Мой единственный маяк

– А что вы делаете такого важного? – не унималась она, чувствуя, что сарказм – ее единственное оружие против этой каменной стены. «Пожалуйста, скажи “вяжу носки”. Умоляю».

– Скоро ливень начнется, – просто сказал он, глянув на небо. – Идите, а то до города не дотопаете в своих кедах.

– Замечательно, значит, вам кровь из носу как нужен оригинал, – прошипела она, проигнорировав его бессмысленное, как ей показалось, замечание насчет дождя и чувствуя, что гнев придает ей сил. – Значит, вы – живой памятник доцифровой эпохи. Я снимаю шляпу. А завтра принесу вам этот священный оригинал, даже если мне придется вырвать его с печатью и подписью из холодных рук какого-нибудь клерка. Удовлетворены?

Степан посмотрел на нее так, будто она была не ученым, а непонятной, шумной птицей, которую стоило прогнать, пока не нагадила или не стащила чего.

– Нет, – просто сказал он. – Но попытка не пытка. Только смотрите, чтобы у того клерка руки были сухими. А то опять вам потом оправдание придумывать. – Он вновь протянул ей злополучную распечатку, уже подмятые уголки которой подтверждали его правоту насчет влаги.

– Бюрократия, – с глухой ненавистью прорычала она в лицо Степану.

Бюрократия была, похоже, повсюду. Бюрократия поставила крест на ее карьере, Анна сбежала от нее куда подальше – в крохотный приморский городок, о котором даже не все на свете и слышали, сбежала, чтобы наконец сделать что-то действительно важное для себя и для всех, раз уж ее старания на истинном поприще не были оценены по заслугам. А получалось, что от чего ушла, к тому и пришла.

Да гори оно все алым пламенем! Нервы дороже. Она уже готова была взять бумагу из рук Степана и уйти ни с чем, но в этот момент из-за его спины, прямо из глубины домика, появилась фигура. Вернее, она возникла в проеме двери, пошатываясь и цепляясь за косяк. Немолодой мужчина в пропитанной запахом рыбы телогрейке, с лицом цвета перезревшей свеклы. В его мутных глазах плавала та самая вселенская тоска, которую обычно топят в чем покрепче. От него пахло дешевым портвейном и селедкой.

– Степ… – булькнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на Анне. – А энто кто? Комиссия, што ль?

– Не комиссия, дядя Миша. Иди назад, чайник на плите, – бросил через плечо Степан, не оборачиваясь. Голос его звучал устало, но без особого удивления, будто появление пьяных рыболовов в его жилище было рядовым явлением.

– А, чайник… – мутно осекся мужчина, почесал всклокоченную седину и, развернувшись неловко, скрылся в полутьме сторожки.

Анна замерла. Все встало на свои места с таким щелчком, что аж в ушах зазвенело. Все его «некогда», его упертый формализм. Картина сложилась идеально, как пазл отъявленного циника. Маяк? Какая, к черту, работа? Сторож устроил себе здесь тихую, уютную резиденцию для местных алкопочитателей. Вот оно, реальное положение дел. Вместо того чтобы смотреть за фарватерами, он сторожит запас портвейна. Чудесно.

– Ах вот оно что, – вырвалось у нее, голос звучал холодно и едко. Все ее раздражение, вся унизительность ситуации нашли наконец достойную мишень. – Понятно. Некогда вам, потому что у вас смотрительские обязанности расширенного формата. Клиентская база требует внимания. Извините, что потревожила ваш… приватный клуб.

Степан медленно повернул к ней голову. И в глазах его, которые до этого лишь презирали, вспыхнул настоящий, холодный, сконцентрированный гнев. Не крик, а затишье перед штормом.

– Вы что себе позволяете? – проговорил он так тихо, что Анне невольно захотелось сделать шаг назад.

– Констатирую факты, – задрала подбородок она, чувствуя, как адреналин придает ей уверенности. – Вам поручили объект, а вы превратили его в алкопритон. И вы еще смеете мне указывать на какие-то печати? Вы свою совесть последний раз, простите, где оставили?

Он шагнул к ней, и Анна все-таки отступила на полшага, наткнувшись на мокрый камень. Он был близко, и она почувствовала не запах алкоголя, а резкий запах машинного масла и дерева.

– Дядя Миша, – произнес Степан отчетливо, вбивая каждое слово, как гвоздь, – рыбачил с моим отцом. Его сын, мой друг, год назад утонул в таком же шторме, о котором я вас сейчас предупреждаю. Он с тех пор и живет-то через силу. И раз в неделю приходит сюда не за портвейном, а чтобы я его за этот портвейн отчитал и чаем напоил. Потому что я – последний, кто еще помнит, каким он был человеком. Это у меня называется «долг», а не «клиентская база». А теперь возьмите вашу бумажку и проваливайте. Пока я не передумал насчет вашей физической сохранности.

И захлопнул дверь прямо перед ее носом. Финал был предсказуем, как и ее провальная способность к переговорам.

