До первой зорьки

— А хозяйство, почитай, развалено! — подхватил Баюн, навострив драное ухо. — Печь со вчерашнего дня остывает. Запечник дрова-то запалит, у него огонь прикормлен, а вот тесто ставить да хлеба в печь сажать — дело женское, хозяйское. Мертвецов без хлеба-соли встречать негоже, обидятся.

— И кисель, кисель поминальный не забудь, девка! — наставительно прошамкал Запечник, грозя Ярине черным от копоти пальцем. — Густой чтоб был, овсяный, ложка чтоб стояла! Без него и близко к покойничкам не суйся. Они ж, покуда чашу до капли не вылакают, все земное помнят. Будут по избе выть, за косяки цепляться да лодочнику весла ломать от тоски! А как овсяного взвара глотнут, так память им враз и отшибет. Смирнехонькие станут, как овечки на заклание, и в лодку сами попрыгают.

— И молока коту налить не забудь, — вставил Баюн с самым благочестивым видом. — Жирного, парного, в глиняную плошку. За верную службу.

Запечник яростно зыркнул на кота из-под кустистых бровей и швырнул в него сухой березовой щепкой:

— Ишь, утроба ненасытная! Какое тебе молоко, когда коровы тут отродясь не водились? Иди вон в подпол, мышей лови, совсем обленился на казенных харчах!

Ярина устало потерла виски, слушая их перебранку. В избе пахло гарью, сухой мятой и вековой пылью, но холод понемногу отступал. Запечник, продолжая ворчать, уже суетился у печного жерла. Щелкнув пальцами, он высек синюю искру, и в глубине печи сухо затрещали березовые поленья, озаряя горницу пляшущим золотым светом.

Ярина огляделась по сторонам и вдруг замерла от изумления.

Снаружи, на опушке, Избушка казалась крошечным, в три бревна срубом, покосившимся от старости. Но изнутри… Низкий закопченный потолок прихожей горницы внезапно переходил в длинные, уходящие во тьму переходы. Тяжелые рубленые стены из векового дуба раздавались вширь, открывая просторные сени и широкие галереи со скрипучими половицами.

Ярина сделала несколько неуверенных шагов вглубь дома. Вдоль длинного крытого перехода тянулись косяки бесчисленных тяжелых дверей, обитых железом и украшенных охранными резами.

Она осторожно толкнула одну из створок. За ней открылась просторная светелка: широкие дубовые лавки, устланные сухим пахучим сеном и домоткаными дерюгами, липовый стол у оконца, выходящего в глухой навий туман, и глиняный рукомойник в углу. За следующей дверью оказалась еще одна комната. Она была побольше, с резным поставцом для посуды и полатями под самым матицем. Следом шла третья, четвертая…

Это была не просто лесная хижина. Избушка на курьих ножках внутри оказалась огромным подворьем для всех неприкаянных душ и темных гостей, что каждую ночь стекались к берегам Смородины в ожидании переправы.

— Ничего себе «продам избу»… — потрясенно прошептала Ярина, глядя на бесконечный ряд покоев.

— А ты думала, — послышался из темноты перехода мягкий шаг Баюна. Кот подошел, бесшумно ступая рядом, и его желтые глаза весело блеснули. — К полуночи сюда со всей округи гости повалят. И каждому постели, каждого накорми, да чтоб не подрались. Ну что, хозяйка, будем тесто месить?

Ярина тяжело вздохнула и прижала руку к урчащему животу:

— Сначала самой поесть надо, с ног валюсь. Схожу в лес, наберу грибов да кореньев каких, сварю похлебку…

— С ума сошла? — Баюн резко преградил ей дорогу, вздыбив загривок. — В здешний лес она собралась! На опушке граница кончается, кругом Навий дол! Скушаешь ягодку с того света или гриб могильный сжуешь, и навек среди мертвых останешься, назад дороги не будет. Живому человеку здесь один закон положен: есть только то, что в этой самой печи испечено да сварено! Огонь в ней живой, обережный, он навий морок с еды сжигает.

