Капризная жена

Она не знала, что происходит. Но она чувствовала, что что-то изменилось. Что-то сдвинулось с места. И это что-то было связано с той ледяной женщиной, которая стояла в мастерской её мужа. С той, кого она так ненавидела и кого так боялась. Снежная Дева пробуждалась.

Глава 3. Сделка с королевским казначеем

Прошло три дня. Три бесконечно долгих, серых, наполненных ледяным молчанием дня, каждый из которых тянулся, словно вечность, отмеряемая не часами, а ударами её собственного сердца — глухими, тяжелыми, болезненными. Алиса провела эти дни, словно в полусне, перемещаясь по дому, как призрак, как тень самой себя. Она не разговаривала с Адамом. Он, впрочем, тоже не искал с ней разговора, и это молчание было красноречивее любых слов. Они существовали параллельно, в одном пространстве, но в совершенно разных, не пересекающихся измерениях, словно два ледяных айсберга, дрейфующих в одном холодном море, но никогда не соприкасающихся друг с другом.

Каждое утро, просыпаясь в холодной постели, она находила на туалетном столике неизменный кожаный мешочек с золотом — знак того, что он снова уходил и снова возвращался, оставаясь при этом невидимым, неуловимым, как порыв ледяного ветра. Мешочек этот был тяжелым, полновесным, но в его тяжести не было ничего утешительного. Это было золото молчания, плата за её добровольное заточение, за её превращение в красивую вещь, которую можно купить и содержать, но которую не нужно понимать. Алиса брала этот мешочек, взвешивала его на ладони, и каждый раз ей казалось, что вместе с золотом она взвешивает и своё унижение. Но самого Адама она не видела. Он приходил и уходил, как тень, как дыхание зимы, не оставляя после себя ничего, кроме холода и этих проклятых монет, блестевших в сером утреннем свете с каким-то издевательским равнодушием.

Дверь в спальню больше не была заморожена. Проснувшись наутро после той ужасной сцены, Алиса обнаружила, что дверь свободно поддается, и это открытие наполнило её не облегчением, а новой, ещё более острой болью. Адам, очевидно, снял своё заклятие так же молча, как и наложил его, не сказав ни слова, не сделав ни единого жеста, который мог бы быть истолкован как извинение или хотя бы попытка объяснения. Это было хуже всего. Он не извинился, не объяснился, не попытался поговорить. Он просто вернул ей свободу передвижения в пределах этого ледяного мавзолея, словно говоря всем своим видом: «Иди куда хочешь, но от меня не уйдешь». Или, может быть, он просто не хотел лишнего шума, лишних сцен, лишних женских истерик. Алиса не знала. Она перестала пытаться его понять, потому что каждая такая попытка разбивалась о стену его ледяного безразличия, оставляя в её душе новые трещины. Вся её энергия, вся её боль, вся её ревность, вся её обида — всё это требовало выхода, искало какое-то русло, по которому можно было бы направить этот бушующий поток эмоций, и она нашла его в решении, которое зрело в ней исподволь, пока она бесцельно бродила по холодным коридорам, касаясь пальцами заиндевевших стен и мечтая о чём-то, чего сама не могла до конца сформулировать.

Она больше не будет просто «красивой куклой». Эта мысль, сначала смутная, неоформленная, постепенно выкристаллизовалась в её сознании в нечто твердое и неоспоримое, как алмаз. Она больше не будет сидеть сложа руки, ожидая, когда её муж соизволит обратить на неё внимание, когда он соблаговолит заметить в ней нечто большее, чем просто красивую женщину, живущую в его доме. Она докажет ему — и, что важнее, самой себе, — что она тоже чего-то стоит. Что она способна на нечто большее, чем просто принимать золото, устраивать сцены ревности и чахнуть от тоски в этих ледяных стенах. Она была не просто женой могущественного мага, не просто приложением к его силе и власти. Она была Алисой. Отдельной личностью, со своими желаниями, своими мечтами, своими талантами. И у неё был свой дар, свой собственный, уникальный талант, который она так долго прятала, стыдясь его кажущейся бесполезности, его несоответствия этому холодному, прагматичному миру.

