Дикий Виноград

*

Он не спал в ту ночь. Ходил по кабинету, доставал карту, снова убирал её, звонил в холдинг узнать по Богдану — тот действительно начал скупать участки вдоль трассы, включая два соседних с «Вешними Лозами», и это была не абстрактная угроза, а конкретный срок: недели, может, месяц, прежде чем рейдер выйдет напрямую на Петра Вешнякова с предложением, от которого умирающему имению трудно будет отказаться.

Марк понимал: юридически брак с Алиной решал сразу три проблемы. Он останавливал Богдана — никто не рискнёт судиться за землю, которая уже юридически принадлежит наследникам по договору, скреплённому браком. Он избавлял холдинг от многолетней судебной тяжбы за спорные земли, тяжбы, которую предсказывал сам Рымарь. И — это было почти постыдно признавать даже себе — он давал Марку право снова ходить по южному склону не вором, не кредитором, а хозяином, у которого есть корни.

Мать хотела, чтобы он увидел в этом сделку. Он увидел в этом сделку и что-то ещё — и не смог отделить одно от другого, сколько ни пытался.

К пяти утра он принял решение — не такое, какое подсунула ему мать в готовом виде, с приложениями и пунктами о совете директоров, а собственное: он поедет в «Вешние Лозы» сам, без юристов, без матери, без представителей холдинга, как когда-то приезжал впервые с ультиматумом, только на этот раз — с предложением. На своих условиях. Условиях, которые он продумает сам, а не подпишет не глядя то, что принесёт Рымарь.

Он не знал ещё, что говорит себе только половину правды. Он думал, что едет заключить сделку. На самом деле впервые за шесть лет он ехал к чему-то, чего хотел — просто ещё не готов был назвать это желание своим именем.

К семи утра он уже сидел в машине, и дорога вдоль побережья, ведущая к «Вешним Лозам», разворачивалась перед ним в утреннем тумане — знакомая с детства, и от этого особенно странная сейчас, когда он ехал по ней не деловым визитом, а с чем-то, похожим на решимость, которую он сам себе не мог до конца объяснить.

Глава 6

Переговоры

* * *

Марк приехал без звонка, без предупреждения, без единого шанса подготовиться — и Алина решила, что это тоже было расчётом. Она стояла на четвереньках между шпалерами третьего ряда, обрезала сухие пасынки секатором, в старых отцовских штанах, закатанных на щиколотках, в косынке, из-под которой выбились мокрые от пота пряди, и в резиновых сапогах, заляпанных землёй по самое голенище. Когда его машина — низкая, чёрная, до отвращения чистая — свернула с шоссе на грунтовку и поползла между рядами, поднимая пыль, Алина сначала подумала, что это Богдан, потом узнала силуэт за рулём и застыла с секатором в руке, как будто её застукали за чем-то постыдным.

Это было глупо. Это была её земля. Она имела полное право стоять на ней в грязных сапогах.

Марк вышел из машины в костюме — не в том парадном, что был на нём в кабинете банка, но всё равно безупречном: тёмно-серые брюки, светлая рубашка без единой складки, рукава закатаны ровно на два оборота, как будто линейкой отмерил. Он оглядел виноградник — не с презрением, отметила она с неожиданным раздражением, а с каким-то жадным, почти профессиональным интересом, скользнул взглядом по шпалерам, по гроздьям, наливающимся под августовским солнцем, и только потом нашёл её глазами.

— Вы всегда встречаете гостей с оружием? — спросил он, кивнув на секатор.

— Вы не гость. — Алина поднялась, отряхнула колени, хотя это ничего не изменило: земля въелась в ткань намертво. — Гости предупреждают о визите.

— Я решил, что телефонный звонок вы бы восприняли как повод отказать сразу. А так у вас будет секунд десять форы, прежде чем вы сможете это сделать.

— Отказать в чём?

Он не ответил сразу. Прошёл вдоль ряда, провёл пальцами по листу — не срывая, просто тронул, как трогают что-то знакомое, — и Алина вдруг заметила то, чего не заметила при первой встрече в банковском кабинете: его руки не были руками человека, который всю жизнь подписывал бумаги. Ногти коротко острижены, но на костяшке правой руки — старый белый шрам, тонкий, как от лозы, полоснувшей когда-то давно. У неё был точно такой же, с другой стороны.