— Верно кот бает, — прошамкал Запечник, высунув нос из подпечья. — Наешься лесной падали, и сама покойницей станешь, мертвецы тебя за свою признают и утянут на дно Смородины. А будешь наш хлеб да щи из печи есть, они в тебе хозяйку почуют, живую силу, и тронуть не посмеют. Так что марш к квашне! Вон мука в ларе, вон овес.

Ярина растерянно подошла к широкому столу, на котором стояла тяжелая деревянная кадка. В отчем доме матушка и няньки берегли ее от любой тяжелой работы. Ярина и понятия не имела, сколько сыпать муки, как ставить закваску и сколько воды лить.

Она зачерпнула ковшом муку, вывалила в квашню, плеснула воды и принялась неумело мять липкую массу руками. Тесто тут же намертво пристало к пальцам, пошло комьями и никак не желало становиться гладким караваем.

— Тьфу ты, пропасть! — плевался сажей Запечник, глядя на ее мучения. — Кто ж так месит, белоручка! Дрожжей не положила, силушки не приложила, не каравай будет, а подошва от лаптя!

С овсяным киселем вышло ничуть не лучше. Засыпанное в чугун зерно подгорело снизу, по избе повалил горький чад, а сам взвар взялся склизкими, серыми ошметками. Баюн сидел на лавке, прикрыв морду лапой, и только тяжко, сокрушенно вздыхал на каждый ее промах.

Лишь к вечеру, после десятка переделок, брани Запечника и подсказок кота, на столе наконец остывали три кособоких, темных, но все же съедобных каравая, а в глиняных кувшинах густел терпкий поминальный кисель.

Ярина, вся с ног до головы перепачканная в белой муке и черной печной золе, без сил опустилась на лавку. Пальцы ныли, плечи ломило от тяжелого ухвата, но в животе приятно теплело от теплой горбушки.

За узкими окнами избы стремительно густели сумерки. Сизый туман над Смородиной налился чернильной тьмой, и из глухого бурелома потянуло могильным холодом.

Половицы в дальнем конце избы глухо скрипнули. С улицы, из преддверия Нави, донесся первый протяжный стон, и в тяжелую дубовую дверь с той стороны тихо, но настойчиво постучали.

Глава 3

Стук повторился. Он был негромким и робким, будто кто-то царапал дубовую доску маленькими озябшими пальцами.

Ярина замерла у стола. Сердце испуганно скакнуло к горлу, в руке сама собой сжалась тяжелая деревянная лопата для хлеба. Баюн подобрался на лавке, вытянув шею и навострив драное ухо, а Запечник тихонько юркнул за печной столб, оставив снаружи только любопытный закопченный нос.

— Ну, чего стоишь? — шепнул кот. — Иди открывай. Сам гость порог не переступит, пока хозяйка не позовет.

Ярина на негнущихся ногах подошла к двери. Пальцы мелко дрожали, когда она сдвинула кованый засов. Осторожно потянув тяжелую створку на себя, она приготовилась увидеть очередное чудовище с язвами, и в ожидании этого заранее опустила глаза.

На пороге, освещенный теплым печным отблеском, стоял худенький мальчишка лет семи-восьми. На нем была ветхая, великоватая холщовая рубаха с оторванным воротом, перевязанная простой пеньковой веревкой. Ноги были босые, перепачканные в сухой болотной грязи и посиневшие от ночного холода. За поясом торчала самодельная дудочка из ивового прутика, а в ручонке он сжимал обломанный пастуший кнут.

Мальчик шмыгнул носом, поднял на Ярину круглые, испуганные глаза и тихо, с надеждой спросил:

— Тетенька… а вы мою ярочку не видали? Овечка у меня от отары отбилась, в овраг побежала. Я за ней пошел, да закружило… Холодно тут очень. И матушку не найду никак.

