Венецианский роман

Оказывается, «Золотая рыбка» поменяла выходной день; раньше это всегда был понедельник. Картонка, прикрученная проволокой к двери, гласит: «Закрыто по вторникам».

Не предупредили, не послали телекс в Лондон; ну да, такие заведения не посылают телексы ни в Лондон, ни в какие другие места.

Мистер Сильвера стоит некоторое время в задумчивости, поднимает глаза к болтающейся вывеске, на которую села чайка, – наверно, в поисках остатков пищи.

Резкий стук каблучков в переулке внезапно затих. На углу стоит юная португалка, вся красная, руки сжаты, но голова высоко поднята.

– Аа… – бормочет мистер Сильвера.

* * *

Бронзовые и неподвижные, со своими длинными молоточками, два мавра Часовой башни Святого Марка балансируют между цифрами 1 и 2. Возвращающиеся из ресторанов тургруппы текут теперь к Кампаниле, Дворцу дожей и Базилике. Мистер Сильвера выходит из-под арки на залитую солнцем ветреную площадь и сразу видит свою группу на противоположной стороне колоннады. Туристы редко рискуют пойти куда-то в одиночку – боятся потеряться. Тут сказывается и отсутствие любопытства, и робость, и незнание местного языка (Сильвера же в совершенстве владеет никто не знает сколькими языками, а многие успел выучить и забыть); а в данном случае проявляется еще и то, что они называют «голодом».

И вот они маршируют ему навстречу, напоминая делегацию взбунтовавшихся матросов. В этот момент Сильвера поднимает обе руки, показывая им две грозди пузатых синих пластиковых пакетов.

– Food! – кричит он. – Drinks! Vino![19]

А за ним идет сияющая и раскрасневшаяся юная португалка и несет бутылки с вином и еще два пакета с сэндвичами, маленькими пиццами и напитками. Мистер Сильвера позволил ей сделать именно то, чего она так хотела: поделился организационными трудностями, попросил у нее совета и помощи, и они вместе отправились в бар-закусочную, где накупили (на деньги, предусмотренные компанией «Империал турс» для чрезвычайных случаев) всего в количестве, достаточном для подкрепления усталых путешественников.

– Picnic![20] – кричит мистер Сильвера. – Picnic!

Не говоря этого прямо, он умудряется создать впечатление, что пикник на площади Сан-Марко – это красивый и оригинальный сюрприз, специально запланированный компанией.

Кое-кто ворчит, но быстро сдается. Идея нравится всем, будет что потом рассказывать.

Мистер Сильвера выбирает как бы случайно двух женщин и одного мужчину (на самом деле он их, разумеется, наметил уже раньше) и доверяет им сложную задачу распределения пищи. Подобно голубям, его туристы с трудом умещаются на ступеньках вдоль колоннады и начинают клевать импровизированный обед. Кто-то ищет бумажную салфетку, кто-то проливает вино или оранжад на брюки, а кто-то фотографирует снизу эту достойную запечатления сцену.

Мистер Сильвера стоит, прислонившись к колонне, в нескольких метрах от группы. Девочка-португалка подходит к нему с сэндвичем и пивом; но он мягко отклоняет ее предложение: нет, нет, спасибо, я не голоден, я перекушу позже… Он не говорит, что мысль о еде в этот момент кажется ему крайне неприятной; тем не менее девочка, вернувшись к отцу, начинает жевать свой сэндвич неохотно, как бы чувствуя, что совершает предательство.

II. Дубовая дверца вделана в узкий фасад…

1

Дубовая дверца вделана в высокий узкий фасад, выкрашенный когда-то в цвет знаменитой венецианской красной охры, а нынче выцветший от времени. Такая дверь может вести лишь в три низенькие комнатушки, где бедный ремесленник чинит старые утюги при свете голой лампочки. Покосившиеся деревянные ставни когда-то были зелеными. Окна обрамлены наличниками из потемневшего пористого камня. И вся эта крохотная площадь, окаймленная дюжиной самых заурядных домов, имеет какой-то нежилой вид, напоминая некогда крепкую, а нынче атрофированную без работы мышцу.

