Легенда Нила

И он сказал:

— Я согласен.

Рашид улыбнулся. Он снял свой перстень и протянул его Зейну.

— Это будет знаком, — сказал он. — Покажи этот перстень, и мои люди будут знать, что ты свой. Но береги его. Он стоит больше, чем жизнь любого человека в этом городе.

Зейн надел перстень. Он был тяжёлым. Он чувствовал его вес на своём пальце, и этот вес был странным — он давил, но одновременно придавал силы.

— А теперь, — сказал Рашид, вставая, — я отвезу тебя обратно. Завтра у тебя будет первый урок.

— Какой урок? — спросил Зейн.

Рашид надел пиджак и поправил галстук. — Ты узнаешь завтра. А сейчас иди спать. Ты — больше не мусорщик, Зейн. Ты — моё оружие.

Они вышли из ресторана. Ночь была тёплой, влажной, пахла цветами и пылью. Зейн сел на то же место в машине.

На обратном пути он почти не смотрел по сторонам. Он смотрел на перстень. На чёрный камень, который переливался в свете уличных фонарей.

Он думал о том, что впервые в жизни у него есть что-то, что принадлежит только ему. Что-то ценное. Что-то, что никто не сможет отнять.

Когда машина остановилась у знакомых ворот Харет алб-Заббалинь, Зейн вышел. Он не поблагодарил Рашида. Он просто кивнул.

Рашид ответил тем же.

— Удачи, мальчик, — сказал он, и машина уехала, оставив Зейна одного в темноте.

Он пошёл обратно к своему дому. Но он шёл медленно. Он смотрел на небо, которое уже начинало сереть. Наступал новый рассвет.

Когда он вошёл в дом, отец спал. Мать тоже. Он лёг на своё место на полу, но не сомкнул глаз.

Он смотрел в потолок, на газеты, которые шевелились от ветра, и думал:

«Я не умру здесь. Я не умру бедным. Я умру, но не сейчас».

И он уснул. Впервые за долгое время — без кошмаров.

Глава третья: Первый урок

// Каир. Центр. Район Гарден-Сити. 8:15 утра //

Солнце уже поднялось над Нилом, и его лучи прорезали утренний смог, превращая реку в расплавленное золото. Вода текла медленно, лениво, как старая змея, и на её поверхности покачивались лодки — белые, с синими полосами, готовые отвезти туристов на остров Замалек. Но здесь, на набережной Гарден-Сити, туристов почти не было. Здесь были другие люди.

Люди с деньгами.

Улица была широкой, вымощенной серой плиткой, которая местами треснула от жары и времени. Вдоль неё стояли высоченные пальмы — не те, что растут в пустыне, а привозные, с юга, с зелёными кронами, которые шуршали на ветру, как шёпот сотен голосов. За пальмами тянулись здания. Старые колониальные особняки, перестроенные под офисы и посольства, с балконами, украшенными кованым железом, и окнами, за которыми висели тяжёлые бархатные шторы.

Возле одного из таких зданий стояла чёрная машина.

«Мерседес» Рашида.

Он ждал.

Внутри салона было тихо. Кондиционер работал бесшумно, и воздух был прохладным, пахнущим кожей и чем-то сладковатым — возможно, духами, которые остались от женщины, сидевшей здесь накануне. Рашид сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. На его коленях лежал планшет, но экран был тёмным.

Он ждал.

В зеркале заднего вида отражался шофёр — мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и шрамом на левой щеке, похожим на кривую молнию. Его звали Самир. Он был молчаливым, как стена, и никогда не задавал вопросов. Только смотрел вперёд, на дорогу, и ждал команд.

— Самир, — сказал Рашид, не поднимая глаз. — Который час?

— Восемнадцать минут девятого, хозяин, — ответил Самир голосом, похожим на скрежет гравия.

— Он опоздал.

— Он идёт.

Рашид поднял взгляд. Через тонированное стекло он увидел фигуру, которая двигалась по тротуару. Маленькая, худая, но с прямой спиной. Она шла неспешно, но уверенно, как человек, который не боится опоздать, потому что знает — его будут ждать.

Это был Зейн.

Он был одет в ту же старую рубашку, что и вчера, но её он засунул в джинсы и подпоясал верёвкой, чтобы она не болталась. На ногах — старые сандалии, в которых один ремешок был порван и связан узлом. Голова была непокрыта, и чёрные, жёсткие волосы торчали в разные стороны, как колючки.