У Ярины перехватило дыхание. Перед глазами на мгновение вспыхнуло круглое личико младшего братца, просившего гостинец перед ее уходом.

Тот же вздернутый нос, те же вихры на макушке. Только от этого мальчика не исходило живого тепла. От его холщовой рубашонки веяло глубоким овражным холодом и прелыми листьями. Он не понимал, что его еще на прошлой неделе загрызли волки.

Страх, сковывавший Ярину с самого погоста, вдруг растаял, уступив место давящей жалости.

— Заходи, милый, — голос ее дрогнул, но прозвучал мягко и ласково. — Заходи в тепло. Нашлась твоя овечка, не переживай.

Мальчик робко переступил порог. Изба тихонько скрипнула, принимая первую душу под кров.

Баюн мягко спрыгнул с лавки, подошел к пастушку и, неожиданно для своего скверного характера, потерся теплым боком о его ледяные щиколотки, тихо замурлыкав:

— Заходи, малец, погрейся. Здесь волки не тронут, здесь тихо.

Ярина подвела мальчика к столу, усадила на лавку и торопливо отломила большую теплую горбушку от испеченного каравая. Налив в глиняную чашку густого, овсяного киселя, она пододвинула угощение гостю.

— На вот, поешь сначала. Сам пекся, из печи.

Мальчишка с жадностью вцепился в хлеб обеими руками, пачкая щеки золой. От теплого мякиша его бледные щеки чуть порозовели, а морок застывшего овражного холода начал рассеиваться. Затем он обеими ладошками поднял тяжелую чашку и сделал первый глубокий глоток поминального киселя.

Ярина с замиранием сердца смотрела на него.

С каждым глотком взгляд мальчика менялся. Испуг и тревога таяли, черты лица разглаживались. Он перестал судорожно оглядываться на дверь и искать глазами потерянную ярочку. С каждым глотком овсяного киселя из его памяти уходили пережитый ужас, холод темной чащи и саднящая боль от волчьих зубов.

— Вкусно… — тихо прошептал он, опуская опустевшую чашу на стол, и сладко, по-детски зевнул. Веки его отяжелели. — Тетенька… а спать где? Я так находился…

— Пойдем, я покажу, — Ярина взяла его за маленькую прохладную ладошку.

Баюн тут же спрыгнул на пол и пошел впереди, задрав трубой облезлый хвост. Он важно вышагивал по скрипучим половицам длинного перехода, мерно покачивая боками.

Ярина завела мальчика в одну из ближних светелок. Уложила на широкую лавку, застеленную мягким сеном и чистой дерюгой, и накрыла лоскутным одеялом до самого подбородка. Мальчик свернулся калачиком, подложив ладошку под щеку, но все еще беспокойно вздрагивал во сне, словно земные печали не отпускали его до конца.

Тогда Баюн легко вспрыгнул на край лавки, устроился в ногах у ребенка и заурчал на весь покой. Затем зажмурился и тихо, вкрадчиво замурлыкал свой заговор, растягивая каждое слово:

— Баю-бай, усни, малец,

Светлой Нави ты птенец.

Спи в тепле, забудь овраг,

Серый клык и волчий шаг.

Ранки больше не болят,

Волки в чаще крепко спят.

Овцы спят, и лес притих,

Нет уж страхов никаких…

С каждым словом колыбельной дыхание мальчика становилось все ровнее и глубже. Беспокойная складка на детском лбу разгладилась, озябшие пальчики разжались, выпустив веревочный поясок. Морозный овражный дух окончательно растаял, уступая место безмятежному, глубокому сну Нави.

Баюн смолк, сладко потянулся, переступил лапами и спрыгнул на пол.

— Ну вот, — шепнул кот. — Теперь до самых первых лучей не проснется. А на зорьке разбудишь, к реке проводишь, и пойдет он на переправу легко, без слез и без боли.

Ярина еще раз взглянула на безмятежное лицо пастушка, тихо вздохнула и прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь.