Конечно, настоящий вход в дом должен был быть с другой стороны, выходящей на канал, где когда-то колыхалась пришвартованная к сваям собственная гондола. Но теперь позволить себе такую роскошь не может никто, точнее, ни один венецианец. Несколько богатых иноземцев – миланцы, американцы, швейцарцы – пару лет поддерживали эту старую традицию, а потом заменили гондолу на более практичный катерок или вообще стали тоже пользоваться дубовой дверцей.

Впечатление, когда нажимаешь на звонок, такое, будто он не работает уже много месяцев, более того – словно вся система сломалась несколько десятилетий назад. Никакой тебе трели, никакого жужжания не достигло наших ушей, когда Кьяра нажала на современную пластмассовую кнопку (под ней – картонка с фамилией Званич, напечатанной на машинке). Но он явно прозвучал в глубине дома и, наверное, разбудил старую полуглухую служанку, которая, волоча распухшие ноги, бредет к двери темными коридорами…

Однако вместо шаркающих шагов мы услышали, как кто-то стремительно и с грохотом пробежал по лестнице – как будто большие собаки на гонках с препятствиями. И затем дверь резко распахнули два юноши – красивые блондины, в свитерах и кроссовках. Это внуки хозяйки, о которых мне уже говорила Кьяра; отец их умер, а мать снова вышла замуж в Америке. Они учатся в Милане, сюда приехали навестить бабушку, которая и есть владелица коллекции.

Еще задыхаясь от бега наперегонки, они приветствовали нас очень церемонно – наклонившись, поцеловали руку. Старший брат был пострижен почти наголо, а у другого непослушные вихры торчали во все стороны. Братья ввели нас в просторный вестибюль со следами постоянных наводнений (мраморные плитки пола лежали неровно), а оттуда мы поднялись по лестнице, облагороженной бюстами XVIII и XIX веков, в верхний вестибюль.

Между широко расставленными дверьми, под сводом с фресками на мифологические сюжеты длинные запыленные диваны застыли как бы в ожидании танцоров. Серый кот, задрав хвост, неторопливо прошествовал под огромным светильником; когда Кьяра наклонилась, чтобы погладить его, он быстро убежал. Еще один пролет, и лестница сузилась; ступеньки теперь стали другие, из грубо отесанного камня. На площадке мы увидели старинный паланкин с ободранной кожаной обшивкой; дверца была прикручена проволокой.

– Мдааа… – пробормотала Кьяра вполголоса.

– Ну да, знаю, – отозвался с полным равнодушием внук постарше.

Еще через одну дверь мы проникли в коридор с низким потолком; по одной стене шли многочисленные оконца. Потом мы прошли через чулан со сваленными в кучу старыми стульями и креслами с изломанными ножками и спинками. Затем за красно-коричневой занавеской из тяжелой, изъеденной молью ткани мы спустились по двум ступенькам и, круто повернув, оказались в своего рода прихожей, без окон, которую еле-еле освещала единственная лампочка. Посреди комнаты стоял длинный стол и две деревянные лакированные скамьи.

Вокруг на стенах, покрытых пыльной потрескавшейся штукатуркой, были развешаны картины коллекции. Этих картин было штук тридцать, и они висели в один или два ряда в зависимости от размеров, каковые, впрочем, были примерно одинаковы – от нескольких десятков сантиметров до метра в ширину.

– Ну, я иду вниз к бабушке, – объявил стриженый брат. – А он (показывая на брата и на две стоячие гибкие лампы) поможет вам наладить освещение, если захотите разглядеть картины получше.

Мы поблагодарили его. Длинноволосый брат тут же уселся в кресло и погрузился в чтение комикса, а мы медленно двинулись вдоль стены с картинами.

Ничего сенсационного, по крайней мере на первый взгляд, обнаружить не удалось. С другой стороны, опять-таки на первый взгляд, коллекция разочаровывала меньше, чем можно было ожидать, судя по информации Кьяры. Поздние и очень поздние подражания Тициану и Джорджоне, Тинторетто и Веронезе, подражания уже «третьего поколения»; между ними могут спрятаться работы одаренного и изобретательного Падованино, обманчивого и иногда вдохновенного Пьетро Либери, прихотливого Пьетро делла Веккья или другого имитатора великих художников XVI века.