Её даром было рукоделие. Но не простое, каким владеют многие благородные дамы, коротающие долгие зимние вечера за пяльцами. Нет, её дар был иного, высшего порядка. Алиса умела вышивать так, как не умел никто во всём королевстве. Её игла была не просто инструментом — она была продолжением её души, проводником, через который её внутренний мир, полный красок, тепла и жизни, выплескивался на ткань. Она создавала на полотне целые миры — цветущие сады, где каждый лепесток, казалось, трепетал под невидимым ветерком, диковинных птиц с переливающимся оперением, фантастические пейзажи, рожденные её воображением, — и каждое её творение, казалось, дышало жизнью, было наполнено той самой энергией, которой так не хватало в её собственном существовании. Её стежки были настолько тонкими и точными, что вышитые цветы, казалось, вот-вот зашевелятся под легким ветерком, а вышитые животные — вот-вот сойдут с полотна и отправятся бродить по дому. Она могла передавать малейшие оттенки цвета, мельчайшие детали, невидимые обычному глазу, создавая иллюзию реальности, которая граничила с волшебством. Это был её собственный вид магии, рожденный не из ледяных стихий, не из заклинаний и рунных знаков, а из тепла её сердца, из глубины её души.

В этом и заключалась проблема. В этом и заключалась ирония её положения. Её вышивки были пронизаны теплом. Они были живыми, яркими, дышащими, полными солнечного света и летнего зноя. И они совершенно не вписывались в холодный, монохромный мир её мужа. Адам никогда не интересовался её рукоделием. Он, вероятно, считал это пустой тратой времени, женским капризом, бесполезным занятием, не приносящим ни власти, ни золота. Алиса же всегда чувствовала, что в её вышивках заключена частица её самой, которую она отчаянно желала отдать кому-то, кто сможет это оценить. Но Адаму это было не нужно. Ему нужна была лишь её покорность, её присутствие в этом ледяном доме, её молчаливое согласие быть его женой — и ничего больше. И это осознание, это понимание собственной ненужности, было, пожалуй, самым болезненным из всего, что ей довелось пережить.

Теперь же она решила, что её вышивки могут принести ей нечто иное — нечто, чего она никогда не имела и о чём всегда втайне мечтала. Независимость. Свободу. Возможность самой распоряжаться своей жизнью, не зависеть от милости мужа, от его золотых мешочков, от его ледяного равнодушия. Она слышала, что в городе, при дворе короля, очень ценятся уникальные вещи ручной работы. Богатые купцы и знатные лорды готовы платить огромные деньги за платья, расшитые искусной мастерицей, за аксессуары, которые подчеркивали бы их статус и богатство. А её работы были несомненно искусными. Они были лучше, чем всё, что она видела на придворных дамах, лучше, чем работы самых прославленных столичных мастериц. И если Адам мог продавать свою магию, чтобы приносить ей золото, то почему она не может продавать свою? Почему она должна оставаться лишь потребительницей его щедрости, если у неё есть свой собственный источник дохода, свой собственный талант, который она может обратить в звонкую монету?

Она начала тайно. В течение этих трех дней, пока Адам отсутствовал, пока дом был погружен в свою обычную ледяную тишину, она достала из сундука свои лучшие работы — те, что хранила как сокровища, не решаясь никому показать. Платок с вышитыми на нём райскими птицами, чей хвост переливался всеми цветами радуги, каждая перышко которого было вышито с такой точностью, что, казалось, вот-вот вспыхнет и засияет. Накидку, украшенную тончайшим узором из виноградных лоз и роз, где каждый листик, каждый шип, каждый лепесток был проработан с ювелирной тщательностью. И небольшой кошелек, на котором был вышит единорог, стоящий на фоне горного пейзажа, — символ чистоты и свободы, как будто она сама, сама того не осознавая, вложила в эту работу свою тайную мечту. Она аккуратно сложила эти вещи в простую дорожную сумку, стараясь не привлекать внимания слуг, которые, впрочем, давно уже привыкли не замечать странностей своей госпожи. Никто не должен был знать о её плане. Никто не должен был догадаться о том, что она задумала. Особенно Адам. Его гнев, его ледяное неодобрение — вот чего она боялась больше всего. Но ещё больше она боялась того, что если он узнает, то просто высмеет её, уничтожит её мечту одним своим холодным, равнодушным взглядом.