«Отличная работа, Сокол. Снова блестяще. Матвей бы аплодировал». Все. Диалог окончен. Монолог победил.

«Ну что ж, – подумала она, снова ощущая во рту привычный привкус горечи и соли. – Тысяча чертей. Завтра так завтра. Приду с целой кипой бумаг и заткну этому пещерному человеку глотку самым жирным штампом, какой найду».

Теперь можно было с чистой совестью снова заняться любимым делом – созерцать потолок в гостинице «Волна», если ее еще не переименовали за столько лет.

Ну вот что за лютый факап?! Правда жизни, Veritatis Vitae[9], как всегда, оказалась цинична до предела. И надо же было этому несчастному дяде Мише выползти на свет божий в самый неподходящий момент!

Она зашла в автобус, плюхнулась на первое попавшееся сиденье и уткнулась лбом в холодное стекло. Мир за окном плыл в серых, размытых тонах. Покой. Тишина. Хотя бы на эти двадцать минут.

Покой закончился на следующей же остановке. В автобус ворвался вихрь в лице крупной женщины лет шестидесяти, нагруженной до состояния вьючного осла. В одной руке – сетка, битком набитая свеклой, из которой торчали пучки зелени, словно праздничный салют. В другой – гигантский, пузатый арбуз, который она несла перед собой как щит. За спиной – огромная сумка, очевидно, с картошкой, судя по благородной земляной пыли на ее пальто. Про такси эта тетя, судя по всему, никогда не слышала.

– Осторожно, осторожно, проходим, – гудела женщина, проталкиваясь по проходу и не замечая, как ее свекла оставляет следы на брюках сидящего мужчины.

Анна машинально вжалась в сиденье, надеясь стать невидимой. Не срослось. Женщина, достигнув середины салона, решила, что место напротив Анны – лучшее, что свет видел. Она начала сложный маневр по развороту со своим арбузным щитом.

– Девушка, придержите, милая! – бросила она Анне свеклу так неожиданно, что та инстинктивно поймала сетку. От нее пахло землей, этакой безграничной деревенской жизненной силой.

– Я… – начала Анна.

– Сейчас, родная, секундочку! – Женщина наконец-то водрузила арбуз на свободное сиденье напротив, села рядом с ним, с грохотом сбросила картофельную сумку на пол и, облегченно вздохнув, вытерла лоб. – Уф! Спасибо вам. Ну все, можно ехать, – заключила так громко, будто отдавала команду водителю автобуса.

Анна сидела, держа на коленях чужую свеклу, и чувствовала себя полной идиоткой. Ее план «тихо умереть в углу» провалился на самом старте.

– Пожалуйста, – буркнула она, пытаясь вернуть сетку.

– Да держите, держите, вам же не тяжело! – отмахнулась женщина, уже роясь в сумке. – Я вот на рынке… Ой, батюшки!

Автобус резко затормозил на ухабе. Арбуз с гулким стуком скатился с сиденья и покатился по проходу, как неуправляемый шар для боулинга. Женщина вскрикнула. Анна инстинктивно вцепилась в свеклу, чтобы не рассыпать и ее.

И тут из глубины салона, словно кавалерия, появился он.

Мужчина лет сорока пяти, в аккуратной ветровке, с четко очерченной линией бороды и внимательными, чуть насмешливыми глазами за очками в тонкой металлической оправе. Он остановил арбуз ногой, поднял его и, слегка кивнув головой, вернул хозяйке, после чего перевел взгляд на Анну – на то, как она сидит с чужой тяжестью на коленях, будто наказанная школьница. В его глазах скользнула едва заметная искра веселья.

– Нелегкая ноша, – заметил он мягко. – Вы так бережно ее держите, словно всю жизнь только и мечтали о том, чтобы борщи варить.

Анна поморщилась, возвращая сетку женщине.

– Это была вынужденная практика, – сказала она сухо. – На одну поездку.

– Самые интересные знакомства случаются именно в таких поездках, – ответил он, придерживаясь за поручень над ней.

Вот не лень же некоторым знакомства заводить! Да еще и в общественном транспорте! Да еще и в тот момент, когда она явно выглядела не самым лучшим образом! Анна, словно невзначай, поправила непослушную челку, все норовящую упасть на глаза. А ведь она знала, что так и будет. Давно уже пора было посетить Машу – ее парикмахершу. В телефонной книжке она так и была записана: «Маша Парикмахер». Сколько там она уже у нее не была? Полгода? Год? А раньше каждый месяц бегала марафет наводить. Потому что было ради кого.

Анна время от времени из вежливости и блюдя законы этикета взглядывала на мужчину, ловя себя на том, что этими взглядами она слегка флиртует. Не сильно, но ощутимо. Взгляд почти что томный, взмах ресниц… Нет, сразу два-три изумленных взмаха, как бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк. Они ехали минут десять. Всего – на минуточку! – минут десять. Уж простите за вынужденную тавтологию. Но не до реверансов, когда жизнь рушится и вдруг появляется тот самый лучик света в темном царстве. Анне словно душу распахнули. Не в том смысле, что этот попутчик перед ней свою душу распахнул, а в том, что он ее душу, душу Анны, вот так вот запросто взял – и распахнул.