Зейн подошёл к машине и остановился. Он не постучал в окно. Просто стоял и ждал.

Рашид опустил стекло.

— Ты опоздал, — сказал он.

— Я не знал, где это, — ответил Зейн. — Я шёл пешком от Мокаттама. Шесть километров.

Рашид усмехнулся.

— Садись.

Зейн открыл дверцу и сел на заднее сиденье, рядом с Рашидом. Кожа под ним была тёплой, мягкой, и он снова почувствовал себя чужим в этом мире.

— Пристегнись, — сказал Рашид.

Зейн застегнул ремень. На этот раз у него получилось быстрее.

— Самир, — сказал Рашид. — В порт.

Машина тронулась, бесшумно вливаясь в утренний поток машин. Зейн смотрел в окно на проплывающие мимо здания — посольства, гостиницы, дорогие магазины с витринами, в которых стояли манекены в платьях, стоивших больше, чем его дом.

Он молчал. Рашид тоже молчал.

— Ты хочешь спросить, куда мы едем, — сказал наконец Рашид. — Но ты не спрашиваешь. Почему?

— Потому что ты скажешь сам, когда придёт время, — ответил Зейн.

Рашид повернул голову и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты быстро учишься, — сказал он. — Это хорошо. Но это и опасно. Быстрые ученики часто становятся слишком умными. А слишком умные — начинают думать, что они знают лучше хозяина.

— Я не умнее тебя, — ответил Зейн. — Я просто слушаю.

Рашид улыбнулся, но улыбка была не весёлой, а одобрительной, как у учителя, который увидел, что ученик делает успехи.

— Сегодня, — начал он, — ты узнаешь, что такое наблюдать. Не просто смотреть — а видеть. Каждую деталь. Каждое лицо. Каждое движение.

— Я уже умею, — сказал Зейн. — В нашем квартале я знаю всех. Кто встаёт, когда. Кто идёт куда. Кто берёт в долг, а кто возвращает.

— В твоём квартале — это игра, — перебил его Рашид. — А здесь — это война. Здесь люди не просто обманывают. Здесь люди убивают. Не всегда ножом или пулей. Иногда словом. Иногда молчанием. Сегодня ты увидишь, как выглядит настоящая смерть. Не та, что приходит с возрастом или болезнью. А та, что приходит по приказу.

Зейн сглотнул. Он чувствовал, как его пальцы сжались в кулаки, но он заставил себя расслабиться.

Машина выехала на набережную. Слева открылся вид на Нил — широкий, серо-голубой, с лодками, которые уже начали свой дневной круиз. Справа тянулись старые склады, портовые краны, контейнеры, сложенные штабелями, как гигантские кубики.

Они въехали в порт.

— —

// Каир. Порт Булак. 8:42 утра //

Порт Булак был старым, как сам Каир. Когда-то здесь разгружали суда с товарами из Европы и Азии. Теперь здесь кипела другая жизнь — жизнь чёрного рынка, контрабанды и тайных сделок.

Зейн вышел из машины и огляделся.

Воздух был влажным и тяжёлым, пах рыбой, мазутом и гнилыми канатами. Вокруг сновали грузчики — мужчины в рваных майках, с бронзовой от солнца кожей, с потными лицами и руками, покрытыми мозолями. Они таскали ящики, ругались, смеялись, перекрикивали друг друга.

Где-то вдалеке гудел корабль. Низкий, протяжный звук, похожий на плач кита.

Рашид вышел из машины и остановился. Он был в том же белом костюме, но теперь на нём были тёмные очки, скрывающие глаза.

— Иди за мной, — сказал он Зейну. — Не отставай. Не говори ничего. Не смотри никому в глаза дольше трёх секунд. Понял?

Зейн кивнул.

Они пошли по узкому проходу между контейнерами. Металл грохотал под ногами, эхо разносилось по всему порту. Мимо них прошли двое мужчин — один с татуировкой на шее, другой с пустым рукавом, который болтался на ветру. Они кивнули Рашиду, но не сказали ни слова.

Рашид не ответил на приветствие.

Они остановились у большого, ржавого контейнера. На его боку была белая краской нацарапана цифра — «47».