Это картины третьего сорта – не слишком щепетильные торговцы охотно выдают их на зарубежных рынках за «венецианское искусство золотого века». Однако сегодня они снова поднимаются в цене – между тридцатью и шестьюдесятью, даже восьмьюдесятью миллионами лир[21] за картину – на более специализированном итальянском рынке. На аукционе «Фоукса» во Флоренции пара картин делла Веккья под Джорджоне или какие-нибудь тициановские красавицы, написанные рукой Форабоско, пошли бы хорошо.

Но после второго обхода и без дополнительного освещения стала очевидной неаутентичность всех картин: это продукция XVII века, подлаживающаяся под XVI. Совершенно пресное «Собирание манны» и эмфатико-механистический «Экстаз святого Андрея»; «Мученическая смерть» нескладного святого Стефана, висящая между двумя порхающими «Вознесениями»; пышные и разукрашенные или бледные и мучнистые портреты дам и кавалеров; пухлые розовые «Венеры» и голенькие «Купающиеся Сусанны» на фоне фарфорово-прозрачных пейзажей; свирепый Муций Сцевола у алтаря; да еще несколько «Мадонн ди Лоретто», «Мадонн дель Парто» и «Кормящих Мадонн». Вся эта, с позволения сказать, живопись не отражает возрожденческие устремления, а представляет собой грубую переработку традиционных сюжетов в духе рококо или неоклассицизма, в соответствии с отныне узаконенным венецианским вкусом к подделкам, плагиату и обману.

Единственное, чем можно было восхититься в этой коллекции, – это удивительная последовательность человека, который ее собирал; возможно, разбогатевший коммерсант, дальний родственник (двоюродный дед или даже прадедушка) теперешней бабушки. Создавая эту «патрицианскую галерею», он действовал в соответствии со своим эстетическим ханжеством или преувеличенным преклонением перед «антиком» – и в неменьшей степени с врожденным стремлением к экономии.

Лохматый внук замечает, что мы остановились, и вопросительно поднимает голову.

– Может быть, вам осветить какие-нибудь картины получше? – спрашивает он. – Включить лампы?

– Наверно, не надо, незачем, – ответила я, не удержавшись.

Он слегка пожал плечами. Видимо, из комментариев других посетителей он уже понял, что эта унаследованная от предков коллекция стоит мало или вообще ничего не стоит.

– А все-таки, – сказал он, закрывая свой комикс и вставая, – все эти картины – старинные. И Артнадзор не будет вмешиваться. Их все можно вывезти за границу.

Он говорил скептическим тоном – видимо, из комментариев других посетителей, а может, и самостоятельно, понял, что такого рода картины лучше всего продавать в странах, максимально удаленных от Италии. Но по внезапно повзрослевшему взгляду и жадной, нарочито благоговейной улыбке, сопровождавшим слова «старинные картины», мне показалось, что свет нам включает не прапраправнук, а тот самый прапрапрадед, торговец и коллекционер-самоучка, освещавший когда-то керосиновой лампой свою бесценную «галерею».

* * *

Хотя наша экскурсия заняла не больше часа, мы совершенно окоченели.

Впрочем, пребывать в холоде, пыли и мрачной тишине – это та цена, которую почти всегда платишь в нашем ремесле: ведь старые вещи – красивые, безобразные или просто никакие – оказывают на тебя некое физическое воздействие: их настоянная веками сила постепенно проникает в твои пальцы, ноги, кожу, сообщая им твердость дерева и железа, холод мрамора, передает трещины старинного холста или источенной червями бумаги.

Двигаясь как марионетки, на одеревеневших ногах, мы спустились к бабушке. Кьяра описывала ее мне как совершенно дряхлую старуху, и я ожидала увидеть скрюченное привидение с пустым взглядом, бормочущее неизвестно что. Но так не могло быть при двух внуках подобной стати. Даже сидя перед едва горящим камином, бабушка сохраняла величественную осанку: полные прямые плечи под пунцовой шалью, красивая гордая шея, волнистые белокурые волосы с проседью, румяное пухлое лицо, лишь слегка тронутое морщинами.

