Ледяной Скипетр

Она выскользнула через чулан на улицу. За спиной, в избе, раздался глухой удар — будто что-то тяжёлое вломилось в дверь. Не ломая, а растворяя её. Дерево зашипело, как будто его облили кипятком.

Елена побежала, не оглядываясь. Снег бил в лицо. Сердце колотилось.

По дороге ей показалось, что в лесу мелькнула тень — высокая, без лица, в чёрном плаще. Но когда она обернулась, там был только ветер.

— Не смотри! — прошипел домовой из рюкзака. — Если увидишь его лицо, он найдёт тебя везде!

Елена ускорилась.

Там, у причала, стояла старая лодка — та самая, на которой бабушка возила её за грибами по затонам. На дне лодки лежал билет на поезд. Не новый. Потрёпанный, будто его держали в кармане много лет.

Москва. Отправление — сегодня в 6 утра.

Елена не помнила, чтобы покупала его.

— Это бабушка, — сказал домовой. — Она знала, что этот день настанет. Готовилась.

Елена села в лодку. Весла сами легли ей в руки. И в тот момент, когда первый луч рассвета коснулся воды, Северная Двина вновь заговорила — тихо, печально, но ясно:

«Помни, дочь: лёд хранит память. А ты — память льда».

Лодка отчалила. За спиной изба исчезла в белой пелене, будто её и не было. А впереди, сквозь метель, уже маячили огни станции.

Москва ждала.

Но Елена не знала ещё, что ждёт её не трон — а испытание. Не корона — а выбор. И не спасение страны… а её собственное пробуждение.

А в рюкзаке, среди свитков и фотографий, тихо зашуршал невидимый домовой: — Первый следопыт уже на станции. Он не человек. Он — тень огня.

Елена сжала весло крепче.

Путь только начинался.

Глава 2. Поезд «Северный Ветер»

Елена ступила на берег у станции «Северный Утёс» под утро, когда метель начала стихать, а небо — розоветь у горизонта. Лодка, на которой она отчалила от бабушкиной избы, исчезла в тумане, будто её и не было. На причале никого не было — только старый фонарь, мерцающий тусклым светом, и дорожка, усыпанная солью («От злых духов», — прошептал домовой).

Она шла по деревянным мосткам, сжимая рюкзак. Внутри тихо шуршало — домовой нервничал.

— Ты в порядке? — спросила она, не глядя вниз.

— Станция жива, — ответил он. — Но больна. Слишком много уходящих… и слишком мало возвращающихся.

Здание вокзала было старым, с резными наличниками и часами над входом — стрелки застыли на 3:17. «Время Замерзания», — мелькнуло в голове. Она вспомнила, как бабушка рассказывала: «В ту ночь часы остановились не от поломки, а от страха».

Внутри пахло углём, махоркой и мятой. У турникета — проводник в поношенной шинели. Лицо — обветренное, без эмоций. Он молча проверил билет, кивнул и указал на перрон. Когда Елена проходила мимо, она заметила: на его шее — маленький медальон с руной защиты. Старинный. Домашней работы.

«Значит, и он знает», — подумала она.

По пути к вагону Елена заметила пассажиров.

У скамейки — старушка с корзиной, в которой лежали не грибы, а берёзовые веники с красными лентами. Она что-то шептала — не молитву, а заговор. Елена уловила слова: «Вода-водица, сестра-царица, очисти путь, укрой от беды».

Рядом — солдат в мундире морозника. Его доспехи мерцали инеем даже в тепле. Лицо — молодое, но глаза — старые. Он смотрел в пол, но Елена почувствовала: он знает. Не её, но то, что с ней. На его груди — знак Снежного Полка — элитного подразделения, которое охраняет границы между мирами.

Когда их взгляды встретились, солдат едва заметно кивнул. Не как приветствие. Как предупреждение.

А в дальнем углу — высокий человек в чёрном плаще без лица. Он стоял неподвижно, как статуя. Где должно быть лицо — тень, в которой мерцали два угольных глаза. Когда Елена прошла мимо, он не двинулся. Но в воздухе запахло жжёной корой и пеплом.

— Не смотри, — прошипел домовой. — Это Следопыт. Он уже отметил тебя.

Елена ускорила шаг, стараясь не оборачиваться. Сердце колотилось.