В главной горнице весело потрескивал печной огонь. Запечник деловито подгребал угли кочергой, а на столе остывали оставшиеся караваи.

Ярина тяжело опустилась на лавку и опустила голову. Она долго смотрела на свои пальцы, испачканные мукой и печной гарью, и на ногти, сбитые о могильные камни. Внезапно комок, стоявший в горле с самого родительского порога, прорвался.

Она судорожно вздохнула и закрыла лицо ладонями, беззвучно, горько заплакав.

Слезы текли сквозь пальцы, оставляя на перемазанных сажей щеках светлые полосы. Плакала она обо всем разом: об отчем доме и оставленном младшем братце, о собственном бессилии. Но горше всего было от жалости к чужому мальчишке за дубовой дверью, чьи босые ножки уже никогда не побегут по росистой траве Яви.

Шорох лап по половицам раздался совсем рядом. Баюн бесшумно вспрыгнул на край лавки, подошел вплотную и мягко положил голову ей на колени. Его теплое урчание зазвучало низко, успокаивающе, прогоняя ледяную пустоту из груди.

— Ну-ну, девица, полно сырость разводить, — проскрипел из-под печи Запечник. Голос его, прежде сварливый, теперь звучал неожиданно мягко. — Первая тризна всегда самая тяжелая. Думаешь, старая Яга поначалу не ревела? Ревела, да еще как. Зато дитя обогрели, накормили, память от боли закрыли. Уйдет к предкам с миром, а не скитальцем безродным.

— Верно дед бает, — Баюн провел шершавым языком по ее пальцам. — Ты нынче не просто девка капризная, а стража живым и покров мертвым. Утри слезы, хозяйка. Ночь на дворе, до утренней зорьки еще далеко.

Ярина шумно перевела дыхание, отерла рукавом мокрое лицо и несмело коснулась драного кошачьего загривка.

Ночь за стенами избы налилась густой, непроглядной тьмой. Луна так и не взошла на небо, и Ярина, глядя в слюдяное оконце, впервые горько затосковала по живому серебряному сиянию, вспоминая ясный лунный свет над крышей отчего дома.

Запечник только успел подбросить в топку пару сухих смолистых поленьев, как половицы в сенях глухо застонали, а в воздухе отчетливо потянуло речной тиной, мокрым илом и могильным холодом.

— Вторая идет, — негромко шепнул Баюн, навострив уши. — Водяная душа, заложная. С этими, хозяйка, ухо востро держи. У них тоска глубокая, как омут, затянет — не выплывешь.

Едва он смолк, как в дубовую створку тихо, робко поскреблись с той стороны.

Ярина поднялась, подошла к двери и отодвинула засов. На пороге стояла девица, едва ли старше самой Ярины.

Длинная белая рубаха, расшитая свадебными узорами, промокла насквозь и липла к исхудавшему телу, с подола на чисто выскобленные дубовые доски ручьями стекала темная вода вперемешку с тиной и мелкой речной ряской.

На распущенных, спутанных волосах сидел покосившийся девичий венец из сухих озерных трав и речного жемчуга. Лицо ее было белее первого снега, губы посинели, а побелевшие пальцы судорожно сжимали тонкое медное колечко.

Гостья подняла на Ярину огромные, темные от слез глаза и заломила руки.

— Пусти… пусти меня обратно! — раздался тонкий, булькающий, надрывный плач, похожий на плеск волн о сваи. — Он же ждет меня у венца! Ладо мой, сокол мой… Я только к реке спустилась венок пустить, оступилась на мостках, в омут ушла! Пусти, я на один лишь миг вернусь, только в глаза ему гляну, скажу, что не по своей воле оставила!

С каждым ее рыданием избу наполняла удушливая сырость. Вода хлынула через порог, по полу пополз мокрый туман, а жаркое пламя в печи зашипело, осело и начало гаснуть, захлебываясь стылым речным чадом.