Сегодня, когда серое небо за окном снова обещало снегопад, когда тяжелые свинцовые тучи нависали над городом, словно предвещая бурю, Алиса решилась. Она надела самое простое и теплое платье, которое только смогла найти в своём гардеробе, накинула на плечи плащ с капюшоном, скрывающий её лицо, и, глубоко вздохнув, выскользнула из дома через боковую дверь, которую, как она знала, слуги обычно оставляли незапертой до полудня. Она не взяла с собой ни слуг, ни сопровождения, ни даже кареты. Она хотела быть незаметной. Она хотела сама, своими силами, своими ногами, пройти этот путь и добиться того, что задумала. Это было её маленькое путешествие, её личный подвиг, и она не хотела делить его ни с кем.

Город встретил её шумом, суетой и запахами, от которых она успела отвыкнуть за время своего добровольного заточения в ледяном особняке. Пахло дымом из печных труб, поднимавшимся к небу серыми, ленивыми столбами; пахло свежеиспеченным хлебом, доносившимся из открытых дверей пекарен; пахло лошадиным навозом, смешанным с мокрым снегом, хлюпавшим под ногами прохожих. Всё это было грубо, приземлено, лишено той стерильной чистоты, к которой она привыкла в доме Адама, но в то же время невероятно живо, наполнено движением, энергией, самой сутью жизни. Алиса шла по мощенным булыжником улицам, лавируя между повозками, торговцами, кричащими свои цены, и спешащими по своим делам прохожими, и чувствовала, как её сердце, скованное льдом последних дней, начинает биться быстрее, как кровь быстрее бежит по венам. Она была свободна. Пусть ненадолго, пусть тайно, пусть украдкой, но свободна. И это чувство свободы, такое простое и такое пьянящее, наполняло её силой и решимостью.

Она знала, куда идти. Ей был нужен королевский казначей, человек по имени господин Блэквуд, о котором она много слышала от служанок и от случайных разговоров, долетавших до её ушей. Он славился своим тонким вкусом и умением оценивать редкие вещи, отличать подлинное искусство от дешевой подделки. Алиса слышала, что он часто приобретает уникальные изделия для королевского двора и платит за них щедро, не скупясь на золото, если вещь действительно того заслуживает. Найти его было несложно. Его дом, высокий и мрачный, стоял на одной из центральных площадей, неподалеку от королевского дворца, возвышаясь над окружающими зданиями, как символ его власти и положения.

Алиса остановилась перед массивной дубовой дверью, украшенной резными узорами в виде виноградных лоз — ироническое совпадение с её собственной работой. Сердце её колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, которые сжимали сумку так крепко, что костяшки пальцев побелели, и постучала. Звук удара о дерево прозвучал в её ушах, как удар судьбы. Дверь открыл слуга, высокий, сухопарый, с непроницаемым лицом, на котором не отражалось ни одной эмоции. Алиса назвалась вымышленным именем — леди Элизабет из восточных земель, — придуманным ею заранее, и попросила аудиенции у господина Блэквуда по делу, касающемуся редких изделий ручной работы. Голос её звучал, как ей казалось, слишком тонко и неуверенно, но слуга, к её удивлению, не задал никаких лишних вопросов, а лишь молча кивнул и провел её внутрь.

Её провели в просторную, богато обставленную гостиную, где пахло воском от множества свечей и какими-то сухими травами, разложенными в изящных фарфоровых вазах. Алиса села на краешек стула, сжимая в руках свою сумку, как спасательный круг. Она чувствовала себя самозванкой, актрисой, играющей чужую роль, но отступать было некуда. Мост позади был сожжен, и оставалось только идти вперед. Через несколько минут, показавшихся ей вечностью, в комнату вошел господин Блэквуд. Это был невысокий, полноватый мужчина с умными, проницательными глазами, которые, казалось, видели человека насквозь, проникали в самую суть. Он окинул Алису оценивающим взглядом, задержавшись на мгновение на её простом платье и скрытом капюшоном лице, и она вдруг почувствовала, что её маскировка не так уж и хороша, что этот человек видит её насквозь.

— Леди Элизабет, — произнес он с легким поклоном, и в его голосе слышалась вежливая настороженность, смешанная с любопытством. — Чем могу быть полезен?

