Крылья для двоих. История о дружбе и силе духа, которые дают крылья

А ещё — перестук клювов. Он ритмично вплетался в эти звуки, создавая ощущение постоянного круговорота забот и радостей.

В углу голубятни, на рассохшейся от времени табуретке, по обыкновению дремал Смотритель. Никто уже и не вспоминал, как его звали на самом деле. Он был невероятно худым. Казалось, что лёгкий порыв ветра мог запросто сдунуть его с табуретки, словно сухую щепку. На нём был старый кафтан, когда-то тёмно-синий, а теперь выцветший до оттенка сизого голубиного пера. Кожу лица покрывала сеть глубоких морщин, а над глазами нависали густые белые брови, отчего даже во сне он выглядел суровым и хмурым. Но впечатление было обманчивым. Смотритель был удивительно добрым, и голуби прекрасно это знали. Они без опаски усаживались ему на плечи и руки, а он никогда их не прогонял — лишь улыбался беззубым ртом и тихонько ворковал в ответ.

В руке он неизменно держал длинную клюку — такую же древнюю, как и он сам: чёрное дерево, отполированное годами до блеска, венчал набалдашник с искусной резьбой летящих голубей. Ходили слухи, что эту клюку он сделал ещё в молодости, когда пришёл работать в усадьбу, и с тех пор никогда с ней не расставался.

Отважный за это время малость подрос, но по-прежнему отставал от сверстников. Его пёрышки не лежали гладко и не блестели, как у других птенцов, а топорщились. Крылья тоже были несуразно мелкими и выглядели слишком слабыми даже для его тельца. Он часто расправлял их, пробуя неуклюже махать. Другие птенцы уже вовсю перепархивали с жёрдочки на жёрдочку, а он только учился держать равновесие — постоянно падал, нелепо шлёпаясь на солому.

Сейчас он с восхищением смотрел на Чемпиона: тот важно расхаживал по своей жёрдочке, и каждое его движение было исполнено достоинства и силы. Но вскоре взгляд птенца невольно отвлёкся на соседний насест.

Там Крепыш надувал зоб перед хорошенькой Горлицей. И без того широкая для его возраста грудь стала похожа на надутый шарик. Он выпячивал её вперёд, пытаясь казаться больше.

— …И тогда я сказал тому воробью… — Крепыш говорил самодовольно и пренебрежительно кивнул в сторону Отважного. — Я могу горсть зёрен за раз склевать! А ты?

Горлица вежливо кивнула, но взгляд её блуждал в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь пыльный воздух. Она слегка зевнула, прикрыв клюв белоснежным крылом, и принялась тщательно чистить безупречно гладкое пёрышко. Ей было скучно.

Отважный не выдержал. Он вскочил, раскинул жидкие крылышки и попытался принять такую же гордую позу, как у отца. Но крылья болтались тряпичными лоскутами, и весь его вид вызывал не трепет, а улыбку.

— А я скоро полечу! — крикнул он громко, чтобы все слышали. — Да так полечу — всех обгоню! Чемпионом стану!

В голубятне воцарилась тишина. Все головы повернулись к нему. Крепыш застыл с открытым клювом.

— Кто? Ты? — Крепыш фыркнул, а потом расхохотался. — Ты на лапах-то еле стоишь, а туда же — «полечу»! Тебя ветром сдует, как только высунешь клюв из голубятни! Ха-ха-ха! Слыхали? Чемпион!

Волна смеха прокатилась среди голубей. Кто-то прыснул в крыло, кто-то закатился звонким издевательским хохотом. Горлица смотрела на Отважного с любопытством и лёгкой жалостью. Она не смеялась — была слишком изысканна для таких грубых проявлений. Но в её взгляде читалось то же, что и у других: «Какой смешной. Неужели и правда верит в то, что говорит?»

— А вот увидите! — бросил Отважный обиженно.

На отдельной, чуть возвышающейся жёрдочке чинно восседал Учитель — старый голубь, чья некогда серебристо-сизая окраска поблекла от времени. На голове у него красовался забавный хохолок, из-за чего казалось, что он вечно пребывает в глубоком раздумье.

Он сидел неподвижно, будто дремал, подставив бок тёплому солнечному лучу. Рядом нагло кружили две мухи. Одна из них, осмелев, уселась ему на клюв и принялась деловито чистить лапки.