Елена вошла в вагон, когда небо окончательно решило светать. Серый рассвет цеплялся за края облаков, как старая ткань, готовая вот-вот порваться. Проводник молча кивнул и указал на номер купе.

Вагон был старым — ещё дореволюционной постройки. Стены обшиты деревом, на котором вырезаны руны защиты. Пол скрипел. В коридоре висели старинные лампы — не электрические, а масляные, но внутри них горел не огонь, а ледяной свет.

Её купе оказалось пустым. На столике — потрёпанная книга без обложки, чашка с остатками чая и… ничего больше. Елена выдохнула. Может, всё это — сон? Может, она до сих пор стоит на мосту, и бабушка жива, и река поёт?

Но перстень на пальце был холоден. А кристалл в рюкзаке — тяжёл.

Поезд тронулся. Колёса застучали по рельсам, сначала робко, потом увереннее. За окном поплыли снежные поля, редкие сосны, изредка — дымок из трубы одинокой избы.

Елена закрыла глаза, пытаясь успокоиться.

Сразу вспомнилось: ей шесть лет. Лето. Бабушка сажает её на завалинку перед избой, даёт в руки кружку парного молока и говорит: — Сегодня ты научишься слушать.

Елена хихикает: — Я и так слышу!

— Не ушами, дурёвка, — отвечает бабушка, но в глазах — ласка. — Грудью. Сердцем. Душой.

Она учит её различать голоса природы. Ветер в берёзах — это смех, потому что берёза — девичье дерево, лёгкое и игривое. А в соснах — плач, потому что сосна помнит войны, помнит, как под её ветвями хоронили солдат.

— А если услышишь шёпот в тишине, — говорит бабушка, глядя на лес, — это земля говорит с тобой. Не бойся. Ответь ей мысленно: «Спасибо, что помнишь».

Потом бабушка ведёт её к реке. Босиком по росе. Вода холодная, но не ледяная.

— Смотри, — говорит она, указывая на водоворот у берега. — Это Навь зовёт. Но не для того, чтобы утащить. А чтобы спросить: «Ты помнишь?».

Елена кивает, хотя не понимает.

Бабушка кладёт ей на ладонь горсть соли и веточку рябины: — Если почувствуешь, что река тянет слишком сильно — брось это. Она отпустит. Русалки уважают тех, кто знает меру.

— Почему они не злые? — спрашивает Елена.

— Потому что они — как мы. Просто живут в другом мире. А злыми делает не мир, а боль.

Этот урок запомнился на всю жизнь. Не как сказка. Как истина.

Когда она открыла глаза, в купе кто-то был.

Мужчина сидел напротив, у окна. Средних лет, в тёмном пальто, с аккуратной бородкой и очками в тонкой оправе. На коленях — кожаный портфель. Он читал газету, не глядя на неё.

— Доброе утро, — сказал он, не отрываясь от страницы. Голос — мягкий, почти учительский, но с едва уловимой хрипотцой.

— Здравствуйте, — ответила Елена, инстинктивно прижимая рюкзак ближе.

Он кивнул, сложил газету и положил её на стол. На первой полосе — заголовок: «Императрица призывает к порядку. Новые законы против „огненных культов“».

Потом он достал из портфеля что-то плоское, завёрнутое в ткань, и аккуратно развернул.

Берестяная дощечка.

На ней — руны. Те самые, что она видела на льду у моста. Только теперь они были выжжены, будто огнём, хотя края бересты не обуглились.

— Вам это, наверное, знакомо, — сказал мужчина, кладя дощечку на стол между ними. — Ваш род всегда умел читать язык земли.

Елена не шевельнулась.

— Я не знаю, что это, — сказала она, стараясь держать голос ровным.

— Конечно, знаете, — улыбнулся он. — Просто боитесь.

Он наклонился чуть вперёд. В его глазах не было злобы — только усталость. И что-то ещё. Разочарование.

— Меня зовут Аркадий, — сказал он. — Я учёный. Изучал магические артефакты до того, как Империя запретила это слово. Теперь я… наблюдатель.

— Наблюдаете за кем?

— За теми, кто может изменить баланс. Как вы.

В этот момент в рюкзаке что-то зашевелилось. Домовой прошипел прямо в ухо: — Не трогай дощечку. Это приманка. Он не человек.

Елена сглотнула: — Кто вы?