Алиса, стараясь говорить уверенно, не выдавая своего волнения, разложила перед ним свои работы. Она расстелила платок с райскими птицами, развернула накидку с виноградными лозами, показала кошелек с единорогом. Господин Блэквуд сначала смотрел на всё это с вежливым равнодушием, как человек, привыкший к тому, что ему приносят всякие безделушки, выдавая их за сокровища. Но постепенно его лицо начало меняться. Он наклонился ближе, взял в руки платок, поднес его к свету, рассматривая мельчайшие детали с прищуром знатока. Его брови поползли вверх, а в глазах зажглась та самая искра, которую Алиса так надеялась увидеть. Искра восхищения.

— Это... изумительно, — прошептал он, и в его голосе теперь звучало неподдельное, почти благоговейное восхищение. — Какая тонкость работы! Какая передача цвета! Я никогда не видел ничего подобного за все годы своей службы. Кто ваша мастерица, леди Элизабет? Назовите мне её имя, и я готов озолотить её.

Алиса, не ожидавшая такой реакции, на мгновение смутилась, почувствовав, как краска приливает к щекам. Она не привыкла к похвалам, не привыкла, чтобы её труд так высоко ценили.

— Это... это мои работы, — призналась она, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри всё дрожало от волнения и неожиданной радости.

Господин Блэквуд посмотрел на неё с ещё большим интересом. Его взгляд скользнул по её лицу, скрытому капюшоном, по её простому платью, по её рукам, на которых не было ни одного кольца, и в этом взгляде читалось неподдельное изумление.

— Вы — та самая мастерица? — переспросил он, недоверчиво покачивая головой. — Это поразительно. Просто поразительно. Я готов предложить вам очень хорошую цену. Королевский двор будет в восторге от таких изделий. Сама королева, я уверен, пожелает иметь нечто подобное.

Они начали торговаться. Алиса, не имея опыта в подобных делах, сначала робела, боясь назвать слишком высокую или слишком низкую цену. Но затем, видя, как горят глаза казначея, как он жадно рассматривает каждую деталь её работ, осмелела. Она отстаивала свою цену, настаивала на том, что её труд стоит дорого, и в конце концов они сошлись на сумме, которая показалась ей невероятной, почти сказочной. Господин Блэквуд отсчитал золотые монеты, каждая из которых была тяжелой и полновесной, и ссыпал их в кожаный мешочек, который протянул ей. Алиса взяла его, и её руки дрожали. Это были её собственные деньги. Заработанные её собственным трудом, её собственным талантом, её собственным упорством. Чувство было странным, пьянящим и в то же время пугающим. Она впервые в жизни держала в руках нечто, что принадлежало только ей, нечто, что она создала сама.

Она вышла из дома казначея, когда на город уже опустились сумерки. Снегопад, обещанный небом, начался. Крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, застилая улицы белой пеленой, превращая город в некое подобие зимней сказки. Алиса прижимала к груди сумку с золотом, и её сердце переполняла смесь триумфа и тревоги. Она сделала это. Она доказала, что способна на что-то сама. Она больше не беспомощная кукла, не просто жена могущественного мага. Она — мастерица, чьи работы ценятся при королевском дворе. Но теперь ей нужно было незаметно вернуться домой, в свой ледяной особняк, и эта мысль немного омрачала её радость. Возвращение в заточение после вкуса свободы казалось особенно горьким.

Она шла быстро, стараясь не привлекать внимания, кутаясь в свой плащ. Улицы, ещё недавно полные народу, теперь опустели. Прохожие спешили укрыться от снегопада, торговцы сворачивали свои лавки, закрывая деревянные ставни. Город погружался в тишину, нарушаемую лишь шорохом падающего снега и отдаленным скрипом вывесок, качающихся на ветру. Алиса свернула в узкий переулок, чтобы сократить путь. Это было ошибкой. Ошибкой, которая едва не стоила ей всего.

Она не заметила, откуда они появились. Трое мужчин, одетых в темные, рваные одежды, возникли из тени, как призраки, как порождения самой тьмы. Они преградили ей путь, отрезав все возможные отступления, и в их глазах, тускло блестевших из-под капюшонов, Алиса увидела нечто, от чего её кровь похолодела в жилах. Это был голод. Голод алчности. Голод хищника, почуявшего добычу.

— Куда спешишь, красавица? — произнес один из них, растягивая слова, как будто смакуя их. Его голос был хриплым, прокуренным, отвратительным, и от него у Алисы по коже побежали мурашки. — Такая хрупкая леди, одна, в такую погоду... Не боишься замерзнуть? А может, мы тебя согреем?

