе, живым в Навь сунулся за кем-то, да назад хода не нашел. Бабуся его пожалела, весла в зубы сунула. А пока ни умереть не может, ни обратно к людям вернуться. Вот и балагурит, чтобы от тоски волком не завыть. Слова Баюна легли на сердце Ярины тяжелым, холодным камнем, но вместо страха принесли щемящее чувство горького родства. Она посмотрела на свои руки, сжимавшие кованую ручку фонаря. Под ногтями все еще темнела зола от печи, кожа хранила тепло живой крови, а в груди мерно и упрямо стучало сердце. Но толку-то? «Живой, да берег Яви закрыт…» — эхом отозвалось в голове. Она ведь была точь-в-точь такой же. Не мертвая, не призрачная тень из ночных светелок, а живая девица из плоти и костей, которой больше нет места среди людей. Ее отчий дом остался где-то далеко за непроходимой чертой, младший братец вырастет и забудет ее лицо. У Радомира было тяжелое дубовое весло и река, у нее — кривобокая Избушка. Две живые души, привязанные к вечной пограничной службе. Ярина грустно усмехнулась краешком губ, впервые почувствовав, что в этой стылой бескрайней Нави она не одна. — Выходит, товарищ он мне по несчастью, — тихо обронила она, глядя, как седой туман окончательно поглощает речную гладь. — Ни мертвым не нужен, ни живым не ровня. Оба мы тут… на перепутье застряли. Баюн внимательно посмотрел на нее снизу вверх, и в его желтых глазах на миг мелькнуло непривычное сочувствие. Но кот тут же сердито тряхнул драным ухом, прогоняя наваждение, и громко фыркнул: — Ну вот, опять запела заупокойную! Рано тебе еще о судьбинушке горевать, хозяйка. У тебя, в отличие от него, печь теплая да собеседник речистый под боком. А будешь сырость у реки разводить — сама мхом обрастешь. На-ка вот, лучше делом займись. Кот ловко подцепил когтем странную, дымчатую нить, которая серой паутиной тянулась вдоль всей тропы от самой Избушки до темной воды реки. — Ступай следом и сматывай, — велел Баюн. — Людская кручина за постояльцами тянулась, пока ты их вела. Если оставишь на тропинке хоть волосок, к ночи всякая болотная дрянь сбежится лакомиться. Собирай дочиста. Ярина вздохнула, поправила сбившийся платок и осторожно взялась за нить. На ощупь она была невесомой и холодной, как предрассветный туман, а цветом походила на древесный пепел. — И что с ней делать? — тихо спросила она, наматывая первые зыбкие витки на пальцы. — Как что? Веретеном работать, — фыркнул Баюн. — Сама по себе эта тоска ядовита, сыростью дышит. А коли ссучишь ее в ровную нить покоя да отдашь печному огню, пепел тяжелой медью осядет. Вот тебе и звонкая монета, чтобы в следующий раз лодочнику за переправу платить. — Любопытно, — с легким прищуром протянула Ярина. — И когда вы с Запечником собирались мне об этом поведать? После того, как меня болотная дрянь на этой тропе сожрала бы? Вы же меня одну к Смородине собирались выставить! Баюн дернул ухом и лениво облизнул лапу: — Ты проводница или барыня на ярмарке, чтоб тебе каждую кочку наперед расписывали? В первый раз людей вела, вот мы и глядели, сообразишь ли сама по сторонам смотреть. — Признайся лучше, что из головы вон вылетело, — отрезала Ярина, подбирая тянущуюся по мху пряжу. — И у тебя, и у Запечника. Кот оскорбленно замер с поднятой лапой, а его драный хвост нервно дернулся из стороны в сторону: — Из головы? У меня?! Да я, чтоб ты знала, сказки трехсот царей наизусть помню, каждое слово в памяти держу! А тут какую-то кручину забыл? Скажешь тоже… Это проверка была. Испытание на сообразительность! И ты, между прочим, его едва не провалила, пока носом не ткнул, шла ворон считала. Ярина лишь покачала головой и тихо вздохнула. Спорить с Баюном было гиблой затеей. Этот усатый мудрец скорее проглотил бы собственный хвост, чем признал хоть малейшую