– Меня Лев зовут, – представился он и замолчал, уставился, ожидая от нее продолжения. А она молчала. – Морской лев, – уточнил он и взглянул из-под очков этаким внушительным взглядом.

Анна хмыкнула, не смогла сдержаться.

– Nice quod obviam tibi![10] – произнесла она учтиво и представилась в ответ: – Анна. Анна Соколова. Морской биолог.

А потом его просто понесло. Он оказался тем редким типом собеседника, который умел говорить ни о чем, но делать это захватывающе. Он травил анекдоты с бородой, шутил о погоде, о городе («Здесь два времени года: «сыро» и «очень сыро». Сейчас у нас переходный период»). Вроде и банальщина, а расслабляет. Не напрягает хотя бы. Он не лез в душу, не задавал наводящих вопросов. Это было приятно.

– Вы, наверное, думаете, я какой-нибудь заезжий поэт или художник, – сказал он, когда до конца поездки оставалось уже всего-ничего. На ее вопросительный взгляд пожал плечами: – Все так думают. Я и правда в детстве писал стихи, увлекался живописью и даже в хоре городском первый был. Как говорится, талантливый человек должен быть талантлив во всем. Однако то было в далеком детстве. И сейчас я вас, наверное, разочарую. Я скучный создатель бумажной волокиты. Работаю в районной администрации. – Он вытащил визитку. На ней значилось: «Лев Каменев, заместитель начальника отдела по развитию».

– Спасибо, – сказала она, принимая карточку. На секунду в ее голове мелькнул Степан с его требованием «бумажки с печатью». Вот он, живой источник этих печатей, и он оказался… симпатичным.

– Очень приятно, Анна. Надеюсь, ваше пребывание у нас не ограничится овощными приключениями. Если что – звоните. Я, например, могу показать, где тут делают самый лучший кофе. Или где самые злые чайки воруют булки.

Он вышел на следующей остановке, легко помахав ей на прощание. Анна смотрела ему вслед, сжимая в руке визитку. «Заместитель начальника отдела по развитию». Идеально. Слишком идеально.

Она сунула визитку в карман, рядом с мятой распечаткой для Степана. Две бумажки. Две совершенно разные стороны одной медали. Острые края визитки слегка впивались в ладонь.

«Ну что ж, морж хренов, – Анна мстительно прищурилась, воссоздавая перед мысленным взором образ Степана, – хотел печать? Будет тебе печать. Припечатаю тебя так, что мало не покажется. Тоже мне, уязвимый вид». Она довольно хмыкнула и наконец позволила себе расслабиться.

Утро в Ключевске не задалось с самого начала. Гостиница «Волна», вопреки ожиданиям, не просто сохранила свое название, но и, казалось, законсервировала в своих стенах запах сырого ковролина и застоявшейся хлорки образца девяностых. Словом, с тех пор как Анна останавливалась здесь в прошлый раз, приехав на похороны деда, ничего не изменилось. Это было вполне объяснимо: гостиница была на весь город одна, и, как большинство монополистов, ее владельцы не видели смысла хоть что-то менять, обновлять интерьер, проводить инвентаризацию – конкуренции-то не было, значит, и так сойдет.

Анна проснулась с ощущением, что она все еще едет в том злополучном автобусе, а в носу до сих пор стоит призрачный аромат вареных куриных яиц. Сколько там она по времени уже не ела? Двое суток? Трое? Депрессия после увольнения сыграла с ней злую шутку, вывернув наизнанку вообще все – не только ее жизнь, но и ее организм, который вроде как и требовал еды, но при виде оной тут же заходился в тошнотворных потугах.

– Так, Соколова, соберись, – прошептала она своему отражению в мутном зеркале, которое безбожно расширяло лицо, превращая его в подобие того самого вчерашнего автобусного арбуза. – Сегодня ты получишь этот чертов оригинал и ткнешь им в нос моржу-переростку, а потом уже будешь сколько угодно свою жизнь налаживать.

Номер, в который ее заселили, был точной копией того самого номера, в котором она рыдала на износ, оплакивая своего горячо любимого дедушку, семь лет назад. Все те же дешевые шторки темно-серого цвета, как в советских поездах дальнего следования, все те же пошленькие обои в розовый цветочек, та же тумбочка у кровати, больше напоминающая больничную. Анна усмехнулась: «Вот бьюсь об заклад: сейчас открою эту рассохшуюся дверцу – и она издаст тот же премерзкий скрип, что и дверца в том номере». Не то чтобы она была убеждена в этом на сто процентов, но проверить стоило смеха ради.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Жизнь продолжается.

2

 Каждому свое.

3

 Офисные паразиты.

4

 Время бежит, вечность остается.

5

 Через тернии к маяку.

6

 Законный документ.

7

 Юридическая сила.

8

 У меня законный документ.

9

 Реальная жизнь.

10

 Приятно познакомиться.