Он засмеялся, и его смех подхватили остальные. Этот смех, грубый, похотливый, эхом отозвался в пустом переулке, ударившись о каменные стены и вернувшись к Алисе, как самое страшное эхо.

Алиса инстинктивно попятилась, но сзади её уже отрезали двое других. Она оказалась в ловушке, окруженная со всех сторон, без единого пути к отступлению. Сердце её бешено заколотилось, страх сжал горло ледяной рукой, лишая возможности дышать. Она крепче прижала сумку к груди, понимая, что именно она нужна этим людям. Именно золото, заработанное её трудом, стало её проклятием.

— Отдай, что у тебя там, и останешься цела, — произнес тот, что стоял ближе всех, и сделал шаг вперед. — Золото. Мы знаем, что оно у тебя есть. Мы видели, как ты выходила от казначея. Отдай его нам, и мы тебя отпустим. Не отдашь — пеняй на себя.

Алиса не могла пошевелиться. Её ноги словно приросли к земле, скованные страхом. Она смотрела на этих людей, на их лица, обезображенные алчностью, и понимала, что пощады ждать не стоит. Но отдать им золото — значит, признать своё поражение, снова стать беспомощной куклой, которую каждый может обидеть, снова вернуться к тому состоянию униженной зависимости, из которого она так отчаянно пыталась вырваться. Она не могла этого допустить. Это было бы предательством самой себя.

— Нет, — выдохнула она, сама поражаясь своей смелости. Это слово вырвалось из неё помимо воли, как крик души, как последний оплот сопротивления.

— Что? — нападавший, казалось, удивился. Он не ожидал сопротивления от такой хрупкой на вид женщины. Его брови поползли вверх, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение, но оно тут же сменилось ещё большей злобой.

— Я сказала — нет, — повторила Алиса, и голос её дрожал, но в нём звучала стальная решимость, рожденная не столько храбростью, сколько отчаянием. — Это моё. И вы это не получите. Слышите? Вы не получите ничего.

Главарь рассмеялся, и его смех, холодный и жестокий, эхом отозвался в пустом переулке. Он сделал ещё один шаг вперед, и Алиса увидела в его руке тусклый блеск ножа — длинного, острого, хищно поблескивающего в свете луны. Страх захлестнул её с новой силой, парализуя волю, но она не побежала. Она знала, что бежать бесполезно. Они быстрее. Они сильнее. Они безжалостнее. Оставалось только стоять и молиться о чуде.

И в этот момент, когда все надежды, казалось, были потеряны, когда нож в руке нападавшего начал подниматься, воздух вокруг них резко похолодел. Это было не постепенное понижение температуры, не обычный зимний холод. Это был стремительный, всепоглощающий холод, который, казалось, высасывал сам воздух из переулка, замораживал саму жизнь. Снежинки, падавшие с неба, внезапно застыли в воздухе, превратившись в неподвижные ледяные кристаллы, висящие в пространстве, как призраки. Изо рта нападавших вырвались облачка пара, тут же замерзающие и оседающие инеем на их лицах, на их ресницах, на их волосах.

Они замерли, оглядываясь по сторонам с растущим ужасом, забыв и об Алисе, и о её золоте. Они почувствовали это. Присутствие чего-то нечеловеческого, могущественного, беспощадного. Что-то древнее, как сама зима, и такое же неумолимое. И затем он появился. Алиса не слышала шагов, не видела движения. Адам просто возник из темноты, словно соткался из самой метели, словно сама зима обрела плоть. Он стоял в начале переулка, и его фигура, закутанная в длинный плащ, казалась черным пятном на белом фоне, воплощением ночи среди снега. Его лицо было скрыто капюшоном, но глаза... Его глаза горели холодным, яростным огнем, от которого у Алисы перехватило дыхание. Это был не гнев. Это было нечто большее. Это была сама ярость стихии, сфокусированная на тех, кто посмел ей угрожать.