оплошность. Вернувшись в избу, она не стала ложиться спать. В пограничье день был короток, а служба не терпела пустоты. По мосткам у Смородины звенели утренние слова Радомира, и мысль о том, что к следующему рассвету лодочнику снова понадобятся медные монеты, не давала покоя. — Ну чего застыла посреди горницы? — проскрипел Запечник, выметая золу из устья печи. — Гостей спровадила — берись за пряслице. Сами по себе гроши в загнетке не заводятся. Старая Яга до полудня от прялки не отходила, пальцы в кровь стирала, а ты стоишь, ворон считаешь! Ярина молча кивнула, сняла с лавки старую, потемневшую от времени резную прялку и села на широкое донце у слюдяного оконца. Она неумело привязала комок стылой туманной кудели к резной лопасти прялки. В родительском доме прясть ее толком не учили. Она неуклюже потянула пальцами клочок волокна и со всей силы крутанула тяжелое веретено из мореного дуба. Веретено с глухим стуком вырвалось из руки, подпрыгнуло на дощатом полу и покатилось под лавку, а призрачная нить с сухим щелчком лопнула. — Тьфу ты, безрукая! — Запечник даже кочергу выронил от возмущения, выглянув из-под шестка. — Кто ж так крутит?! Ты что, репу из грядки дергаешь? Левой рукой тяни тоненько, плавно, а правой веретено только ладошкой подкручивай, а не швыряй как камень в огород! Баюн на подоконнике даже глаза не открыл, лишь саркастично фыркнул в усы: — К вечеру ни одной монеты не будет, лодочник нас самих в залог заберет. Ярина сжала губы, полезла под лавку, достала укатившееся веретено и села обратно. Щеки пылали от досады. Она снова заправила кончик серой кудели и попыталась скрутить нить. На этот раз нить не порвалась, но пошла ужасными, уродливыми комками: то толстая как палец, то тонкая как паутинка, готовая оборваться от малейшего вздоха. К тому же сама призрачная кудель обжигала пальцы чужой стылой болью. Стоило коснуться волокон, как в висках начинало давить: то послышится волчий вой над оврагом, то ледяная речная вода обожжет горло, то чужие слезы обожгут пальцы. От этой давящей тоски у Ярины кружилась голова, пальцы дрожали и путались. — Не борись с ней, дуреха, — неожиданно мягче проворчал Баюн, приоткрыв один желтый глаз. — Ты тоску эту не ломай, ты ее в лад укладывай. Мягче пальцами веди, словно малое дитя по головке гладишь. Спой ей что ли… Ярина шумно перевела дух. Опустила плечи, перестала судорожно цепляться за веретено и тихо, чуть слышно замурлыкала под нос простой мотивчик колыбельной, что кот пел ночью. Пальцы постепенно перестали дергаться. Левая рука научилась ровно вытягивать тонкую дымную прядь, а правая — мягко подкручивать дубовое веретено. Нить все еще ложилась неровно, с узелками и шероховатостями, но уже не рвалась, послушно наматываясь на крутящееся веретено. К полудню первое веретено наконец потяжелело. Руки у Ярины ныли от непривычной работы, плечи затекли, а кончики пальцев совсем онемели от холодной туманной пряжи. Она осторожно сняла тугой кривобокий моток нити, подошла к печи и опустила его на тлеющие угли загнетки. Печной жар жадно лизнул пряжу. Нить вспыхнула прозрачным лазурным огнем. Через миг серое волокно истаяло, и в глубине горнила, среди седого пепла, тихо звякнул новенький, увесистый медный кругляш с чуть оплывшими краями. Запечник подошел, потыкал монетку закопченным ногтем, брезгливо подул и проскрипел: — Кособокая вышла, края кривые… Ну да ладно, медь звонкая, вес держит. Сойдет для первого раза. Давай, хозяйка, не рассиживайся! Тебе до заката еще две такие смотать надо, а там еще караваи месить! Ярина вытерла пот со лба перемазанным рукавом, посмотрела на блестящую монетку и почувствовала гордость за себя. Она вернулась к прялке, села на донце и снова взялась за веретено.