Рашид постучал по металлу три раза. Пауза. Потом ещё два.

Контейнер открылся.

Внутри было темно, но оттуда доносился запах — сладковатый, приторный, чуть металлический. Зейн не мог понять, чем он пах. Но его желудок сжался, будто предупреждая об опасности.

Рашид шагнул внутрь. Зейн за ним.

Глаза привыкали к темноте. Сначала Зейн увидел только силуэты — мужчины, стоящие вдоль стен. Их было трое. Высокие, плечистые, в чёрных рубашках. У одного из них в руках была палка — не дубинка, а именно палка, как у пастуха.

А потом Зейн увидел.

Посередине контейнера, на деревянном стуле, сидел человек. Его руки были связаны за спиной, а лицо — разбито. Глаза заплыли, губы распухли, кровь текла из носа и засыхала на подбородке. Он был без рубашки, и на его груди виднелись следы от ударов — багровые и фиолетовые, как грозовые тучи.

Зейн замер.

— Это Абдуллах, — сказал Рашид спокойно, будто представлял нового сотрудника. — Он работал на меня. Возил деньги. Вчера он решил, что ему нужно больше, чем я ему плачу. Он взял девять тысяч фунтов из кассы и сказал, что это была «кража».

Абдуллах поднял голову. Из его разбитого рта вырвался хрип.

— Я не брал… — прошептал он. — Клянусь Аллахом… это не я…

— Ты не брал, — повторил Рашид насмешливо. — Тогда почему деньги нашли в твоей сумке?

— Меня подставили…

Рашид покачал головой. — Ложь — это тоже кража, — сказал он.

— Кража правды. А я, Абдуллах, ненавижу воров. Всех воров.

Он обернулся к Зейну.

— Ты знаешь, что делают с ворами в этом мире?

Зейн молчал. Его горло пересохло.

— Они теряют то, что ценят больше всего, — продолжил Рашид. — Абдуллах любил свои руки. Потому что они умели считать деньги. Сейчас мы научим его считать по-новому.

Он кивнул одному из мужчин.

Тот шагнул вперёд, достал из кармана небольшой молоток и подошёл к Абдуллаху.

Зейн смотрел. Он не мог отвести взгляд.

— Подойди, — сказал Рашид, глядя на него. — Ближе. Ты должен это видеть.

Зейн шагнул вперёд, и его ноги дрожали, но он не упал. Он встал прямо перед Абдуллахом, на расстоянии вытянутой руки.

Абдуллах смотрел на него. В его глазах был страх. Чистый, животный страх, который не мог солгать.

— Я не брал… — прошептал он снова. — Скажи ему… пожалуйста…

Зейн посмотрел на связанные руки Абдуллаха. На пальцы, которые дрожали.

— Ты знаешь, сколько денег у меня было? — спросил Рашид. — Вчера, до того как ты их взял?

— Я не брал! — крикнул Абдуллах. — Я клянусь…

Рашид вздохнул.

— Жаль, — сказал он. — Потому что я дал бы тебе второй шанс. Если бы ты признался. Если бы ты был честным.

Он посмотрел на мужчину с молотком.

— Разбей ему пальцы. Все. По одному. Медленно.

— Нет! — закричал Абдуллах. — Нет, я признаюсь! Я взял! Я взял деньги! Прости меня, хозяин, прости!

Рашид поднял руку. Мужчина замер.

— Слишком поздно, — сказал Рашид. — Ты солгал мне в лицо. Ты заставил меня тратить время. Ты заставил меня везти сюда мальчика, чтобы он видел, что бывает с теми, кто ворует.

Зейн смотрел на Абдуллаха. На его глаза, полные слёз и отчаяния.

И в этот момент он понял: это не просто жестокость. Это — урок. Рашид показывал ему, что будет, если он когда-нибудь предаст.

Абдуллах закричал, когда молоток опустился в первый раз.

Звук был мокрым, глухим, как удар по гнилой тыкве. Абдуллах дёрнулся, и его крик стал ещё громче.

Зейн не отвел взгляд. Он заставил себя смотреть, запоминать.

Он считал удары.

Один… Два… Три…

После пятого Абдуллах потерял сознание.

— Остановись, — сказал Рашид.

Мужчина с молотком отступил.

Рашид подошёл к Зейну и положил руку на его плечо. Его прикосновение было лёгким, почти дружеским.

