Урок для Миллиардера или Срочно ищем папу

– Кто посмел?! – визжит она.

Поворачивается, видит меня, бледнеет, вздрагивает и кидается к экрану.

– Отключить немедленно! – она подпрыгивает под монитором, как будто надеется выключить его силой административного возмущения. – Евгений Дмитриевич! Где пульт?

– А разве это не с ваших компьютеров транслируется? – максимально спокойно спрашиваю. – Я думал, это проект какого-то класса.

Оставляю ей возможность сохранить лицо.

– Нет! – выкрикивает она. И тут же понимает, что сказала лишнее. – Да! То есть... проект! Просто еще не закончен!

– Нету пульта! – сипло орет охранник откуда-то из глубины коридора.

– Несите стремянку! – взвизгивает секретарь.

Розетка высоко. Телевизор под самым потолком. Без лестницы туда не добраться.

Удобно.

Очень.

И пока они организуют спасательную операцию против собственного школьного рейтинга, на экран выплывает следующий слайд.

«Участие в общественной жизни школы:

Шторы в актовом зале.

Видели все, но до сих пор держатся».

Дети уже не смеются.

Они ржут. Взахлеб.

Какой-то мальчишка, кажется, даже икать начал.

Следом:

«Поведение на уроке:

1 место – скелет Аркадий из кабинета биологии.

Не шалит, не шумит, слушает учителя.

2 место – глобус из кабинета географии.

Мог бы быть первым, но постоянно вертится».

– Да где же ваша стремянка! – уже не стесняясь меня, истерит секретарша.

В коридор подтягиваются учителя.

Пожилой мужчина смотрит на экран добрым взглядом и едва заметно улыбается в усы.

Молодая красивая преподавательница в строгом костюме держит лицо, но по глазам видно: согласна почти со всем.

Низенькая полная женщина средних лет задумчиво бормочет себе под нос:

– А почему только Паштет? Муська не хуже подлизывается.

И тут в коридор влетает Ираида Львовна.

Бледная.

С красными пятнами на щеках и шее.

– Кто? Кто посмел?! Отчислю! Я... выключить!

И тут я не выдерживаю.

– Подождите, подождите, – поднимаю руку, словно ученик с задней парты. – Можно я досмотрю? Мне очень интересно.

И невинно вскидываю брови.

Ираида замирает.

Губы у нее дрожат.

Она тянет свой шейный платок, словно он вдруг превратился в удавку.

Ноги у нее подкашиваются.

Она медленно, не сводя с меня взгляда, оседает на лавку в коридоре.

А на экране появляется следующий слайд:

«По совокупности признаков в рейтинге лидирует –

Лизонька Краснова!»

На экране появляется фотография красивой девочки с совершенно постановочной улыбкой.

Хоть сейчас в ленту светских новостей.

И мне кажется, что я уже видел это лицо. Эта девочка и правда где-то мелькала – в награждениях, в отчетах.

А текст под фото продолжает:

«Не победила ни по одному показателю, но совершенно точно лучшая, как считает ее папа-депутат».

Смех в коридоре стихает.

Но детские глаза вспыхивают.

Злостью.

Иронией.

Тем редким видом насмешки, который рождается только там, где давно накопилось.

Да.

Я же говорил.

Не шалость.

Революция.

– Воды! – хрипит Ираида, которая не может этого не видеть. – Что за звери это сделали?! Это травля! Бедная Лизонька! Боже, дайте воды!

И она заламывает руки, чуть откидывается назад, внимательно глядя, бросились ли ее поддерживать.

Шоу окончено.

На экране снова выскакивает первый слайд.

Дети, тихо перешептываясь, расходятся.

А я оборачиваюсь.

Нет. Их тут нет.

Делаю шаг в сторону по коридору...

Нет. Стоп.

Они должны были это видеть.

Раздевалка.

Точно.

Вон среди курток мелькнуло что-то рыжее.

– Маша, Даша! – окликаю я громко.

Из-за ряда курток и дождевиков тут же высовываются два конопатых носа.

Смотрят на меня настороженно. Чуть виновато, но с таким откровенным любопытством, что хоть сейчас в рамочку и на стену.

А я...

Ну что я?

Молча дергаю подбородком в сторону малого актового зала.

– За мной, Козетты. Обсудим вашу революцию.

.

Глава 10

Павел

– Так!

Захлопываю дверь малого зала, опускаю лицо, упираю руки в бедра.

– За исполнение пять, за идею два! – рявкаю так, что мои юные революционерки аж вздрагивают.

