След на сердце

Я лишь спустя годы нашёл в себе мужество извиниться перед матерью, которая когда-то, в самый переломный момент моей юности, вывезла меня из родного города, не подозревая, какую бурю чувств подняла во мне. Тогда я не понимал её, не мог принять её решения и уж тем более – увидеть в нём благо. Я был ослеплён своими мечтами и привязанностями: друзьями, привычным укладом, планами, которые уже казались мне выстроенными от начала до конца. Ведь я думал остаться. Хотел доучиться одиннадцать классов и затем поступить в медицинский университет. Медицина была не просто интересом – она стала частью меня, моей внутренней стихией. Ещё в шестом классе я буквально жил учебниками биологии и химии, приникал к ним, как к сокровищам, которые только и ждали, когда я стану старше, чтобы раскрыть передо мной свои настоящие глубины. Я с нетерпением ожидал тех дней, когда эти предметы войдут в мою школьную программу, и, казалось, судьба услышала меня. Моей классной руководительницей оказалась именно учительница химии – местами строгая, но мудрая и удивительно преданная своему делу. Она вкладывала в нас не только знания, но и уважение к науке, к точности, к поиску истины. Я до сих пор уверен: это была не просто случайность, а знак. И когда в девятом классе нам объявили, что помимо обязательных экзаменов мы будем сдавать ещё и химию, многие вздохнули тяжело…а я, наоборот, испытывал ту тихую радость, когда мечта делает шаг навстречу.

И всё же путь, который будто бы сам собой складывался передо мной, неожиданно оборвался. Будто судьба, дав мне надежду, резко закрыла двери, оставив лишь слабый отблеск несбывшегося. Моя мечта стать хирургом растворилась в прошлом, спряталась где-то глубоко, на той полке сердца, где хранятся вещи дорогие, но недостижимые. С тех пор я продолжал изучать медицину в одиночку, тайком, дома – больше для души, чем для будущего. Может быть, поэтому меня до сих пор обжигает гнев, когда я сталкиваюсь с некомпетентными врачами. Гнев такой, что превращается в ярость. Я видел таких специалистов…и, к сожалению, чувствовал последствия их невежественных решений на себе. Но об этом – позже. Скажу лишь одно: печальна не сама медицина – печальны люди, которые занимают в ней места тех, кто мог бы служить ей с чистым сердцем и огнём в глазах. Тех, кто мечтал о ней так же сильно, как когда-то мечтал я.

02.3

Как я уже упоминал, новый город оказался слишком мал для большого выбора, и потому мне пришлось принять то, что предлагала реальность. Не скажу, что я испытывал ненависть к своей специальности – нет, этого не было. Но временами, сталкиваясь с отдельными заданиями, я уставал до раздражения. Меня угнетала сама необходимость заниматься тем, к чему я не чувствовал внутреннего огня, того пламени страсти, что движет человеком вперёд. Больше всего терзала мысль о том, что я вынужден отдавать этому часть своей жизни, будто связывая её с тем, что никогда не станет моей настоящей стезёй.

Вот помню: был у нас предмет – анатомия. Мы рисовали всё, шаг за шагом, от костей к мышцам, от мышц к поверхностным формам, пока не доходили до человеческой оболочки, той, что скрывает под собой целый мир. Каждая тема была маленьким путешествием: сначала суставы, затем сухожилия, формы черепа, изгибы позвоночника…Мы аккуратно выводили эти линии на больших листах, форматах вроде ватмана, где каждая ошибка выглядела как рана на белой поверхности. И мало было просто нарисовать. Например, выполнив рисунок кисти, мы обязаны были рассказать о каждой её косточке: где она расположена, какую функцию выполняет, как соединяется с соседними и что делает движение таким, каким мы его знаем. Признаться, эта часть мне нравилась больше всего. В ней было что-то от той мечты, что я когда-то носил в себе – мечты о медицине. Этим заданиям я отдавался охотнее, внимательнее, словно возвращался к тому, что по-настоящему любил. Но вот рисование…Сначала мой пыл был горяч, руки сами просились к карандашу – мне хотелось создать что-то настоящее, сложное. Однако, чем дальше я пытался, тем чаще слышал замечания. Постоянные недочёты, просьбы переделать, исправить, изменить. И я переделывал – раз, второй, третий, только чтобы услышать то же самое.