— У вас хороший год, — сказал он вместо ответа. — Сахар почти набрался. Через две недели можно начинать думать о сборе, если погода не подведёт.

— Вы теперь ещё и агроном?

— Дед научил. — Слово выскочило раньше, чем он успел его придержать, и Алина увидела, как что-то в его лице на долю секунды смягчилось — и тут же захлопнулось, как ставня. Он отдёрнул руку от листа. — Неважно. Я приехал по делу.

— Так говорите.

— Не здесь. — Он посмотрел на её сапоги, на секатор, на солнце, немилосердно бьющее в глаза. — У вас есть где сесть и где не жариться заживо?

Дом ждал их прохладной террасой, увитой старым виноградом — не тем, что шёл на вино, а декоративным, с крупными резными листьями, дающими густую тень. Алина усадила Марка за деревянный стол, исцарапанный десятилетиями чужих локтей и стаканов, сама осталась стоять, скрестив руки на груди, потому что садиться напротив него означало бы признать, что разговор будет долгим и что она согласна его слушать.

— Итак. — Она не предложила ему ни воды, ни вина, хотя обычно предлагала даже случайным покупателям. — Что у «Северин Групп» на этот раз? Ещё одна оценка недвижимости? Новый график платежей, от которого мне станет ещё хуже?

— Я предлагаю вам выйти за меня замуж.

Он сказал это тем же тоном, каким пять минут назад говорил про сахар в ягодах. Ровным. Деловым. Как будто зачитывал пункт из договора аренды.

Алина рассмеялась — коротко, зло, без тени веселья.

— Простите?

— Вы слышали. — Марк достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист — она заметила, что он был напечатан заранее, аккуратными столбцами, будто он готовил это ещё до того, как выехал из города. — Я предлагаю формальный брак. Условия просты, и я хочу, чтобы вы их услышали до того, как начнёте кричать.

— Я не кричу.

— Пока нет. — Он развернул лист на столе, не глядя в него — видимо, знал текст наизусть. — Срок — один год. По истечении срока любая из сторон вправе инициировать развод без объяснений и без взаимных претензий, включая финансовые. В течение этого года каждый из нас продолжает жить своей жизнью — я в городе, вы здесь, минимум совместных появлений, только то, что требуется для соблюдения условий договора дедов и для убедительности перед нашими семьями. Земли «Вешних Лоз» переходят в совместное владение — официально, по документам, с вашим отцом как совладельцем наравне со мной, — что снимает угрозу изъятия за долг. По истечении года, если брак расторгается, земля остаётся за вашей семьёй в полном объёме. Я не претендую на неё после развода. Это прописано отдельным пунктом.

Алина смотрела на него, и внутри у неё поднималось что-то горячее и мутное, чему она не сразу нашла название. Не удивление — она ждала предложения, отец предупредил её ещё неделю назад, что рано или поздно Марк или его мать додумаются до этого пункта договора. Не страх — страх она уже пережила, когда узнала про сам договор дедов. Это была ярость. Чистая, беспримесная ярость от того, с какой лёгкостью он раскладывал её жизнь по пунктам, как раскладывал бы условия поглощения проблемного актива.

— Вы это распечатали, — сказала она медленно. — Заранее. До того, как приехали.

— Да.

— Вы не сомневались, что я соглашусь.

— Я не был уверен ни в чём. Но я предпочитаю приходить на переговоры подготовленным.

— Переговоры. — Она произнесла это слово так, будто оно было грязным. — Вы называете это переговорами. Вы приехали ко мне домой, застали меня в винограднике, где я третий день без выходных пытаюсь спасти урожай, которым, кстати, буду расплачиваться с вашей же компанией, — и разложили передо мной таблицу условий брака, как будто это план по реструктуризации кредита.

— По сути, это он и есть.

— Вот именно! — Она стукнула ладонью по столу, и лист с условиями подпрыгнул. — Вот именно, Марк. Для вас это сделка. Ещё одна строчка в вашем портфеле активов. Вы даже не притворяетесь, что это может быть чем-то другим.

Что-то в его лице дрогнуло — не от обиды, поняла она, а от чего-то более сложного, чему он и сам, кажется, не знал названия.