— Теперь ты знаешь, — сказал он. — Этот мир не прощает ошибок. Ты понял?

Зейн кивнул.

— Говори, — сказал Рашид. — Я хочу слышать твой голос.

— Я понял, — сказал Зейн. Его голос был ровным, хотя внутри всё кипело.

— Что ты понял?

— Что ты — хозяин. И что я никогда не должен лгать тебе. Никогда. Даже в мелочах.

Рашид улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Умный мальчик. Теперь иди. Жди меня у машины.

Зейн повернулся и вышел из контейнера. Когда он вышел на свет, он почувствовал, как его ноги подкашиваются. Он опёрся о стену соседнего контейнера, и его вырвало. Жёлчью и остатками вчерашнего мяса.

Он стоял на коленях в пыли, дыша тяжело, и чувствовал, как мир плывёт у него перед глазами.

Через несколько минут к нему подошёл Рашид. Он стоял рядом, глядя на него сверху вниз, и в его глазах не было ни сочувствия, ни жалости.

— Твоя первая рвота, — сказал он. — Не последняя. Но запомни это чувство. Потому что оно научит тебя быть осторожным. А осторожность — это жизнь.

Зейн поднялся. Он вытер рот рукавом и посмотрел на Рашида.

— Я готов, — сказал он.

— Нет, — ответил Рашид. — Ты ещё не готов. Но ты будешь. Иди в машину. Самир отвезёт тебя домой. Завтра в семь утра ты будешь на том же месте. На набережной Гарден-Сити. Не опаздывай.

Зейн пошёл к машине. Его шаги были нетвёрдыми, но он не падал.

Он сел на заднее сиденье и закрыл глаза.

Машина тронулась.

Он не смотрел в окно. Он сидел, вцепившись пальцами в колени, и в его голове прокручивалась одна картина: лицо Абдуллаха, разбитое и мокрое от слёз, и звук молотка, бьющего по костям.

Он знал теперь, что такое этот мир.

Это был ад.

Но он решил, что станет в этом аду королём.

— —

Когда машина остановилась у ворот квартала, Зейн вышел. Он поблагодарил Самира, и тот просто кивнул, не произнеся ни слова.

Зейн медленно брел по знакомым переулкам, мимо гор мусора, мимо спящих ослов, мимо детей, которые играли в футбол разбитой бутылкой. Они кричали, смеялись, и их смех был таким простым, таким нормальным, что Зейну казалось, что он вернулся в другой мир.

Он вошёл в свой дом.

Отец сидел на своём матрасе. Он не спал. Он ждал.

— Где ты был? — спросил Сулейман. Его голос был слабым, но в нём звучала сталь.

— Гулял, — ответил Зейн.

— Не лги мне, — сказал Сулейман. — Я видел, как машина уезжала вчера ночью. Я слышал мотор. Это был «Мерседес». Я знаю этот звук.

Зейн замер.

— Отец…

— Ты видел Рашида, — сказал Сулейман. Это был не вопрос. Это было утверждение.

Зейн опустил голову.

— Да. Сулейман медленно поднялся. Его тело дрожало, но он встал. Он подошёл к сыну и взял его за плечи.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Зейн поднял глаза.

В глазах Сулеймана была боль. Старая, глубокая боль, которую он носил в себе много лет.

— Я ушёл от него, — сказал он. — Я ушёл, чтобы ты не стал таким, как он. А ты пошёл к нему сам. Зачем?

— Чтобы мы не умерли с голоду, — ответил Зейн. — Чтобы Тауфик не забрал наш дом. Чтобы ты пошёл к врачу. Чтобы у нас была еда. Чтобы мы жили.

Сулейман покачал головой.

— Ты думаешь, что это жизнь, — сказал он. — Но это — не жизнь. Это — смерть. Медленная, долгая. Он будет использовать тебя, Зейн. Он будет сжигать тебя изнутри, кусок за куском. И когда от тебя ничего не останется, он выбросит тебя, как пустую бутылку.

— Тогда я буду сильным, — сказал Зейн.

— Я не дам ему сжечь меня. Я буду нужен ему. Я буду полезен. Я буду незаменим.

Сулейман посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты гордый, как твоя мать, — сказал он. — Это твоя сила и твоя слабость. Но помни: Рашид не прощает ошибок. И если ты оступишься, он убьёт тебя. Или, что хуже, он убьёт нас. Твою мать. Меня.