– Кто додумался? Вы же себя по полной подставили! – чувствую, что повышаю тон, но остановиться уже не могу. – Там Ираида ваша Львовна сейчас в обморок грохнется, и администрация такую охоту на ведьм устроит, что мало не покажется! Мне что, для вас отдельную школу создавать?!

Злюсь. Дико.

Не на саму выходку – черт с ней, выходка талантливая.

На безрассудство.

На то, что две эти гениальные козявки не понимают, как быстро взрослые, лишенные чувства меры, умеют превращать смешное в опасное.

И ровно в этот момент дверь приоткрывается, и всовывается голова запыхавшейся секретарши:

– Павел… Простите… Андреевич, – она прижимает руку к груди. – Там Ираида Львовна… Там…

– Что? – меня бросает в холод.

И от мыслей, что немолодой женщине и правда может стать плохо, и от понимания, чем это грозит двум девчонкам.

– Скорую вызвали! – выдыхает секретарша и ровно в этот момент кривится, и из глаз ее брызжут слезы.

Да что б вас! Всех! Вместе и по отдельности!

Распахиваю дверь, практически выбегаю назад в холл.

Там уже суетится экипаж скорой. Ираида все на той же лавочке.

Голова запрокинута, пальцы прижимает к виску…

В воздухе вокруг нее витает паника, страх и сочувствие.

Я делаю шаг ближе и тут же понимаю.

Нет.

Нет, моя дорогая. Не сейчас.

Голос ее дрожит, но… Движения плавные, взгляд мученический, и при этом платок на шее аккуратно уложен, прическа поправлена… Она, кажется, даже поворачивается к публике исключительно левой стороной лица. Вероятно, считает, что этот ракурс лучше.

Как там тетушка учила меня общаться с девицами? Если дама грохнулась в обморок и при этом красивая, то это не обморок.

Так вот. Ираида красивая.

Я могу быть каким угодно циником, но никаким приступом, инфарктом или инсультом тут и близко не пахнет.

– Давление сто двадцать четыре на восемьдесят два, пульс восемьдесят, – растерянно объявляет девушка-фельдшер.

– Хорошие у тебя таблетки, Аллочка, – натянуто улыбается Ираида секретарше, слабо приподнимая руку.

Угу. Таблетки. Как же!

– Ну, – хмурится вызванная медик, – учитывая возраст, я бы все-таки предложила госпитализацию. Хотя бы ради диагностики.

– Да, – дрожащим голосом отзывается Ираида, – кто-нибудь, сообщите моей семье… – просит она, несмотря на то, что сама в руках сжимает телефон.

Ее придерживают за руки, ей накидывают пальто на плечи, ее ведут всей учительской…

А я стою, уперев подбородок в пальцы, и понимаю, что мне теперь надо будет вместо увольнения премию ей выписывать…

Черт!

Как же умно! И как же не вовремя!

Волна досады накрывает меня, но…

Я тут же понимаю, как мне ее убрать отсюда.

– Ираида Львовна, пожалуйста, – делаю я шаг вперед. – Я оплачу вам все лечение, больничный и настаиваю на полноценном восстановлении. Дом отдыха или пансионат, – быстро выставляю ладонь вперед. – Пожалуйста, не отказывайтесь!

Ираида Львовна слабо улыбается, коллектив одобрительно гудит.

А я думаю, что это, в общем-то, не хуже увольнения. В школе-то ее не будет! А значит, я смогу спасти этих рыжих козявок.

Ну, или учредить для них новую школу.

.

Даша

Что?!

Это как?

В смысле Ираиде санаторий?

То есть она тут еще и победительница?

Умнов не заметил, что мы пошли за ним.

А мы тут.

Все видим. Все слышим.

Она же притворяется! Ежу понятно, что притворяется!

Надо ему сказать.

Смотрю на Машку, а та так вцепилась в мою руку, будто сейчас ее оторвут от меня вместе с рукавом.

– Блин, ну ты чего?

И она взглядом показывает куда-то мне за спину.

Ешки-кошки!

Елена Степановна.

Вот тебе и добрая директриса.

Летит к Умнову так, будто сейчас будет не разговор, а приговор.

Глаза горят, дышит тяжело, губы сжаты.

И что-то мне подсказывает: если тут и начнут строить баррикады, то против нас.

Машка сразу сжимается.

Да и мне, если честно, хочется исчезнуть.

Оглядываюсь.

Ну вот же.

Проверенное место.

– Быстро, – шепчу Машке и утаскиваю ее в куртки.

Раздевалка всегда спасает. Место отличное: если правильно влезть между дождевиками и длинным пальто, нас не видно вовсе. А вот мы все слышим и кое-что даже видим.