— Батюшки-светы! — завопил Запечник, отскакивая от заливаемого припечка. — Печь тушит! Заморозит ведь все подворье, утопит избу к лешему! Девка, уйми ее, не то до утра не доживем!

Холодная жижа лизнула кошачьи лапы. Баюн дико взвыл, вздыбил мокрую шерсть и, яростно зашипев на набегающую лужу, сиганул прямо на подвесной матичный брус под самым потолком. Вцепившись всеми четырьмя когтистыми лапами в просмоленное бревно, он свесил вниз бешеную морду и плюнул в воду:

— Утопленница окаянная! Шерсть мне намочила, погибель моя! Хозяйка, держи ее, а не то я до самого рассвета не слезу!

Ярина замерла. Отчаянный, раздирающий душу плач невесты ударил прямо в сердце. Перед глазами встало недавнее собственное отчаяние и страшный наказ Яги: «или в море». Она живо представила, каково это: захлебнуться в ледяной глубине, оборвать жизнь на пороге счастья и остаться навек в холодной тине.

Даже страх перед нежитью на мгновение отступил, уступив место щемящей сестринской жалости.

— Тише, милая, тише… — Ярина сделала шаг вперед, не боясь намокнуть в ледяной воде, и бережно взяла девушку за ледяные, дрожащие плечи. — Никто тебя не гонит. Заходи в тепло.

Утопленница попыталась вырваться, но Ярина обняла ее крепко и осторожно завела в избу, прикрыв за собой дверь. Усадив плачущую невесту на лавку возле оживающей печи, Ярина сняла со стены костяной гребень.

— Погоди убиваться, дай я косы твои распутаю, — мягко приговаривала Ярина, проводя гребнем по мокрым, холодным прядям, осторожно вычесывая зеленую тину и мелкие речные ракушки. — Ладо твой плачет по тебе, всю реку слезами омыл. Но живым с мертвыми не быть, сама знаешь. Не рви ему душу мороком, отпусти…

От мерных движений гребня и теплого, ласкового голоса девичий вой начал стихать, сменяясь тихими, бессильными всхлипами. Печной огонь вновь вспыхнул ярко, согревая озябшую невесту.

Ярина отложила гребень, взяла с полки чашу и налила густого, овсяного киселя.

— Испить надо. Помяни свою девичью долю, отпей земную кручину. Легче станет.

Невеста дрожащими руками приняла чашу. Взглянула на медное колечко на пальце, горько уронила слезинку прямо в овсяный взвар и сделала первый глубокий глоток.

Тотчас лицо ее начало меняться: синева сошла с губ, застывший ужас захлебнувшейся души растворился, а черты озарились тихим, неземным покоем. Она медленно сняла с пальца медное колечко и положила на край стола, больше за него не цепляясь.

— Как же сладко клонит в сон… — прошептала она, и веки ее тяжело опустились.

Ярина бережно взяла гостью под руку и отвела в соседний покой. Уложила на пахучее сено, укрыла сухим полотном.

Баюн неслышно ступил следом, вспрыгнул на изголовье лавки и, прикрыв глаза, завел для утопленницы свой тихий, усыпляющий напев:

— Баю-бай, усни, девица,

В тишине покой струится.

Нет колечка на руке,

Нет тропиночки к реке.

Снят венец из трав речных,

Нет вестей от дорогих.

Ждет ли ладо — позабудь,

За Смородину твой путь.

Спи, невеста, до утра,

Забывать любовь пора…

Девица глубоко вздохнула и затихла в безмятежном сне. Ярина тихо вышла из светелки и притворила дверь. Она не знала, хватит ли ей сил нести эту службу дальше. Всего две души переступили порог, а сердце болело так, будто всю их невыплаканную тоску она приняла на себя.

Баюн, все еще настороженно поглядывая на мокрые половицы, принялся тщательно вылизывать намокшую лапу. Заметив, как поникли плечи Ярины, он тихо хмыкнул в усы:

— Зря слезы льешь, хозяйка. Не тех жалеешь.