Зейн посмотрел на отца. В его голове пронеслась картина — Абдуллах на стуле, молоток, крик.

Он сжал кулаки.

— Я не оступлюсь, — сказал он. — Клянусь тебе.

Сулейман отпустил его плечи и отвернулся.

— Аллах да хранит тебя, — сказал он. — Ты не знаешь, во что ввязался.

— Знаю, — ответил Зейн. — Я знаю, во что я ввязался.

Он подошёл к своей матери, которая стояла в углу и не проронила ни слова. Она плакала. Беззвучно. Как всегда.

Зейн обнял её. — Всё будет хорошо, мама, — сказал он. — Я обещаю.

Она не ответила. Она просто прижалась к нему, и Зейн почувствовал, как её плечи дрожат.

— —

Во второй половине дня к ним пришёл сосед дядя Камаль. Он принёс немного хлеба и сыра.

— Возьми, — сказал он. — У меня дети сыты. А ты, Фатима, знаешь, что мы не бросаем своих.

Фатима поблагодарила его, и Зейн взял кусок хлеба. Он был чёрствым, но он ел его, не чувствуя вкуса.

Он смотрел на перстень, который спрятал в карман. Он не хотел, чтобы его видели.

Он думал о завтрашнем дне.

Он думал о том, что будет дальше.

Но впервые в жизни он не боялся.

Глава четвёртая: Тени учатся молчать

//

Каир. Гарден-Сити. Набережная Нила. 6:47 утра //

Небо над Каиром было ещё бледным, как старая ткань, которую много раз стирали в горячей воде. Солнце только начинало подниматься из-за холмов Мукаттам, и его первые лучи касались шпилей мечетей, превращая их в золотые иглы, пронзающие серый утренний воздух. Нил лежал неподвижно, как зеркало, в котором отражались очертания пальм и старых зданий на другом берегу. Только изредка по его гладкой поверхности пробегала рябь — это рыбаки на своих узких лодках бесшумно скользили по воде, выбрасывая сети, которые падали с мягким плеском, похожим на вздох.

Зейн стоял на набережной. Один.

Он пришёл рано. На час раньше, чем велел Рашид. Ему нужно было время, чтобы привыкнуть к этому месту, чтобы почувствовать его дыхание, его пульс.

Он смотрел на воду.

Нил пах влажной землёй, рыбой и чем-то сладковатым — возможно, цветами, которые росли в садах на противоположном берегу. Запах был чужим. Не его. Но Зейн вдыхал его глубоко, стараясь запомнить.

Вокруг просыпался город. Слышно было, как где-то далеко, за рядами зданий, начинает гудеть утренний трафик — первые машины, автобусы, грузовики. Где-то кричал продавец овощей, его голос был высоким и заунывным, как молитва. Где-то хлопала дверь, и женский голос звал детей завтракать.

Зейн закрыл глаза.

Он думал о вчерашнем дне. О порте. О контейнере. О молотке и о том, как хрустят кости. Он думал о своём отце, который смотрел на него с болью и страхом.

Он сжал перстень в кармане. Тяжёлый. Холодный.

— Ты рано.

Голос раздался сзади. Зейн обернулся.

Рашид стоял в десяти шагах от него. На нём был тот же белый костюм, но сегодня галстук был синим, и на лацкане пиджака поблёскивала маленькая золотая булавка в виде сокола. Он не выглядел уставшим — он выглядел так, будто никогда не спит, будто время для него не имеет значения.

— Я пришёл посмотреть на Нил, — ответил Зейн.

— Хорошо, — сказал Рашид. — Ты учишься видеть. Это важно. Нил — это жила Каира. Он течёт через всё. Через богатство и бедность. Через жизнь и смерть. Если ты научишься читать реку, ты научишься читать город.

Он подошёл ближе и встал рядом с Зейном, глядя на воду.

— Что ты видишь? — спросил он.

Зейн посмотрел на реку. Он видел воду. Он видел лодки. Он видел отражения.

— Я вижу людей, — сказал он. — Тех, кто работает. И тех, кто смотрит.

— А кого больше?

— Тех, кто работает.

Рашид усмехнулся.

— Ты прав. Но ты не видишь главного.