Внезапно — стремительный взмах крыла. Муха, только что по-королевски восседавшая на клюве, кубарем отлетела к стене, а потом сползла по ней, оставляя едва заметный след.

— Деточка, — произнёс Учитель с лёгкой снисходительностью. — Для полёта сила нужна…

Он умолк, и вокруг мгновенно наступила тишина: все прислушивались к его словам.

Учитель приоткрыл один глаз и внимательно оглядел Отважного, задержав взгляд на его пушке.

— Только сила разная бывает. В крыльях, в груди… А у тебя… — он вновь закрыл глаз, — …один пух.

Отважный, отчаянно пытаясь доказать обратное, так надулся изо всех сил, что пушок на груди встал дыбом.

— Я сильный! — выкрикнул он.

В ответ раздался громкий безжалостный смех. Крепыш заливался громче всех, сотрясаясь всем телом. Горлица тоже смотрела на Отважного, но в её глазах было что-то похожее на сочувствие.

Внизу, в своём кресле, сидела Ника. На коленях у неё лежал небольшой альбом для рисования, который всегда брала с собой в голубятню. Рядом, на специальной подставке, прикреплённой к подлокотнику кресла, стояла коробка с цветными карандашами: аккуратно отсортированными, с заточенными кончиками.

Девочка то и дело поднимала голову, наблюдая за вознёй птенцов, и быстрые лёгкие штрихи ложились на бумагу: вот Крепыш, раздувающий зоб перед Горлицей, вот Учитель, восседающий на возвышающейся жёрдочке, а вот Отважный — нелепый, упрямый комочек пуха.

А Отважный, разгорячённый собственными словами и чужими насмешками, решительно шагнул к краю гнезда. Но, глянув вниз, растерялся: внизу зияла устрашающая высота.

— Я — сын Чемпиона, — прошептал он себе. — Я должен. Я могу. Лечу!

Он крепко зажмурился и, собрав всю свою храбрость, шагнул в пустоту, отчаянно заработав крыльями.

— ЛЕЧУ-У-У! — сорвался его голос в пронзительный писк.

Мгновение он трепыхался в воздухе, смешно перебирая лапками. Казалось, ещё чуть-чуть — и взмоет…

Но крылья подломились. Птенец рухнул вниз и с глухим стуком приземлился в кормушку. Сначала он врезался в деревянный бортик, а затем шлёпнулся в зерно, зарывшись в него с головой. Наружу торчали только растопыренные лапки да взъерошенный, подрагивающий хвостик.

— Немножечко не рассчитал поворот, — приглушённо донёсся из-под зерна смущённый писк.

Крепыш и его компания на жёрдочке буквально падали от смеха. Кто-то свесился вниз, чтобы лучше разглядеть упавшего, и весь насест ходил ходуном от хохота.

— Ой, не могу! — смеялся Крепыш, вытирая слёзы крылом. — «Лечу»! Шлёп — и прилетел! Клювом вниз приземлился!

Отважный с трудом выбрался из кормушки, отплёвываясь от лузги и стряхивая прилипшие зёрна. Глаза его горели упрямством. В них не было уныния.

Внизу Ника прикрыла рот ладошкой, сдерживая улыбку. Она покачала головой, глядя на настырного птенца, отказывавшегося признавать поражение. Отважный снова карабкался наверх. Он запыхался, перья растрепались ещё сильнее, но он опять встал на краю гнезда.

— Это была разминка! — крикнул птенец громко. — Сейчас по-настоящему!

Он снова прыгнул, отчаянно молотя крыльями по воздуху.

— ЛЕЧУ!

Шлёп! — и шмякнулся на соломенный настил пола, прямо рядом с колесом кресла Ники. А упав, сразу вскочил, встряхнул помятые перья и зашагал прочь с таким видом, будто всё шло по плану.

— Я… это… тренирую посадку, — слегка прихрамывая бормотал он. — Чемпионы всегда тренируют посадку.

Крепыш и его компания уже не просто смеялись — они откровенно издевались, свешиваясь с жёрдочек и осыпая его насмешками.

Отважный доковылял до кормушки, где Чемпион степенно клевал отборное зерно. Рядом почтительно стояли два взрослых голубя.