— Друг, — ответил он. — Или мог бы им быть. Москва полна врагов. Но не все они носят мундиры. Некоторые… носят лица.

Он встал, поправил пальто и направился к двери. Но перед уходом обернулся:

— Подумайте, Елена Ветрова. Руны говорят: «Путь льда — путь смерти». А огонь… огонь даёт жизнь. Хан не враг. Он — тот, кто хочет спасти юг от вашего холода.

Дверь купе закрылась за ним с тихим щелчком.

Елена смотрела на дощечку. Руны мерцали, будто дышали. Она протянула руку — и в последний момент отдернула.

— Почему он оставил это? — спросила она у домового.

— Чтобы проверить, на чьей ты стороне. Или… чтобы разбудить в тебе страх. Страх делает магию слабой. А слабую магию — легко выжечь.

— Он из тех, кто за огонь?

— Он — один из Следопытов. Глаза Хана. Они не убивают. Они… отмечают.

Елена взяла дощечку двумя пальцами, как ядовитое насекомое, и бросила в мусорное ведро под столом.

— Что теперь?

— Жди. И не спи.

Но едва она это сказала, дощечка в ведре вспыхнула синим пламенем. Не жарким. Холодным. Елена отшатнулась. Огонь не распространялся — он просто пожирал бересту, превращая её в пепел. А пепел… складывался в слова на дне ведра:

«Мы уже идём».

День тянулся медленно. Поезд останавливался на станциях с названиями, которые Елена никогда не слышала:

Усть-Пустынь — тамна перроне стояла одинокая женщина с пустыми глазами, державшая в руках узелок. Когда поезд тронулся, она побежала за ним, но не догнала. Простоостановилась и заплакала.

Ледяной Мост — мостчерез замёрзшую реку, но подо льдом что-то шевелилось. Елена видела тени — длинные, с волосами, похожими на водоросли. Русалки.

Сонный Овраг — тамвсе пассажиры, вышедшие из поезда, двигались медленно, будто во сне. Один мужчина стоял у края платформы и смотрел в пустоту. Елена окликнула его, но он не ответил.

На каждой станции — те же серые лица, те же молчаливые проводники. Никто не смотрел в окна. Никто не махал вслед.

К вечеру Елена начала чувствовать усталость. Глаза слипались. Домовой молчал — он, видимо, тоже отдыхал.

Она прилегла на полку, укрывшись пальто.

Снилось, что она снова на мосту. Но теперь река не молчала — она кричала. Лёд трескался, и из трещин выползали тени с глазами из угля. Они тянулись к ней, шепча: «Ты опоздала. Москва горит».

Потом сон сменился.

Она стояла в степи. Солнце палило. Земля — потрескавшаяся, сухая, мёртвая. Перед ней — девушка в простом платье, с косой, перевитой красной нитью. Лицо — смуглое, худое, но красивое. В руках — горящая ветка, но пламя было синим, как лёд.

— Ты чувствуешь? — спросила девушка. Голос — не злой, но уставший. — Как земля сохнет? Как реки молчат? Это ваш лёд высасывает нас.

— Я не виновата, — ответила Елена.

— Но ты — последняя, кто может остановить это. Выбери: или лёд, или жизнь.

Степная девушка подошла ближе. Елена увидела её глаза — в них не было ненависти. Только боль.

— Мы не враги, — прошептала она. — Мы — жертвы одного Скипетра. Хан говорит: «Если лёд не уйдёт — юг умрёт». А твоя Императрица говорит: «Если огонь придёт — север сгорит».

Она протянула Елене ветку: — Возьми. Пусть это будет мост.

Елена протянула руку — и в этот момент проснулась.

Она проснулась от холода.

Не от зимнего холода — от того, что исходит изнутри. Её дыхание замерзало в воздухе, как в ту ночь у реки.

За дверью купе — шаги.

Медленные. Уверенные.

Она села, сердце колотилось. Домовой не шевелился.

Шаги остановились у двери.

Ручка двери медленно опустилась.

Елена не кричала. Не пряталась. Просто смотрела на дверь, сжимая перстень.

И в тот момент, когда дверь начала открываться, весь её ужас вырвался наружу — не криком, а холодом.

Лёд взорвался от неё, как волна. Он покрыл дверь, ручку, щель под полом — всё, до последнего миллиметра. Послышался шипящий звук, будто что-то горячее коснулось льда.