— А чем ещё это должно быть? — тихо спросил он. — Романтикой? Мы знакомы три недели, и половину этого времени провели, ненавидя друг друга через стол банковского кабинета.

— Я не прошу романтики. Я прошу честности. Скажите прямо: вам плевать на «Вешние Лозы», плевать на моего отца, плевать на то, что это значит для меня, — вам нужен красивый жест перед вашей матерью и юристами, чтобы получить контроль над землёй без скандала. Так скажите это прямо, вместо того чтобы прикрывать это словом «переговоры».

— Если бы мне нужен был контроль без скандала, — сказал он, и голос его вдруг стал жёстче, — я бы просто подождал ещё два месяца, пока ваш банк довёл бы дело до суда, и забрал бы землю без всякого брака, без договора дедов, без необходимости выслушивать ваши крики на веранде. Это было бы куда проще, Алина. Дешевле. Быстрее. Вместо этого я привёз вам документ, который не оставляет мне ничего после развода. Ничего. Ни акра. Подумайте, зачем мне это, прежде чем обвинять меня в расчётливости.

Она замолчала. Он был прав, и от этого стало только хуже — потому что если это была не жадность, то что тогда?

— Тогда зачем? — спросила она тише.

Марк отвёл взгляд — впервые за весь разговор — и посмотрел куда-то за её плечо, на ряды виноградника, спускающиеся к морю.

— Потому что мой дед подписал этот договор не просто так, — сказал он наконец. — И потому что я не хочу быть тем Севериным, который его нарушил ради собственной выгоды. — Он снова осёкся, будто сказал больше, чем собирался, и тут же выпрямился, вернул голосу прежнюю ровность. — Но в первую очередь потому, что это выгодно нам обоим. Вы получаете землю. Я получаю решение проблемы с матерью и советом директоров, которым нужно, чтобы я выглядел человеком, способным на долгосрочные обязательства, а не только на скупку чужих долгов. Это взаимовыгодная сделка, Алина. Ничего постыдного в этом слове нет.

— Для вас — нет. — Она отвернулась, обхватила себя руками, хотя день был жаркий. — А для меня оно означает, что я снова буду зависеть от богатого мужчины, который в любой момент решит, что сделка больше не выгодна.

— Это не то же самое, что...

— Не договаривайте. — Она резко обернулась. — Вы не знаете, что было с моей матерью. Она ушла, когда мне было десять, ушла к человеку, у которого было больше денег, чем у моего отца, — и я до сих пор помню, как отец сидел на этой самой террасе и молчал неделю. Молчал, потому что не знал, как объяснить дочерям, что мама предпочла деньги семье. Я поклялась себе, что никогда — никогда — не буду зависеть от мужчины, у которого больше власти надо мной, чем у меня самой над своей жизнью. А вы предлагаете мне подписать бумагу, по которой вы в любой момент, через год, можете уйти, — и я снова останусь смотреть, как уходит человек, у которого было больше денег, чем у меня.

Марк молчал. На террасе стало тихо — только цикады звенели в винограднике, да где-то вдалеке дядя Гриша окликал работников.

— Я не собираюсь уходить через год, потому что мне надоест, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше обычного. — Я собираюсь уйти через год, потому что мы так договоримся. Это разница.

— Откуда мне знать, что вы вообще способны на что-то, кроме договорённостей? — Она сказала это резче, чем хотела, и увидела, как у него на скулах заходили желваки.

— Не способен, — ответил он с холодом, который, как ей показалось, был направлен не на неё, а куда-то внутрь себя. — Вы правы. Я разучился быть способным на что-то ещё. Шесть лет назад я открыл кому-то душу, а получил в ответ разорванную помолвку и статью в деловом издании о том, что наследник Северина недостаточно перспективен для брака. С тех пор я предпочитаю договорённости. Они, по крайней мере, честны в том, что не притворяются любовью.

Он произнёс это так быстро и так резко, что Алина поняла — он сказал больше, чем хотел, точно так же, как минуту назад проговорился про деда. Она хотела спросить, кто такая эта женщина, что случилось, но что-то в его лице — плотно сжатые губы, взгляд, снова спрятанный за холодную вежливость, — сказало ей, что дверь, приоткрывшуюся на мгновение, он уже захлопнул сам.