— Шестьсот километров за девять часов! — восхищённо выдохнул один. — Это рекорд!

— Скорость, выносливость, ориентация… — подхватил второй, покачивая головой от изумления.

Чемпион скромно, но с достоинством кивнул, продолжая клевать. Он был выше пустых восторгов и разговоров. Отважный с обожанием посмотрел на отца снизу вверх.

— Папа… — голос его дрогнул. — А я тоже так смогу? Я пока падаю, но я…

Чемпион бросил на него быстрый взгляд — такой же, как смотрят на пустую кормушку, — и отвернулся. Взрослые голуби многозначительно переглянулись. Отважный вдруг почувствовал себя крошечным и очень-очень одиноким. Он растерялся, не зная, куда деть глаза.

И тут совсем рядом послышалось мягкое воркование. К нему несмело подошла Горлинка. Белоснежная голубка склонила головку и аккуратно поправила клювом одно из его взъерошенных пёрышек. Отважный вскинул на неё изумлённые глаза.

Горлинка тут же смутилась, поспешно отвернулась и отошла, старательно делая вид, будто её страшно заинтересовало собственное крыло.

Внизу за этой сценой с грустью наблюдала Ника. Она провела ладонью по холодному ободу колеса своего кресла, и пальцы её едва заметно дрожали.

Отважный тем временем снова карабкался наверх: цеплялся коготками за деревянные жёрдочки, подтягивался на слабых крыльях, падал, снова вставал и упрямо лез. На этот раз его целью было открытое окно, откуда веял свежий упругий ветерок, пахнущий полем и бескрайним небом.

Добравшись, он глянул вниз и сердце забилось чаще. Мир с высоты выглядел совсем иначе: зелёный, золотой, синий. Он жил и дышал. Пугающая, но прекрасная высота!

— Там настоящее небо, — твёрдо прошептал он сам себе. — Летать надо в небе…

Ника встревожилась, заметив его манёвр. Она протянула руку вверх, будто могла дотянуться до птенца и обеспокоенно крикнула:

— Эй, маленький! Не смей! Ты же ещё не умеешь! Тебе рано!

Но Отважный, слишком занятый своей великой целью, выпрямился во весь малый рост, выпятил грудь, насколько это было возможно, и поднял голову высоко-высоко — как делал его отец, когда готовился к взлёту.

— Я — сын Чемпиона! — торжественно произнёс он. — Большое небо ждёт меня!

Учитель по-прежнему сидел с закрытыми глазами. И вдруг — резкий взмах крылом. Щёлк! Вторая муха, описав в воздухе причудливую дугу, врезалась в спину Отважного.

Удар был несильным, но вполне ощутимым. Отважный испуганно пискнул, в панике замахал крылышками, и вывалился из окна наружу.

— Нет! — вскрикнула Ника. Карандаш выскользнул из её пальцев и покатился по полу.

Учитель чуть приоткрыл глаз и негромко произнёс:

— Падать — тоже наука, малыш.

Ветер подхватил Отважного, закрутил вверх тормашками и швырнул вниз. Крылья птенца беспомощно трепетали. Мир кувыркался перед глазами: небо — земля, крыша конюшни — снова небо, снова земля… Перья разлетались во все стороны. Он кубарем падал вниз, мелькая среди веток деревьев и кричал:

— Лечу-у-у… лечу-у-у!

С глухим «бум!» он рухнул в кучу сухой соломы. Наступила тишина. Долго ничего не происходило. Наконец солома зашевелилась. Из неё показался хвостик, за ним, цепляясь за соломинки, вылезли тоненькие лапки, потом расправились крылышки — одно, второе. И вскоре птенец неуклюже выбрался наружу, растерянно моргая. Где он очутился?

Кто-то глубоко и протяжно вздохнул прямо над его головой.

Отважный замер. Перед ним возвышалась огромная лошадиная нога, подбитая подковой. С замиранием сердца он задирал голову выше и выше, пока не увидел старенькую пони. Она с любопытством раздувала влажные ноздри, принюхиваясь к неожиданному пернатому гостю. Её большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на птенца с мягким любопытством. Пони наклонила голову ниже, чтобы получше рассмотреть его, и тёплое дыхание коснулось пуха Отважного.