Ярина подняла на него усталые, покрасневшие глаза:

— Как не тех? Мальчишку волки загрызли, невеста в омуте утонула… Им бы жить да жить, радоваться!

Кот перестал умываться и посмотрел на нее удивительно спокойным, почти человеческим взглядом.

— Все, отмучились они и спят сладко, а на рассвете лодочник увезет их в тихий Навий сад. Мертвым нынче хорошо, покойно.

Баюн вздохнул, поджал хвост и зыркнул в сторону темного оконца, за которым клубилась предутренняя тьма:

— Живых пожалей, дуреха. Матери того пастушка теперь всю жизнь в пустую колыбель глядеть да слезы лить. Жениху той девицы — на пустые мостки бегать да реку проклинать. Вот кому нести эту боль день за днем, год за годом, пока сами к Смородине не придут. А у наших гостей земная кручина кончилась. Ты им не мор и не злая доля, а тихий кров перед Навью. Запомни это, и сердце рвать перестанет.

Не успела Ярина утереть слезы, как снаружи послышался уверенный, требовательный грохот, будто кто-то колотил в дубовую дверь увесистым посохом.

— Отворяй, хозяева! — донесся сиплый, скрипучий голос с той стороны. — Долго мне под сквозняком стоять? Деньги плачены, постоялый двор подавай!

Баюн от неожиданности дернул облезлым ухом и фыркнул в усы:

— Ишь, какой прыткий. Этот точно не из омута вылез. Ступай, хозяйка, глянь, что за барин к нам пожаловал.

Ярина сдвинула засов и распахнула дверь.

На пороге стоял сгорбленный, сухонький старичок с острой бородкой клинышком. Одет он был в богатый, некогда бархатный кафтан с лисьей опушкой, однако ткань уже тронула серая плесень, а мех клочьями осыпался на порог. Обеими руками старик судорожно прижимал к груди увесистый холщовый мешок, сквозь прорехи которого непрерывно сыпалась мелкая серая пыль.

— Ну наконец-то! — проворчал старик, оглядывая Ярину с ног до головы подслеповатыми, цепкими глазками. — Девка, чего копаешься? Зови хозяина! Мне нужен лучший покой, чтоб на пуховиках, без клопов и чтоб из окон рекой этой вонючей не тянуло. Плачу серебром!

Он сунул руку в мешок, с гордым видом зачерпнул горсть монет и протянул Ярине. Но стоило ему разжать скрюченные пальцы, как вместо звонкого серебра на дубовый порог с тихим шелестом высыпалась горсть сухой могильной золы.

Старик оторопело моргнул, потряс ладонью и выругался:

— Тьфу ты, морок ярмарочный! Карманники подменили, ироды! Ничего, у меня в подклете еще три сундука зарыто, я купец первой гильдии Гордей Ерофеев, меня в Новгороде каждая собака знает!

— Проходи, купец, — Ярина с растерянной улыбкой пропустила его внутрь. — В избе сочтемся.

Купец прошаркал к столу, с опаской косясь на кособокие караваи. Запечник, высунувшись из устья печи, смерил гостя презрительным взглядом и громко сплюнул на золу.

— Это что за харчи? — возмутился Гордей, брезгливо тыча скрюченным пальцем в глиняную чашу. — Черный хлеб? Овсяный взвар? А осетрины нет? А медов ставленых? Я за этот кисель и ломаного гроша не дам!

— А ты и не дашь, дедуля, — лениво протянул Баюн, развалившись на лавке. — У тебя грошей-то — одни черепки да черви.

Купец побагровел (насколько вообще может побагроветь покойник), полез за пазуху и попытался швырнуть коту монету, но в кошачью морду полетел лишь сухой прах.

— Эй, котище! Не дерзи! Я тебя куплю с потрохами, на воротник жене пущу! Эй, запечный черт! — он замахал руками на Запечника. — Подбрось дров, я мерзну! За что я деньги плачу?!