— Значит, мы оба знаем, чего боимся, — тихо сказала она.

— Значит, знаем. — Он снова сложил лист с условиями, но не убрал, оставил на столе, придавив краем ладони, будто боялся, что ветер унесёт его вместе со всем разговором. — Это не предложение любви, Алина. Я не буду вам врать, изображая, что оно им является. Это предложение выжить — вам сохранить землю отца, мне выполнить условие деда, не изображая при этом чувств, которых ни один из нас, кажется, больше не способен испытывать. По-моему, это честнее, чем половина браков в этом посёлке.

Она долго смотрела на него — на этого человека в безупречном костюме, посреди её обшарпанной террасы, с листом бумаги под ладонью и шрамом на костяшке, который выдавал его больше, чем любые слова. Часть её хотела прогнать его немедленно, крикнуть, что она скорее потеряет всё, чем подпишет себя, как актив, в чужую таблицу условий. Но другая часть — та, что каждое утро смотрела на отца, беспомощно сидящего в кресле у окна, та, что видела счета на кухонном столе, — знала, что у неё, вероятно, нет роскоши выбора, который она хотела бы иметь.

— Мне нужно время, — сказала она наконец, и слова дались ей тяжелее, чем она ожидала, потому что просить у него хоть что-то — даже время — казалось уступкой. — Я не подпишу ничего сегодня. Мне нужно поговорить с отцом. Мне нужно... подумать.

— Разумно. — Марк поднялся, застегнул пиджак одним движением, аккуратным, отработанным. — У вас есть неделя. После этого банк начнёт процедуру, и я больше не смогу её остановить документом о совместном владении — придётся заходить через суд, а это долго и грязно для нас обоих.

— Как удобно, что у вашего великодушия есть срок годности.

Что-то похожее на призрак улыбки тронуло его губы — не весёлой, а усталой.

— У всего есть срок годности, Алина. Даже у ненависти. — Он оставил документ на столе, придавленный старой пепельницей, которой давно никто не пользовался. — Позвоните, когда решите. В любую сторону.

Он ушёл тем же ровным, неспешным шагом, каким пришёл, сел в машину, и она смотрела, как чёрный силуэт растворяется в пыли грунтовки, пока звук мотора не стих совсем.

Алина не пошла в дом. Она спустилась обратно в виноградник, туда, где бросила секатор в междурядье, и долго стояла между шпалерами, там, где ряды сходились в одну зелёную линию, убегающую к морю. Ветер шевелил листья, гроздья тяжело покачивались на лозах, которые её дед сажал ещё до её рождения, которые пережили две смены власти, засуху девяносто восьмого и инсульт отца, — и она думала о том, что вся её гордость, всё её отвращение к сделкам с богатыми мужчинами упирается в эти ряды, в этот дом, в это единственное, что ещё связывает её с отцом таким, каким он был до болезни.

Она ненавидела то, насколько разумным было его предложение. Ненавидела то, что за холодной таблицей условий на мгновение мелькнуло что-то живое — слово «дед», голос, дрогнувший при упоминании чужого предательства, — и что это живое пугало её едва ли не больше, чем его расчётливость. С расчётливым человеком она знала, как обращаться. С человеком, который прячет за расчётливостью что-то настоящее, — не знала вовсе.

Земля под ногами пахла нагретой пылью и виноградным соком, и где-то за верхним рядом дядя Гриша окликнул её по имени, спрашивая, всё ли в порядке, но она не ответила сразу — стояла, обхватив себя руками, между вражьими и своими лозами, и понимала со всей ясностью, какая бывает только в минуты, когда деваться больше некуда: другого выхода спасти дом отца у неё, вероятно, нет.

Глава 7

Согласие

* * *

Три дня Алина носила в себе слово «да», как носят зашитую в подкладку куртки монету — вроде бы и не тяжело, а всё равно чувствуешь её при каждом шаге.

Марк сказал тогда, за столом в конторе, ровно и без нажима: «Я не тороплю. Но и время сейчас работает не на вас». Она кивнула, забрала со стола свою чашку недопитого кофе и ушла, не попрощавшись толком — только дверью хлопнула чуть сильнее, чем нужно. С тех пор он не звонил. Это молчание было почти вежливостью с его стороны, и Алина злилась на себя за то, что замечает и ценит эту вежливость.