Птенец пискнул, рванул в сторону, и снова шлёпнулся в солому. Вокруг был другой мир — мир травы и больших животных. Мир, в котором он был даже меньше, чем казался себе.

Тяжёлые шаги послышались из-за угла конюшни, следом показалась кряжистая фигура конюха Игната. Он нёс охапку сбруи, а его стоптанные сапоги, покрытые засохшей грязью, глухо постукивали по утрамбованной земле. Из-под густых бровей сверкали колючие глаза.

Игнат заметил возню в соломе, остановился и сощурил глаза так, что они превратились в узкие щёлочки.

— Ишь ты… — протянул он хрипло, с нехорошим интересом. — Голубь!

Он швырнул сбрую на землю — та глухо звякнула железом — и вразвалочку приблизился. Отважный задрал голову, глядя на внушительную фигуру в сапогах, заслоняющую само небо.

— Я… — пискнул Отважный, пытаясь придать голосу храбрости, — я сын Чемпиона! Я тут тренируюсь!

Игнат наклонился, упёршись руками в колени, и презрительно уставился на взъерошенного птенца. Кривая усмешка расползлась по его грубому лицу.

— Тоже мне, летун… — процедил он сквозь зубы. — Доходяга драный. Только под ногами путаешься.

Он воровато оглянулся по сторонам — никого. Ухмылка стала шире. Игнат медленно занёс ногу в тяжёлом сапоге над Отважным. Птенец сжался под нависающей над ним громадной подошвой. Но в миг, когда нога двинулась вниз, из тени конюшни вылетело ржавое ведро и с глухим стуком врезалось Игнату в бок. Тот на мгновение потерял равновесие, и нога замерла в воздухе.

— Что за… — прорычал конюх, но не успел договорить.

Из той же тени вихрем вылетел Митька и бросился плашмя, растянувшись в прыжке прямо в солому. В последнюю долю секунды его ладони сомкнулись домиком над Отважным, накрывая птенца от надвигающейся подошвы.

Сапог Игната с тяжёлым хрустом опустился на руки Митьки. Мальчик скривился от боли, закусил губу, но не издал ни звука — только сильнее сжал ладони.

Игнат уставился вниз. Как это так: тощий безродный парнишка вдруг осмелел?!

— Убери руки, щенок! — взревел он, давя всей тяжестью на руки. — Раздавлю!

Митька молча смотрел снизу вверх. В его глазах, несмотря на страх, читалось упрямство. Поняв, что мальчишка не собирается уступать, Игнат отдёрнул ногу, оглянулся, сорвал с крюка на стене конюшни плетёный хлыст и тот со свистом разрезал воздух.

— Научу старших слушаться! — прорычал он, замахиваясь.

Митька зажмурился, ещё сильнее сомкнул ладони, вжал голову в плечи. И вдруг в воздухе зазвенел звонкий голос:

— Прекрати!

Игнат и Митька разом обернулись. Хлыст так и не успел опуститься, а рука конюха невольно дрогнула — он увидел, кто стоит у входа.

Там, где утоптанная земля переходила в дорожку, стояло инвалидное кресло. В нём сидела Ника. Она тяжело дышала, словно только что преодолела огромное расстояние и каждый метр этого пути дался ей с боем. Волосы растрепались, на лбу выступила испарина.

Игнат медленно опустил хлыст. На его грубом лице мелькнула растерянность, но лишь на миг, и тотчас сменилась угодливой ухмылкой.

— А, барышня… — процедил он сквозь зубы. — Вы бы ехали отсюда. Тут лошади, грязь… Не место вам здесь.

Ника не ответила. Она смотрела на сжатые ладони Митьки, из-под которых торчал хвостик Отважного. Потом перевела гневный взгляд на хлыст в руке Игната. Голос девочки дрожал, но звучал твёрдо:

— Я папе расскажу!

Игнат скривился, словно от зубной боли, но убрал хлыст обратно на крюк. После нагнулся и подобрал с земли брошенную сбрую.

— Тьфу ты… — проворчал он, уже отворачиваясь. — Связался с мелюзгой… Некогда мне с вами…

Он ушёл вразвалочку, но заметно быстрее обычного, торопясь скрыться за углом конюшни. Митька осторожно разжал ладони, холодея от страха: вдруг он невольно раздавил птенца и теперь под его пальцами безжизненное тельце?