– Вы тоже пришли посмотреть наши картины? – сказала она звучным голосом. – Приходит много людей, только что приходили двое других.

С ее шеи, ушей и запястий свисал целый ювелирный магазин: ожерелья, серьги, браслеты. Она начала хвалить свою «коллекцию», говорила, что семья сохраняла ее с величайшим тщанием, во время войны отправила в Милан, поскольку в Венеции не было подвалов, а австрийцы могли прорвать фронт герцога Аостского и дойти сюда от Капоретто, была даже слышна канонада. И тогда они вместе с Доме́нико Сгравати стали заворачивать картины в клеенку и укладывать в ящики. А потом перевезли их на гондоле на материк, а оттуда на автомобиле к дяде Альвизе…

– Бабушка, подкинуть еще дров? – спросил стриженый внук.

– Мне-то не холодно, – ответила она снисходительно. – Но если вы хотите…

Излишне теплые помещения, уточнила она, вредны для здоровья, и для картин тоже. Поэтому она их держит наверху в специальной комнате без окон, потому что свет тоже опасен для картин, портит краски, как утверждал один ее родственник из Триеста, а он в этом понимал; он и посоветовал держать картины именно там, много лет тому назад. И там они и висели все время, каждая на своем гвозде, в тени и при правильной температуре.

– Но мы-то не картины, – пробормотал стриженый внук, орудуя кочергой. Его брат открыл дровяной ящик, наполовину заполненный, и бросил в камин три или четыре полешка.

– Ох уж эта нынешняя молодежь… – вздохнула бабушка.

Ее белокуро-седая голова медленно повернулась (как у испорченной заводной куклы), и широко раскрытые глаза уставились на соседний овальный столик; на нем стояли, в серебряных и черепаховых рамках, фотографии людей разного возраста и в разных одеждах, сделанные в период от конца прошлого века до середины нашего; но все фотографии были настолько бледные и выцветшие, что встретиться взглядом с представленными на них людьми было невозможно.

После обращения к прошлому обычно наступает длинная пауза, полная душещипательной грусти, и ее нелегко прервать. Собеседники запинаются, путаются в объяснениях, повторяются, говорят банальные вещи, и это наводит тоску.

Наконец, глядя на потрескивающие в камине поленья, я сказала бабушке, что мы уже посмотрели коллекцию, теперь нам надо обсудить наши впечатления, и, если картины нас заинтересуют для флорентийского аукциона, я дам ей знать.

– Хорошо, хорошо, отлично, – согласилась она. – Картины очень ценные. Поглядеть на них приезжают люди даже из Лондона и Нью-Йорка. Венецианская живопись – самая прекрасная.

Стриженый внук повел нас обратно к выходу, привычно жалуясь на налоги, проблемы с передачей наследства, траты на содержание дома, на что уходит все семейное достояние кусок за куском: уже проданы и загородная вилла, и ценные бумаги, теперь очередь коллекции, а скоро и сам дом уйдет с молотка…

Я даже невольно посочувствовала ему. Но когда мы вышли на убогую маленькую площадь, мне вдруг пришли на ум хрустальные башни небоскребов Нью-Йорка, обнаженные, острые, отражающие друг друга, как бы входящие одна в другую; своим сиянием утверждающие цельность и несокрушимого настоящего.

2

Дворцом дожей они остались довольны; в целом он им понравился, кроме узкого перехода с боковыми окошками (напоминавшего салон самолета). Посреди этого перехода мистер Сильвера их неожиданно остановил: знают ли они, где находятся?

– No, no, where are we? Où sommes-nous? ¿Dónde estamos, Mr. Silvera?[22]

Только юная португалка (которую зовут Тина; так, по крайней мере, называл ее отец) прошептала тихо, напряженно вглядываясь в окна, покрытые пылью:

– Talvez o ponte…[23]

Правильно: знаменитый мост Вздохов, где тяжело вздыхали несчастные, когда их волокли в тюрьму Пьомби. Одно дело – смотреть на него снаружи, а совсем другое – идти путем осужденных. On le goûte mieux, «так лучше чувствуешь», как выразила общее настроение мадам Дюран.