За дверью — тишина.

Потом — шаги, удаляющиеся по коридору.

Елена подползла к двери и приложила ухо. Ничего. Только стук колёс.

Она посмотрела на лёд. На его поверхности, будто выжженный изнутри, проступил глаз. Не человеческий. Угольно-чёрный, без зрачка.

— Это он, — прошептал домовой, наконец проснувшись. — Огненный Следопыт. Он не убивает. Он… отмечает.

— Зачем?

— Чтобы Хан знал: ты на пути.

Елена отошла от двери. Лёд начал таять, но глаз остался — теперь уже на полу, в луже воды.

Она вытерла его подошвой сапога, но на ладони осталась метка — угольный отпечаток в форме глаза.

— Что это?

— Он метит тех, кого коснётся страх. Теперь Хан знает твой путь.

— Как снять это?

— Никак. Только время. Или… жар сильнее страха.

Елена спрятала руку в рукав.

Ночь прошла в напряжённом молчании. Елена не спала. Домовой тоже.

Под утро она почувствовала жжение на ладони. Посмотрела — на коже, прямо под перстнем, угольный отпечаток пульсировал.

За окном небо начало светлеть. Метель стихла. Поезд шёл теперь ровно, почти торжественно, будто знал: приближается важное место. На указателе у путей — табличка: «До Вологды — 20 вёрст».

— Там будь особенно осторожна, — сказал домовой. — Вологда — город на краю памяти. Там время… застревает.

— Почему?

— Потому что однажды река там перестала течь. А с ней — и люди. Они до сих пор ходят по улицам, но не видят друг друга. Не слышат. Просто… существуют.

— Это из-за Скипетра?

— Нет. Из-за того, что кто-то попытался украсть его. Лёд не простил.

Елена посмотрела на своё отражение в окне. Глаза — уставшие. Лицо — бледное. Но в них — что-то новое. Не страх. Решимость.

Она встала, поправила рюкзак и взяла с полки ветку ольхи, которую дал леший.

— Я не хочу спать, — прошептала она. — Боюсь, что во сне он найдёт меня.

— Тогда не спи, — сказал домовой. — Но если уснёшь — знай: я не отойду. Даже если весь мир станет огнём, я останусь в твоём очаге.

Елена легла на полку, укрывшись пальто. За окном мелькали сосны, как тени прошлого. Где-то вдалеке, за поворотом, уже маячили огни станции.

И, засыпая, она в последний раз прошептала:

— Не дай мне забыть… кто я.

— Ты — Ветрова, — ответил домовой. — А Ветровы не забывают. Они помнят даже то, что молчит.

Глава 3. Домовой в рюкзаке

Утро в вагоне «Северного Ветра» наступило не с рассвета, а с глухого, мерзлого стука колёс по стыкам рельсов. Стук был ритмичным, убаюкивающим, но на этот раз он не нёс покоя. Он отдавался в висках Елены навязчивым эхом, будто отмеряя последние секунды её старой жизни. Она проснулась от холода — не того, что проникал сквозь щели в раме, а внутреннего, исходившего из самой глубины ладони.

Она приподнялась на локте и посмотрела на руку. Угольный отпечаток в форме глаза всё ещё проступал под кожей, будто выжженный не огнём, а самой тенью. Он не болел. Он наблюдал.

— Он знает, что ты проснулась, — прошипел знакомый шепоток из глубины рюкзака, лежавшего на соседнем сиденье.

Елена вздрогнула. На миг, один прекрасный, обманчивый миг, ей показалось, что она снова в своей комнате в университетском общежитии в Архангельске: за тонкой стеной храпит соседка Катя, на полке аккуратно стоят учебники по древнерусской литературе, а за окном моросит холодный дождь. Скоро звонок будильника, лекция, обычная, скучная, прекрасная жизнь.

Но перстень на пальце был ледяным, будто впитывающий тепло из её тела. А кристалл в рюкзаке — тяжёлым, как невысказанное обещание. Реальность обрушилась обратно.

Она села. Купе было пустым. Ни следов загадочного «Аркадия», ни берестяной дощечки с огненными рунами. Только её вещи, аккуратно сложенные на нижней полке — будто невидимая служанка привела всё в порядок, пока она спала. Даже ветка ольхи, подаренная лешим, лежала ровно, как стрелка магического компаса, неумолимо указывающая на юг, на Москву.