Он не произнес ни слова. Ни одного упрека, ни одного предупреждения. Он просто взмахнул рукой, и от его ладони в сторону нападавших полетели три тонкие ледяные стрелы, сверкающие в полумраке, как серебро. Они рассекли воздух с едва слышным свистом, оставляя за собой шлейф из ледяной пыли, и поразили воров точно в ноги, по щиколотку, пригвоздив их к земле. Раздался хруст льда, за которым последовали вопли боли и ужаса. Нападавшие корчились, пытаясь вырваться, но их ноги были намертво вморожены в лед, сковавший их по самую щиколотку. Они были пойманы, обездвижены, нейтрализованы, превращены из хищников в беспомощных жертв.

Алиса стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на своего мужа. Его гнев был ощутим, он вибрировал в воздухе, как натянутая струна, готовый в любой момент обрушиться на любого, кто посмеет приблизиться. Но этот гнев был направлен не на неё. Он был направлен на тех, кто посмел ей угрожать. И от этого осознания внутри неё что-то дрогнуло, что-то треснуло, как лед, сковавший её сердце. Он пришёл. Он пришёл за ней. Он спас её. Несмотря на все их разногласия, несмотря на холод между ними, он был здесь.

Адам подошел к ней медленным, уверенным шагом. Он не смотрел на воров, корчившихся на земле и выкрикивавших проклятия. Его взгляд был прикован только к ней. Он остановился в паре шагов, и Алиса увидела, как вздымается его грудь, как сжимаются его кулаки, как в его глазах, помимо гнева, горит нечто иное — тревога, страх за неё, заботливое беспокойство. Он был в ярости. Но вместо крика, вместо упреков, вместо вопросов о том, что она делала одна в городе, он сделал нечто совершенно неожиданное.

Он снял с себя свой тяжелый, подбитый мехом плащ и, шагнув к Алисе, накинул его на её плечи. Плащ был тяжелым, пахнущим зимним воздухом и чем-то едва уловимым, что Алиса всегда ассоциировала с Адамом — запахом мороза, чистоты и какой-то необъяснимой силы. От него исходил холод, но, как ни странно, Алисе стало тепло. Это было тепло от осознания, что он пришёл. Что он спас её. Что он, несмотря ни на что, был рядом, когда она нуждалась в нём больше всего. Это было тепло его защиты, тепло его заботы, и оно проникало в неё, растапливая лёд, скопившийся в её душе за эти три дня молчания.

Не говоря ни слова, Адам наклонился, подхватил её на руки, как пушинку, и понес прочь из переулка. Алиса обхватила его шею руками, прижимаясь к его груди. Его тело было холодным, словно выкованным из льда, но она чувствовала, как под этим холодом бьется его сердце. Медленно, упрямо, но живо. Она закрыла глаза, позволяя ему нести себя. Снег падал на её лицо, таял на ресницах, смешиваясь со слезами облегчения, которые она не могла сдержать. Воры остались позади, их крики постепенно затихли, поглощенные метелью, которая, казалось, усилилась, словно сама природа хотела скрыть следы этой сцены.

Она не знала, куда он её несет. Ей было всё равно. Впервые за долгие месяцы она чувствовала себя в безопасности. Впервые за долгие месяцы она ощущала, что не одна, что есть кто-то, кто защитит её от любой угрозы. И этот парадокс — холодный мужчина, несущий её домой, укрывая своим холодным плащом, но при этом дарующий ей такое тепло, — был самым странным и самым прекрасным чувством, которое она когда-либо испытывала. Тепло его защиты. Тепло его гнева, направленного против её обидчиков. Тепло его молчаливого, но такого явного присутствия.

Он нес её, и она чувствовала, как холод, исходящий от него, проникает в неё, но не обжигает, а как-то странно успокаивает. Это был не тот холод, что царил в их доме. Это был холод его магии, его сущности, который сейчас был направлен на её защиту. И именно поэтому он ощущался, как самое теплое объятие. Алиса прижалась к нему сильнее, вдыхая его запах, и поняла, что, возможно, она начинает понимать его любовь. Любовь, которая выражается не в словах и не в страстных объятиях, а в молчаливом, ледяном спасении. Любовь, которая замораживает врагов, чтобы согреть её. Любовь, которая холодна снаружи, но невероятно горяча внутри. И это понимание, рожденное посреди снежной бури, на руках у её ледяного мужа, было для неё дороже всего золота мира. Оно было дороже всех её вышивок, всех её мечтаний о независимости. Потому что она поняла, что эта связь, эта незримая нить, протянувшаяся между ними сквозь холод и бурю, и есть то, что она искала все эти годы. И это было только начало.