Работа на винограднике в конце августа не оставляла много места для раздумий — сбор урожая только начинался, лозы гнулись под тяжестью гроздей, и всё хозяйство, весь маленький мир «Вешних Лоз», требовал рук, глаз, спины. Но раздумья всё равно просачивались — в те минуты, когда она распрямлялась между рядами и смотрела на море вдалеке, серо-синее в раннем свете, и думала: если она скажет «да», это море, эти лозы, этот дом с потрескавшейся террасой останутся её. А если скажет «нет» — через полгода здесь будет табличка «Северин Групп», а потом, если верить слухам про Богдана, и вовсе бетон вместо виноградника.

Отец слушал её вечером на террасе, в своём кресле, укрытый пледом, хотя вечер был тёплый — просто так спокойнее сидеть, говорил он. Алина рассказывала не всё — про поцелуй колкостей за столом переговоров умолчала, — но суть передала честно: год фиктивного брака, каждый живёт своей жизнью, земля остаётся семье.

— Ты молчишь, — сказала она наконец, не выдержав. — Скажи хоть что-нибудь. Я готова, что ты будешь против.

Пётр Вешняков долго смотрел на виноградники, будто впервые их видел — или, наоборот, видел их так много раз, что теперь смотрел сквозь них, в прошлое.

— Я не буду против, Алинка, — сказал он тихо. — Я виноват перед тобой уже тем, что довёл до такого выбора. Ты не должна была вообще оказаться в этом положении. Я взял кредит, когда думал, что справлюсь, что здоровье позволит ещё лет десять пахать. А потом слёг — и всё, что я строил всю жизнь, оказалось на твоих плечах. Ты хочешь спросить моего благословения на брак без любви — а мне впору у тебя просить прощения за то, что я его вообще сделал возможным вариантом.

— Папа…

— Дай договорю. — Он подвинулся в кресле, поморщился от слабости в правой стороне тела, но взгляд остался ясным, как всегда. — Я знал Аркадия Северина. Хорошо знал, лучше, чем кто-либо из живых сейчас. Мы дружили — по-настоящему, не на словах, — задолго до того, как стали конкурентами. И договор этот… когда я подписывал бумаги с ним тридцать лет назад, я не думал, что условие о браке когда-нибудь всплывёт всерьёз. Это было как бы... страховка нашей дружбы. Способ сказать друг другу: даже если мы разругаемся из-за бизнеса, земля не должна пострадать, если наши дети однажды решат её сохранить вместе. Я не знаю, каким стал внук Аркадия. Но если в нём осталась хоть капля того же — стоит рискнуть.

Алина слушала, чувствуя, как что-то внутри неё оседает, словно муть в вине после долгого покоя.

— А если это просто расчёт с его стороны? Если он такой же, как… — она не договорила, но отец понял.

— Как твоя мать? — Он произнёс это без горечи, просто как факт. — Может быть. А может — нет. Ты не узнаешь, пока не попробуешь. Я не говорю тебе выходить замуж по любви за незнакомца, доченька. Я говорю — сохрани дом. А там жизнь сама покажет, во что это выльется.

Она поцеловала отца в висок и ушла к себе, но заснуть смогла только под утро.

* * *

Соня влетела в её комнату на следующий день без стука, с мокрыми после душа волосами, в старой футболке брата, которого у них не было — футболка досталась от какого-то бывшего парня и с тех пор служила Соне пижамой.

— Ну? — она плюхнулась на кровать Алины, поджав ноги. — Ты решила?

— Соня, я работаю с шести утра. Дай хоть кофе допить.

— У тебя три дня было на кофе. — Соня выхватила у неё чашку и сделала глоток сама, скривилась — кофе остыл. — Алин. Серьёзно. Чего ты тянешь? Он богатый, красивый — не спорь, я видела фото в новостях, — и предлагает тебе спасти дом. Это вообще не вопрос.

— Это не сказка про принца, Соня. Это фиктивный брак с человеком, который меня презирает.