– Павел Андреевич, – начинает Елена Степановна, не замечая нас, – я знаю, что вы не одобряете происходящее, но считаю, что Ираида Львовна была права, когда ставила вопрос об отчислении.

Ой-ей!

Вот это уже по-настоящему плохо.

Как мы маме это скажем?

Но Умнов не отвечает сразу.

Только кашляет.

Будто ему в горло попало что-то очень неподходящее.

Например, дурацкое слово.

А потом говорит так спокойно, что мне даже страшно становится:

– Простите, Елена Степановна, о ком именно идет речь?

Я моргаю.

В смысле?

Он что, правда не понял?

И тут я вижу Машкин взгляд.

Она чуть не светится от восторга.

– О Петровых, разумеется, – говорит директриса уже менее уверенно.

– О Петровых? – переспрашивает Умнов с таким вежливым удивлением, будто речь идет о ком-то, кого он сегодня вообще не встречал. – О девочках? Странно. А я их в коридоре не видел.

Машка рядом со мной почти перестает дышать.

– Это не имеет значения, видели вы их или нет, – быстро говорит Елена Степановна. – Это они.

– Да? – Умнов чуть склоняет голову. – У вас есть доказательства?

И вот тут директор как-то очень заметно сбивается.

– Д-доказательства?..

– Да, – все так же спокойно подтверждает он. – Доказательства. Насколько я понимаю, вы говорите о дисциплинарных мерах. Следовательно, должны быть основания, не предположения.

У меня внутри аж что-то подпрыгивает.

Он же сам знает! Он же нас отловил! Но не сдает! Защищает!

– А кто еще мог так... переработать рейтинг? – пытается вернуть уверенность Елена Степановна.

– Судя по реакции детей в коридоре, – произносит Умнов ровно, – это мог сделать любой здравомыслящий ученик.

И вот тут директор бледнеет.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы я заметила даже из-за курток.

– Кто вообще утвердил эти показатели? – продолжает Умнов. – Я не помню, чтобы мне презентовали шкалу, где учитываются деструктивность и, – он делает маленькую паузу, – лояльность.

– Это... обсуждалось... – Елена Степановна быстро оглядывается в сторону, куда увели Ираиду Львовну. – Это решение педагогического коллектива.

– Всего? – мягко уточняет Умнов.

И в этом «всего» почему-то столько всего, что у меня даже спина выпрямляется.

Директор молчит.

А Умнов уже и не ждет ответа.

– Мне кажется, – говорит он, и голос у него остается все тем же спокойным, – здесь перепутали саму идею элитного образования. Мы не воспитываем детей элиты. Мы готовим будущую элиту. Прежде всего интеллектуальную.

Машка рядом со мной так сжимает мою ладонь, что я почти пищу.

Потому что да.

Потому что это он про нас сейчас.

Про нас!

– Рейтинг аннулировать, – продолжает Павел Андреевич. – Подход пересмотреть. До выяснения обстоятельств девочек Петровых не трогать. Разбирательство я проведу лично.

Не громко.

Не зло.

Но так, что даже мне понятно: это уже не просьба.

– Я все равно уже вызвала их мать, – словно оправдываясь, говорит Елена Степановна. – И предупредила, что в противном случае материалы будут переданы в комиссию по делам несовершеннолетних.

Я слышу, как Машка рядом ахает.

А Умнов впервые за весь разговор меняется в лице.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватает.

– Угрожать талантливым ученикам административными мерами без доказательной базы – недопустимо, – произносит он таким ледяным тоном, что у меня аж бегут по рукам мурашки. – Надеюсь, мы друг друга поняли.

Я аж вздрагиваю.

Потому что он сейчас не кричал.

Не стучал.

Не пугал.

Но Елена Степановна от его голоса стала ниже ростом. Я это прямо вижу.

Кажется, Умнов хочет сказать директрисе что-то еще, но тут входная дверь резко распахивается.

И в холл влетает наша мама.

.

Глава 11

Павел

Тяжелая дверь распахивается, чуть не ударяясь о стену.

Я машинально оборачиваюсь.

И на секунду у меня просто выключается звук.

Все вокруг продолжает двигаться: Елена Степановна что-то говорит, кто-то из учителей возвращается с улицы, в коридор выбегают с уроков дети…

Но до меня это все не доходит.

Потому что в холл влетает Олеся.

Олеся.

Моя Олеся.

Та самая Олеся.

Рыжая бестия, из-за которой я не спал ночами несколько лет. Из-за которой поклялся больше никогда не влюбляться. Из-за которой до сих внутри все пылает только от одного звука ее имени.