— Что я не вижу? — Ты не видишь тех, кто управляет, — сказал Рашид. — Они не здесь. Они в своих офисах, в своих домах, в своих машинах. Они не пачкают руки. Но они получают деньги с каждого, кто ловит рыбу, с каждой лодки, с каждого килограмма улова. Ты видишь рыбаков. А я вижу их хозяев. Разница между нами, Зейн, в том, что ты смотришь на то, что есть. А я смотрю на то, что стоит за этим.

Зейн кивнул. Он запоминал каждое слово.

— Сегодня, — продолжил Рашид, — ты начнёшь учиться. Ты будешь молчать, слушать и смотреть. Без вопросов. Без комментариев. Ты — тень. Ты — стена. Ты — воздух. Ты будешь ходить за мной и запоминать всё. Лица. Имена. Детали. Если кто-то заговорит с тобой, ты отвечаешь односложно. Ты понял?

— Понял, — ответил Зейн.

— Хорошо. Идём.

Они пошли вдоль набережной. Рашид шёл медленно, спокойно, как человек, который никуда не спешит, потому что знает, что весь мир будет ждать его. Зейн шёл чуть позади, на полшага, как тень.

Они прошли мимо кафе, которое только открывалось. Официанты выносили стулья на улицу, расставляя их у маленьких мраморных столиков. Внутри пахло свежим хлебом и турецким кофе. Рашид остановился, и из кафе вышел мужчина — высокий, худой, с седыми усами и глазами, которые смотрели остро, как лезвия.

— Салям, Рашид, — сказал он.

— Салям, Джамаль, — ответил Рашид. — Как дела?

— Как всегда. Клиенты платят, но медленно. Ты знаешь, как это бывает.

— Знаю, — сказал Рашид. Он кивнул в сторону Зейна. — Это мой новый ученик. Зейн.

Джамаль посмотрел на мальчика. Его взгляд был цепким, оценивающим.

— Маленький, — сказал он.

— Но острый, — ответил Рашид.

Джамаль усмехнулся и протянул Зейну руку. Зейн пожал её. Ладонь была сухой и жёсткой.

— Добро пожаловать в мир теней, мальчик, — сказал Джамаль. — Здесь не бывает рассветов, только сумерки. Ты готов к этому?

— Я готов ко всему, — ответил Зейн, глядя ему прямо в глаза.

Джамаль кивнул и повернулся к Рашиду.

— Заходи вечером. У меня есть новости.

— Приду, — сказал Рашид, и они двинулись дальше.

— —

// Каир. Район Дар аль-Салам. Улица Аль-Файюм. 9:15 утра //

Они свернули в узкую, тенистую улицу, где дома стояли вплотную друг к другу, образуя коридор, в который едва проходила машина. Стены были выкрашены в жёлтый и белый цвета, но краска облупилась, открывая старую, серую штукатурку. Над головой, между балконами, были натянуты верёвки, на которых сушилось бельё — простыни, рубашки, детские платья. Они колыхались на ветру, как флаги.

Воздух здесь был другим — влажным, тёплым, пахнущим мокрым деревом и мылом.

Рашид остановился у дома с синей дверью. Он постучал. Три раза. Коротко. Ритмично.

Дверь открыла женщина. Ей было лет шестьдесят, но она держалась прямо, и её глаза были ясными, как у птицы. Она была одета в чёрное — старую, выцветшую абайю, и на голове у неё был белый платок, завязанный узлом на затылке.

— Рашид, — сказала она. Голос был низким, но мягким. — Заходи. Я ждала тебя.

Рашид вошёл в дом, и Зейн последовал за ним.

Внутри было темно. Только узкие лучи света проникали через щели в ставнях, рисуя на полу золотые полосы. Пахло сухими травами и старым деревом.

Женщина повела их в комнату. Там стоял низкий столик, на котором горела свеча — единственный источник света. На столе лежала карта. Не современная, с линиями и названиями, а старая, нарисованная от руки, с пятнами и потёртостями.

— Это карта старого Каира, — сказала женщина, садясь на пол. — Туннели, подземные ходы, старые рынки, которых уже нет на поверхности. Рашид сказал мне, что ты должен знать всё.

Зейн сел напротив неё. Он смотрел на карту, и его пальцы дрожали, но он сжал их в кулак, чтобы она не заметила.