За окном, в сером свете наступающего утра, плыли бесконечные снежные поля, изредка прерываемые островками хмурых, инеем покрытых сосен. Поезд шёл медленно, почти нехотя, словно сам тяготился своим грузом и целью. Воздух в вагоне был густым и спёртым, пах углём, старой шерстью и чем-то сладковато-приторным — возможно, чай с малиновым вареньем, заваренный в соседнем купе. Откуда-то издалека, сквозь стук колёс, доносилась меланхоличная мелодия гармони — грустная, почти похоронная, знакомая ей с детства. «По диким степям Забайкалья» … Песня о потере, о дороге в никуда.

— Куда делась дощечка? — спросила она, глядя в пустой угол, где накануне лежал опасный артефакт.

— Сгорела, — ответил домовой, его голос был похож на потрескивание угольков в печи. — Когда ты вызвала лёд, он коснулся её. Огонь и лёд не терпят друг друга. Та вещь была из мира Хана, соткана из южного зноя и ненависти. Здесь, в сердце севера, она не выжила.

Елена кивнула. Она не сожалела. Но в груди, под ледяной тяжестью кристалла, копошилось странное, неприятное чувство — не страх, а сомнение. Слова «Аркадия» не выходили из головы, врезались в память, как те самые руны: «Путь льда — путь смерти. А огонь даёт жизнь».

Глупость, конечно. Ей с детства твердили обратное. Огонь жжёт, уничтожает, пожирает. Лёд хранит, защищает, консервирует. Бабушка учила именно так. Но… а если она ошибалась? Если за сто лет что-то перекосилось? Она видела Вологду лишь в предчувствии, но даже этого было достаточно.

— Ты думаешь о нём, — констатировал домовой, будто читая её беспокойные мысли.

— Я думаю… а вдруг лёд — не спасение? Вдруг он и вправду душит? — она посмотрела на свою бледную, почти прозрачную в утреннем свете руку. — Как те люди в Вологде… они ведь застыли, как статуи. Это же не жизнь. Это… ожидание.

— Ожидание чего? — спросил дух очага, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность.

— Не знаю. Конца. Или пробуждения. Но разве имеет значение, если ты не можешь пошевелиться?

Домовой замолчал надолго. Так долго, что Елена уже подумала, не уснул ли он. Потом, тихо, едва слышно, как шорох мыши в бабушкиных сенях, он сказал:

— Ты — Ветрова. А Ветровы всегда задавали этот вопрос. Поэтому вас, в конечном счёте, и боялись при дворе. Не за силу. За сомнения.

Елена налила себе воды из походной фляжки. Вода была тёплой, отстоявшейся, но на губах почему-то оставила странный, металлический привкус инея.

— Расскажи мне о нашем роде. По-настоящему. Не сказки для ребёнка. Правду. Я должна знать, что несу в себе.

— Сто семь лет, — начал домовой, и его голос приобрёл новые, незнакомые обертона — торжественные и печальные, будто шелест страниц древнего свитка. — Сто семь лет с тех пор, как лёд впервые коснулся Петрограда. С тех пор, как Анна Ветрова сказала: «Я приму тебя».

— А кто была Анна? — спросила Елена, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Кто после неё? Я хочу знать всех. Я хочу их видеть.

— Тогда слушай внимательно, — сказал домовой. — Это не просто имена в родовой книге. Это — цепь. Каждое звено — судьба. И ты — последнее. Пока.

Он сделал паузу, будто собираясь с силами, с памятью. Потом заговорил, и его голос стал похож на мерное потрескивание смолистого полена в печи, на которое так любила смотреть бабушка.

— Анна Ветрова. Твоя прапрабабка. Родилась в 1892-м в деревне на Онеге. Но судьба забросила её в Петроград, где она училась на медсестру. В её жилах текла кровь древнего рода — не царей и не князей, а тех, кто умел слушать землю, понимать шёпот трав и голос рек. Когда началось Замерзание, она не бежала. Она пошла к эпицентру. Не за властью, не за славой. А чтобы остановить боль. Она увидела не силу, а отчаяние, заключённое во льду. И сказала: «Я приму тебя. Не как оружие. Как бремя». Лёд остановился, признав в ней родную душу. Но связь со Скипетром, с самой богиней Мореной, сожгла её изнутри. Она умерла в 1927-м, в тридцать пять лет. Официально — от чахотки. На самом деле — от холода, проросшего в самое сердце. Но перед смертью… она успела родить дочь. Марию.