— За упокой души твоей плачено, пень трухлявый! — огрызнулся Запечник из печи, грозя кочергой. — Сиди смирно, а то ухватом по хребтине огрею, живо в лодку полетишь без штанов!

Ярина смотрела на эту перепалку, и весь прежний трепет окончательно выветрился из головы. Перед ней был не страшный мертвец из загробных баек, а обычный сварливый старик, который так торопился пересчитать свое золото в сыром подвале, что и сам не заметил, как сердце перестало биться.

Она подошла к купцу, уперла руки в боки и строгим хозяйским тоном произнесла:

— Так, Гордей Ерофеич. Других покоев у меня нет. Денег твоих здешним духам не надо, а вот законы Избушки блюсти придется. Либо ты пьешь кисель и ложишься спать на сено, как добрый гость, либо прямо сейчас отправляешься пешком через болото к Смородине, без хлеба и без провожатых. Поглядим, как с тобой лодочник торговаться станет.

Купец опешил. Он привык, что в земной жизни перед его золотом все гнули спины, но непреклонный взгляд девицы в перепачканном золой платье заставил его осечься.

— Ну… коли заведено так… — пробормотал он, присмирев. — А точно без клопов?

— Чисто все, сама стелила, — уже мягче ответила Ярина и пододвинула к нему чашу с овсяным киселем. — Пей. Земная жадность душу тянет, а кисель тяжесть с сердца снимет.

Купец с сомнением понюхал густой темный взвар, поморщился, но все же сделал большой глоток.

Почти мгновенно его напряженные плечи обмякли. Скрюченные пальцы наконец разжали дырявый мешок, и тот с глухим стуком упал под лавку, окончательно рассыпавшись серым прахом. Глаза старика подернулись сонной дымкой, лицо разгладилось, а алчное, беспокойное выражение сменилось тихим удивлением.

— Ишь ты… — прошептал Гордей, глядя на свои пустые ладони с неожиданным облегчением. — А ведь и правда… легко-то как стало. Ни сундуков не надо, ни амбаров… Куда ж это я все копил-то?

Он шумно зевнул во весь беззубый рот и едва не клюнул носом в столешницу.

Ярина с улыбкой подхватила его под локоть и повела по переходу в третью светелку. Уложила старика на широкую дубовую лавку, подложила под голову валик из сухого чабреца и полыни. Баюн неслышно прыгнул на лавку в ногах у купца, свернулся клубком и завел усыпляющий заговор:

— Баю-бай, усни, купец,

Суете земной конец.

Прах покрыл твои ларцы,

Спят посадские купцы.

Нет амбаров, нет долгов,

Пусто в брюхе сундуков.

Смолкни, скряга, до утра,

Забывать торги пора.

Купец сладко захрапел на первой же строчке. Ярина тихонько прикрыла дверь и вернулась в горницу.

В избе снова стало тихо и тепло. Запечник довольно посапывал в углу, на печи грелась крынка с кореньями и травами, а страх перед пограничной службой Ярину больше не тревожил. Теперь она знала, что с любой душой, будь то напуганный ребенок или вздорный богач, можно сладить добрым словом, теплым караваем и хозяйской строгостью.

Глава 4

Сон был коротким и чутким, без сновидений. Ярине казалось, будто она только на мгновение прикрыла отяжелевшие веки, привалившись плечом к теплому печному боку, но тонкий предрассветный холод уже коснулся щеки.

В избе стояла звенящая тишина. Печные угли подернулись седым пеплом, а сквозь слюдяные оконца пробивался белесый, призрачный свет. Запечник, свернувшись калачиком прямо на теплой загнетке, мерно присвистывал во сне крошечным носиком.

Ярина зябко повела плечами, поправила сбившийся платок и тихо поднялась с лавки. Пора. До первой зорьки нужно было собрать ночных гостей и проводить их к реке.

На краю стола тускло блеснули три круглые медные монеты, оставленные Ягой.