И первое, что я думаю, – совершенно не то, что должен был бы подумать взрослый, умный, собранный мужчина в моем положении.

А она почти не изменилась.

Нет, конечно, изменилась.

Повзрослела. Тонко. Изящно. Перестала быть девушкой, но стала женщиной.

Черты стали строже. Взгляд – глубже. Скулы – резче. И эта ее рыжина больше не была беззаботным огнем студенческой девчонки. Теперь в ней было что-то благородное. Медное. Горьковатое.

Но это была она.

Та же стремительность в движении.

Та же открытость взгляда в первую секунду.

Те же губы – чуть приоткрытые, будто она не успела договорить с ветром на бегу.

И те же глаза.

Господи!

Те же глаза.

Меня будто бьет током от макушки до пяток. Искры разлетаются, оставляя мириады мурашек по всей коже.

Олеся.

Это совершенно точно она.

Моя первая любовь резко останавливается.

Видит сначала директрису.

Потом меня.

И застывает.

Вот прямо вся.

С открытым ртом. С расширенными глазами. С рукой, которой она, кажется, собиралась поправить сумку на плече и так и не успела.

Я знаю это лицо.

Знаю это выражение.

Так она смотрела на меня десять лет назад, когда я сказал ей, что мы все равно никогда не найдем общий язык. Я физик, она лирик. Нам не по пути. Мы разные.

Да. Я так сказал.

Я совершенно искренне так считал.

Придурок.

И ровно в эту секунду меня накрывает.

Не догадкой.

Не сомнением.

Совершенно четким пониманием.

Это их мать.

Воздух из легких будто вышибает.

Я смотрю на нее.

Потом – туда, где только что прятались девочки.

Потом снова на нее.

И дальше мое сознание делает то, что делало всегда, когда эмоции пытались меня утопить.

Начинает считать.

Возраст.

Сроки.

Годы.

Рыжие математические гении.

Отчества прочерком.

Петровы.

Олеся Петрова.

Десять лет.

Десять чертовых лет!

У меня на секунду темнеет в глазах.

Потому что я умею считать.

И очень хорошо умею.

– Олеся Юрьевна! – доносится до меня голос Елены Степановны, как будто из-под воды. – Наконец-то! Я уже объясняла по телефону, ваши девочки...

Этого хватает.

Шансов на ошибку больше нет.

Я делаю шаг вперед.

Потом еще один.

И прежде чем директриса успевает окончательно превратить эту встречу в школьное разбирательство, беру ситуацию в свои руки.

– Елена Степановна, – произношу я так, что она немедленно замолкает. – Оставьте нас.

Она моргает.

– Но Павел Андреевич...

– Пожалуйста.

Наверное, в моем голосе оказывается что-то такое, чего там обычно не бывает. Потому что она отступает мгновенно.

А я уже рядом с Олесей.

Слишком рядом.

Слишком быстро.

Она все еще смотрит на меня так, будто не решила, что страшнее: то, что я здесь, или то, что ей рассказали про девочек.

– Идем, – говорю коротко.

Не спрашиваю.

Не прошу.

Просто беру ее под локоть и увожу в сторону – библиотека, малый зал… Мне сюда. Раскрываю дверь, завожу ее практически силком.

Олеся вырывает руку почти сразу.

Резко.

– Не трогай меня.

Голос тихий.

Но в нем столько страсти, что я на секунду почти улыбаюсь.

Почти.

Потому что меня трясет так, что улыбаться я сейчас не в состоянии.

Я смотрю на нее сверху вниз.

Она тяжело дышит.

Щеки вспыхнули.

Глаза огромные.

И если бы я не знал Олесю так хорошо, я бы подумал, что она просто испугана.

Но я знаю.

Она не просто испугана.

Она в ужасе.

И от этого внутри у меня поднимается что-то темное. Очень тяжелое.

– Это твои дочери? – спрашиваю я.

Олеся молчит.

Только ресницы дрогнули.

– И им по десять лет? – продолжаю я уже тише.

Она все так же молчит.

Я медленно выдыхаю.

Очень медленно.

Собирая себя по кускам.

Потому что если не соберу, то сейчас либо начну орать, либо сделаю что-нибудь еще глупее.

– Олеся, – произношу я наконец. – Вот только не смей мне врать.

Она поднимает подбородок.

Упрямо.

Как всегда.

Как в тот день, когда ушла, не оглянувшись.

А я собираю все свои силы и все же выдыхаю тот вопрос, который раздирает меня изнутри:

– Кто их отец?

.

Олес