— Значит, Мария — её родная дочь? Та самая, с фотографии? — Елена потянулась к рюкзаку, к потрёпанному картону.

— Да. И в Марии с рождения была не просто способность к магии, а память льда. Она не училась заклинаниям по книгам. Она помнила их. Помнила холод Анны, её боль, её жертву. Она выросла при дворе, среди блеска инея и ледяной роскоши. Училась управлять стихией, читать руны на летящем снегу, слышать голоса спящих подо льдом рек. Её готовили стать следующей Императрицей. Но в 1943-м, в разгар Великой Отечественной Войны, которую здесь, в нашей реальности, называют Войной за Баланс, она всё поняла.

— Что она поняла? — прошептала Елена.

— Что Скипетр не спасает Россию. Что он душит её, консервируя боль, а не исцеляя её. Что Империя, построенная на льду, — это красивая, но бездушная гробница. И она сбежала. Бросила всё и ушла в Сибирь, чтобы найти легендарный «Исток» — место, где лёд родился, где можно было поговорить с самой его сутью. Но духи тайги, хранители тех мест, не пустили её дальше Байкала. Они почуяли в ней не искательницу, а беглянку, идущую от одной проблемы, а не к решению. Говорят, её призрак до сих пор бродит по берегу великого озера, зовя мать. Её голос — это ветер над водой, её слёзы — утренний туман. У неё была дочь. Евдокия. Родилась в 1945-м, в том самом доме в Архангельске, где Мария скрывалась под видом простой знахарки, лечащей травами и заговорами.

— Бабушка… — выдохнула Елена. — Бабушка — дочь Марии?

— Да. Евдокия Ветрова. Твоя бабушка. Она унаследовала всю родовую память, всю силу, но наотрез отказалась от пути Хранительницы и жизни при дворе. Она сказала старейшинам рода: «Пусть магия вернётся в народ, в землю, в избы. Пусть она будет в сказках, которые рассказывает мать ребёнку, в травах, что лечат лихорадку, а не сидит, заточённая в золотых палатах». За этот «бунт» её официально лишили имени в родовых списках Ветровых. Её назвали отступницей. Но духи… духи не забыли. Они видели её чистоту. И они дали ей меня. Последнего домового из рода Ветровых. И сказали: «Охраняй последнюю кровинку этого рода. Пока она жива — есть надежда, что однажды лёд и огонь найдут общий язык».

Елена опустила глаза. В горле встал ком. За окном мелькали сосны, каждая — как безмолвный страж. Каждая — как памятник ушедшим предкам, их выбору, их боли.

— Почему она не сказала мне? — голос Елены дрогнул. — Почему всю жизнь твердила только сказки? Я могла бы быть готовой!

— Потому что знание, полученное без выбора, — яд, дитя, — голос домового стал мягким, почти отцовским. — Она хотела, чтобы ты выбрала сама. Не из страха перед долгом. Не из слепого повиновения. А потому что твоё сердце, твоя душа скажут тебе: «Да, это мой путь». Она растила тебя человеком, а не орудием. Ибо орудие не может изменить систему. Только человек.

Елена замолчала, переваривая услышанное. Она вспомнила степную девушку из своего сна — Айгуль. Её глаза были не злыми, а уставшими. Полными той же безнадёжности, что, наверное, была в глазах Императрицы Ксении. Две женщины, две силы, стоящие по разные стороны невидимой баррикады, и обе — заложницы системы, обе — одинаково одинокие.

Поезд начал замедляться, скрип тормозов пронзил воздух. За окном проплыла покосившаяся табличка: «Станция Усть-Пустынь». Название звучало как проклятие, выдохнутое самой тундрой. Перрон был пуст. Ни души. Только одинокий, громадный ворон сидел на фонарном столбе, не мигая, смотрящий прямо на её окно. Его чёрное оперение сливалось с серым небом, только глаза горели двумя угольками.

— Он за мной? — спросила Елена, невольно отодвигаясь от окна.

— Он за всеми, кто носит в себе лёд, — ответил домовой. — Ворон — вестник. Он не враг и не друг. Он — свидетель. Но не бойся. Пока ты сама не позовёшь его — он не тронет.