Сама тюрьма, однако, разочаровала их – после такого драматичного представления они ожидали большего; и собор Сан-Марко внутри тоже разочаровал – там было слишком темно. Почему не предусмотрено лучшее освещение? Но больше всего было дискуссий и удивления по поводу знаменитой Золотой алтарной пластины на гробнице святого Марка: неужели она вся из золота, как написано на входном билете? Все двадцать восемь туристов продолжали спорить на эту тему, в то время как мистер Сильвера уже вел их к следующей достопримечательности.

Защитники пластины говорили, что прежде всего надо оценивать ее художественные достоинства; кроме того, даже если она из серебра, ее золотое покрытие уже само тоже весит очень прилично. Тут возникли разногласия: кто говорил – два килограмма, кто – три, а кто-то – даже десять. What do you think, Mr. Silvera?[24]

Но мистер Сингх с женой – то ли бенгальцы, то ли сингалезы – продолжали чувствовать себя слегка обманутыми, и их враждебное ворчанье прибавлялось к недовольству тех, кому пикник не понравился или пришелся не по желудку. Потом поднялся холодный ветер, и он мешал всем, даже мадам Дюран, наслаждаться видом каналов и парапетами маленьких мостиков (где слишком много ступенек), по которым их водил мистер Сильвера. Далеко ли еще до знаменитой площади Сан-Джованни-э-Па́оло? Можно ли добраться туда на вапоретто? А если начнется дождь?

Многие стали думать, что все идет не так, как следует, и что виноват в этом мистер Сильвера: он совсем перестал их развлекать, думать о них, а вместо этого увлеченно рассматривает какие-то трущобы, никому, кроме него, не интересные: окна, закрытые заплесневевшими жалюзи, выщербленные ворота, стены с отвалившейся штукатуркой на фоне обломанных жидких деревьев.

Сейчас они пересекают большую площадь Санта-Мария-Формоза; хотя до вечера еще далеко, небо – низкое и темное, как бывает обычно вне сезона. И тут становится очевидным контраст с другими группами, с которыми они встречались: у них гиды – живые, активные и все прекрасно организовано. Вот люди из группы француженки идут навстречу бодрым шагом и оживленно размахивают разноцветными пакетами.

– Мурано! – кричат они. – Souvenirs![25]

Тут самое время показать свои приобретения, но девушка-гид гонит их вперед, со смехом размахивая поднятой рукой и постукивая пальцем по циферблату часов:

– Vite, vite, les enfants![26]

Группа компании «Империал турс» замедляет свой шаг и смотрит на удаляющихся с завистью. Ведь их агентство включило в программу не только обед в ресторане, но и экскурсию на знаменитый остров (где покупать сувениры дешевле и лучше), а нас вместо этого отвели в никому не известную, нигде не упоминаемую церковь Сан-Джованни-э-Па́оло. Мрачное выражение лица мистера Сингха делается еще мрачнее, он смотрит на свою жену, которая начинает визгливо говорить ему что-то на непонятном языке, а потом обращается к мистеру Сильвере. Ее протест превращается в поток слогов, непонятных, пронзительных, стремительных, поспешных, но между которых насколько раз проскакивает «Мурано», сказанный тоном откровенно требовательным и угрожающим.

Мистер Сильвера делает еще несколько шагов, останавливается и оборачивается.

– Аа… – говорит он тихо, – мистер Сингх!

Все мгновенно останавливаются, никто не двигается, но вокруг мистера Сингха уже образовалась пустота. Даже его жена отходит от него. И Тина, отпустив руку отца, застывает посреди мокрой площади, в своих голубых джинсах и прозрачном розовом плаще. А Сильвера спокойно объясняет.

