Любовь и пепел

Любовь и пепел

Октябрь которого не должно было быть.

Октябрь пахнет мокрым асфальтом и горелой листвой. Я стою у окна и смотрю, как серый город размазывает по стеклу чужие жизни. Кто-то спешит под зонтом, кто-то смеётся в телефонную трубку, а кто-то, как я, просто дышит, потому что по-другому уже не получается. Мир продолжает вращаться, хотя должен был остановиться ведь тебя со мной больше нет. Я улыбаюсь. Я улыбаюсь каждый день, когда спрашивают, как дела. Отвечаю: «Нормально». Внутри — осколки, но они присыпаны прошлогодним снегом, и никто не видит, как они режут. Я делаю вид, что верю. Верю, что он не мог уйти. Не мог, потому что мы только начали дышать друг другом. Потому что сентябрь подарил нам три недели после долгих пяти лет — три недели любви, которую невозможно описать словами. Я себе лгу. Я не знаю, как жить дальше. Наверное, никак. Наверное, просто ждать. И делать вид, что верю. Потому что нет ничего страшнее, чем поверить в то, что его больше нет.

Новый октябрь

Год. Ровно год прошёл с того дня, когда мир разделился для меня на «до» и «после». Время близилось к октябрю, который теперь я так не любила.

Я думала, что со временем станет легче. Врала себе, как и все, кто теряет. Время не лечит — оно просто учит прятать боль глубже, заворачивать её в серые будни, в привычные дела, в улыбку для коллег и короткие ответы родным. Но стоит наступить ночи — и всё возвращается. Тишина. Темнота. Его голос, который больше не прозвучит.

Раньше я не понимала, как можно скучать по голосу. Теперь понимаю. Голос — это последнее, что у меня осталось. Не считая воспоминаний, которые с каждым месяцем становятся всё более зыбкими, как будто кто-то размывает края фотографии. Я боюсь забыть интонации. Боюсь, что однажды поймаю себя на том, что уже не помню, как он смеялся. И тогда в панике достаю телефон, открываю наши старые переписки, листаю видео, которые мы записывали друг для друга. И плачу. Плачу оттого, что голос есть, а человека нет. Он был там, за сотни километров от меня. Между нами лежали степи, горы, блокпосты, чужая земля, по которой ходила война. Но ночью расстояния исчезали. Я лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка, а он звонил — всегда в одно и то же время, когда заканчивался его день. Сначала просто здоровался. Потом спрашивал, как я. И мы начинали говорить. Обо всём на свете — о книгах, о ерунде, о детстве, о том, что будет после. О будущем, которого теперь нет.

мы включали видеосвязь, я видела его лицо — уставшее, но всегда с улыбкой и блеском в глазах. Я надоедала ему с постоянными расспросами как он, кушал ли, тепло ли одет, и все ли хорошо. Он отвечал: «Не переживай,все хорошо сыт одет, смеялся, а у меня сжималось сердце. Я знала, как легко всё может оборваться. Знала и боялась. Но запрещала себе думать об этом. Потому что если бы я позволила страху заполнить себя, то просто сошла бы с ума. Бывали ночи, когда он молчал. Просто молчал, и я слышала его дыхание. Я не спрашивала, что случилось. Знала: если он захочет — расскажет. Иногда он начинал говорить шёпотом, и я чувствовала, как дрожит его голос. Тогда он говорил: „Ты — единственное, что держит меня здесь. Ради тебя я вернусь“. Я верила. Я не могла не верить.