— Он тебя не презирает, — фыркнула сестра. — Презирал бы — не тратил время на переговоры, просто забрал бы землю через суд, как обычно и делают такие, как он. А он предложил тебе выход. Значит, ему тоже что-то от этого нужно, кроме земли. Может, ему просто нужен повод соскочить с материнского крючка. Не важно. Важно — что тебе это нужно позарез, а ты сидишь тут и придумываешь причины отказаться.

Алина отвернулась к окну, где виноградные ряды тянулись до самого горизонта, знакомые до последней лозы.

— Я боюсь, Сонь. Не дома лишиться боюсь — этого тоже, конечно, но... Я боюсь стать как мама. Выйти замуж не по любви, а потом обнаружить, что у меня нет своих денег, своего голоса, ничего своего — только то, что муж разрешил. Мама ведь тоже сначала думала, что контролирует ситуацию. А кончилось тем, что она сбежала, потому что чувствовала себя вещью в чужом доме.

Соня притихла — редкий момент серьёзности для неё.

— Но ты не мама, — сказала она наконец. — Ты винодел. У тебя есть дело, есть руки, есть голова. Ты не будешь сидеть и ждать, пока муж решит, что тебе можно. Ты и так всю жизнь всё сама тащишь — иногда слишком уж сама, если честно. — Она вздохнула. — Я просто хочу, чтобы у тебя было хоть что-то, кроме бесконечной работы и долгов, Алин. Хоть один шанс, что жизнь повернётся не только вкалыванием. Даже если это начнётся как сделка. Со сделок иногда начинается самое настоящее — я в сериалах видела.

Алина невольно рассмеялась, впервые за три дня.

— Твои сериалы — не самый надёжный источник жизненной мудрости.

— Зато самый честный, — парировала Соня и, помолчав, добавила уже мягче: — Соглашайся. Не ради него. Ради себя и ради папы. А там — видно будет.

* * *

Дядю Гришу она нашла в винном погребе, где он, как всегда в конце августа, проверял старые бочки — простукивал костяшками, слушал звук, что-то бормотал под нос. Запах в погребе стоял густой, прохладный: сырой камень, дуб, слабый шлейф прошлогоднего вина.

— А, Алинка. — Он выпрямился, потёр поясницу. — Пришла старика мучить вопросами или помогать?

— И то, и другое, дядя Гриша.

Он усмехнулся, вытер руки о фартук и сел на низкую скамью у стены, похлопал рядом с собой — приглашение, которое она помнила с детства, ещё с тех пор, когда пряталась здесь от материнских скандалов и слушала его истории про виноград и про то, как правильно ждать урожая.

— Слыхал я про предложение Северина, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Посёлок маленький, слухи быстрые.

— И что думаешь?

Дядя Гриша долго молчал, разглядывая бочки, будто в их темноте были написаны ответы.

— Я ведь их обоих знал, — сказал он наконец. — И твоего деда, и Аркадия Северина. Мальчишкой ещё бегал у них на посылках, потом уже управляющим стал у твоего отца. Так вот что я тебе скажу, чего, может, никто уже и не помнит толком: Пётр твой и Аркадий не соперниками начинали. Они друзьями были — настоящими, такими, каких сейчас редко встретишь. По ночам сидели вот тут, в этом самом погребе, спорили до хрипоты о винограде, делились саженцами, один у другого учился. А потом бизнес их развёл — знаешь, как это бывает: сперва работаешь плечом к плечу, потом кто-то один вырывается вперёд, и дружба начинает трещать под тяжестью зависти да амбиций. Обидно было смотреть, как эти двое, что раньше водой не разольёшь, стали через забор друг на друга волком глядеть.

— А договор про брак? Ты знал о нём?

— Догадывался, — кивнул старик. — Аркадий как-то по пьяной лавочке обмолвился, что хочет оставить внукам «дверь назад» — так и сказал. Мол, если уж мы не смогли сберечь дружбу, пусть хоть земля у наших детей шанс имеет её не потерять. Он ведь любил эту землю не меньше твоего деда, Алинка, что бы там ни говорили о нём как о дельце. Вся эта его холодность в бизнесе — она сверху была, для чужих. А внутри — тот же виноградарь, что и Пётр.

Алина подтянула колени к груди, слушая — почти детский жест, но здесь, в погребе, рядом с дядей Гришей, это казалось уместным.