Успокойтесь, говорит мистер Сильвера, и не забывайте, что вы и ваши спутники пробудете здесь лишь короткое время. Вспомните, что вас ожидают другие земли и другие моря. А сейчас радуйтесь знаменитой площади Сан-Джованни-э-Па́оло, с ее знаменитой церковью и знаменитой Школой Сан-Марко (теперь это городская больница) и еще более знаменитым памятником Коллеони. И не забудьте, что мы должны вернуться на набережную Скьявони до шести часов. Так что мы не можем себе позволить…

Смысл этой речи был ясен всем, хотя произнесена она была не по-английски, не по-французски, не по-португальски, не по-испански. Даже сам Рай Раджанатх Сингх, этот злопыхатель, только в самом конце ошеломленно осознает, что тип из «Империал турс» говорил с ним на его родном языке.

Теперь все снова отправляются в путь по все более узким улочкам и переулкам, известным, по-видимому, только мистеру Сильвере. И когда мимо большой полуразрушенной церкви они выходят прямо к черному Кондотьеру на коне, они даже не замечают, что пошел дождь.

3

«Торговля антиквариатом процветает на банкротствах, страданиях и смертях», – торжественно объявила мне однажды старуха Мандельбаум своим хриплым голосом, когда мы сидели в ее знаменитой квартире на Авенида Кинтана в Буэнос-Айресе.

Но Кьяре не довелось пить чай со старой Мандельбаум. Кьяра не видела, как она курит свои черные сигары – черные, как ее немногие оставшиеся зубы, – и поэтому отказывается признать, что мы на самом деле настоящие стервятники: набрасываемся на добычу с жадностью голодных шакалов. Кьяра же называет меня циником до мозга костей и настаивает на своей миссионерской роли, примеряя тогу благородного судьи-опекуна – как будто картины коллекций, которые мы рассеиваем по свету, – это негритята или детишки-азиаты, спасаемые нами от голодной смерти. Но разве мы отдаем наши приобретения только в хорошо оборудованные музеи, профессиональным и порядочным галерейщикам или коллекционерам с незапятнанной репутацией, а не просто людям, которые думают лишь о выгоде?

Сейчас Кьяра была преисполнена сострадания: какое разочарование ждет владелицу этих ничего не стоящих картин, веками сохранявшихся с такой любовью!

– Хорошо, что она почти выжила из ума, – сказала Кьяра. – Она поручит все внукам и постепенно смирится с тем, сколько они сумеют за них выколотить.

Но мне совсем не показалось, что старая синьора выжила из ума.

– А у меня впечатление, что именно она принимает все решения, – возразила я.

– Все равно она бедняжка. Ведь она думает, что владеет чем-то ценным. И так всегда с семейными коллекциями: от поколения к поколению голова кружится все больше, и люди начинают воображать, что их мансарда наполнена Тицианами и Веронезе… Мне так грустно, когда приходится объяснять им, что их драгоценный Лотто или Пальма Веккьо – это всего лишь копия, и к тому же дурная, сделанная два века спустя. От этого мне прямо-таки плохо делается.

Кьяра – чудесный человек и прекрасный сотрудник, она активно добывает нужную информацию, но живет она – как бы поточнее выразиться – эмоциями, написанными двумя веками позже оригинала. Все ее восторги, негодования, восхищения отдают второсортной мазней, даже «великая страсть», которая подвигла ее на переезд в Венецию, никогда не казалась мне подлинной, не была оригиналом на сто процентов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Смотрите, смотрите, мистер Сильвера! (англ.)

2

Лагуна! (англ., фр., порт.)

3

Ну вот (англ.).

4

Спасибо (англ.).

5

Пожалуйста, пожалуйста, мистер Сильвера! (англ.)

6

Нет, нет! Никакого капучино, пожалуйста (англ.), никакого вина (исп.).

7

Такси, Венеция? (нем., фр.)

8

Извините, катера не будет! (англ., исп.)

9

Знаменитый мост? (англ.)

10

Бернард Беренсон (1865–1959) – известный американский искусствовед, специалист по итальянской культуре.

11

Пожалуйста, побыстрее, мадам Дюпон! (фр.)

12

Все в порядке? (порт.)

13

Смотрите, смотрите, мистер Сильвера, настоящая гондола! (англ.)

14

Да, действительно (англ.).

15

Ни больше ни меньше (англ.).

16

Тысяча лет! (исп., англ.)

17

Смотрите, смотрите, мистер Сильвера, голуби! (англ.)