Осколок

Я встал, подошёл к окну и посмотрел на двор. Луна освещала веранду, старые качели, на которых мы с Софией качались прошлым летом, клумбу, где мама выращивала лаванду. Всё это было таким знакомым, таким родным, что хотелось просто остаться здесь, притвориться, что ничего не случилось, что папа скоро вернётся, постучит в дверь, улыбнётся и скажет: «Ну что, ребята, кто хочет чаю с булочками?»

Но я знал, что этого не будет. Папа не вернётся. Мама не выйдет на веранду с корзинкой трав. И наш дом больше не сможет нас защитить.

Тогда я тихо спустился вниз. Джон сидел в гостиной, склонившись над какими‑то бумагами. Когда он услышал мои шаги, поднял голову.

— Не спится? — спокойно спросил он.

Я покачал головой.

— Хотел попрощаться с домом, — тихо сказал я.

Джон встал, подошёл ко мне и положил руку мне на плечо. Его ладонь была тёплой и тяжёлой, как будто в ней была вся его уверенность, и он хотел поделиться ею со мной.

— Это тяжело, — сказал он. — Прощаться с тем, что любишь. Но иногда это единственный способ двигаться вперёд.

— А если я не справлюсь? — вдруг вырвалось у меня.

— Справишься, — без колебаний ответил он. — Потому что ты не один. И потому что ты уже делаешь самое трудное — берёшь ответственность за сестру. А это больше, чем умеют многие взрослые.

Я кивнул, чувствуя, как в груди становится чуть легче.

— Расскажи мне про Орден, — попросил я. — Про то, как всё устроено.

Джон чуть улыбнулся, будто был рад, что я спросил.

— Орден существует уже сотни лет. Его основали люди, которые поняли, что зло не миф и не сказка. Оно реально. Оно приходит ночью, когда все спят, и забирает тех, кто не может себя защитить. И тогда несколько смелых людей решили: если никто не встанет на защиту, это сделаем мы. С тех пор Орден растёт, меняется, приспосабливается, но его цель остаётся прежней: оберегать мир людей от того, что прячется во тьме.

— И все в Ордене такие, как папа? — спросил я.

— Почти все, — кивнул Джон. — Кто‑то приходит, потому что потерял кого‑то. Кто‑то — потому что сам едва выжил. А кто‑то просто чувствует, что должен это делать. Но всех их объединяет одно: они готовы рисковать собой ради других.

Я подумал о папе, о том, как он уходил по ночам, как возвращался уставшим, но никогда не жаловался. Теперь я понимал, что он делал это не просто так. Он спасал людей. И, возможно, именно поэтому его убили — потому что он был опасен для тех, кто хотел оставаться в тени.

— А что будет с нами, если мы присоединимся к Ордену? — спросил я.

— Вы станете частью большой семьи, — ответил Джон. — Вас будут учить, защищать, направлять. Но и от вас будут ждать ответственности. Вы должны будете учиться, тренироваться, быть внимательными. И однажды, когда будете готовы, вы тоже сможете выходить на задания. Защищать тех, кто не знает, как защититься.

— Как папа, — тихо повторил я.

— Как папа, — подтвердил Джон.

Мы ещё немного поговорили. Он рассказал про разные убежища, про то, как устроены тренировки, про учителей, которые сами прошли через многое и теперь хотят передать свой опыт. Он говорил спокойно, без пафоса, просто и честно, и от этого его слова звучали ещё убедительнее.

Когда я вернулся в комнату, София уже крепко спала. Я сел на край кровати, посмотрел на неё, на её спокойное лицо, на медвежонка, которого она прижимала к себе, и понял, что делаю правильный выбор. Я должен был защитить её. И если для этого нужно было научиться сражаться с тьмой, значит, я этому научусь.

Глава II Папины часы

Вечер приближался с неизбежной скоростью, будто небо нарочно темнело быстрее обычного, стирая очертания крыш и затягивая улицы густой синевой. Сумерки ложились на город тяжёлым покрывалом, и даже свет фонарей казался неспособным разогнать эту плотную, вязкую темноту. В воздухе пахло дождём, который так и не пролился, — только эта влажная, колючая сырость, от которой стынут пальцы и хочется плотнее закутаться в плед.

С трудом, но мне удалось успокоить малышку Софи — я гладил её по спине, шептал, что всё будет хорошо, и сам пытался поверить в эти слова. Мы поели еду, которую принёс Джон: простые бутерброды с сыром, но в тот момент они казались почти роскошью. Пока Софи жевала, я думал над его словами, прокручивая их снова и снова, как заезженную пластинку. Он правда хочет нам помочь? Или за этим спокойствием прячется что‑то ещё? Ведь если двоих детей заберёт служба опеки, я могу навсегда потерять сестру — единственную, что у меня осталась.

Я ненавидел свою безысходность и свою слабость. Ненавидел то, как мелко дрожали пальцы, когда я пытался сложить одеяло ровно, как будто порядок в мелочах мог хоть что‑то исправить. Неужели отец был прав насчёт мамы, и теперь он тоже мёртв? Эта мысль царапала изнутри, острая и безжалостная, как осколок стекла.

Я часто видел Джона на собраниях у отца — он всегда держался чуть в стороне, скрестив руки и чуть наклонив голову, будто взвешивал каждое слово. Но стоит ли ему доверять, я не знал. В груди шевелился холодный червячок сомнения: а вдруг он такой же, как те, из‑за которых отец пропадал ночами? Чёртовы собрания. О чём отец только думал? Если бы не его глупые погони, он был бы жив.

Приводя в порядок дом, я чувствовал себя призраком, скользящим по комнатам, где каждая вещь шептала о прошлом. На полке стояла мамина любимая чашка с отбитой ручкой — она никогда не позволяла её выбросить, говорила, что в сколах прячется история. На подоконнике лежал старый блокнот, где отец записывал маршруты своих ночных вылазок, а рядом — засохший цветок лаванды, который Софи сорвала прошлым летом и торжественно вручила маме. Представить себе не мог, что счастливые воспоминания будут причинять столько боли. Мир казался пустым и потерявшим свой смысл.

Вечером я включил мультфильмы — старые, те, что мы с Софи смотрели ещё с мамой. Яркие цвета и беззаботные голоса героев казались сейчас чем‑то из другой жизни, почти нереальными. Мы сидели на первом этаже, Софи уже заснула рядом со мной на диване под маминым пледом — шерстяным, колючим, с выцветшими узорами, которые она обожала разглядывать перед сном. Это всегда её успокаивало. Мне было её так жаль, что разрывалось сердце: она не должна была проходить через всё это, не должна была учиться вздрагивать от каждого резкого звука. Знать, что такое потеря.

Диван, на котором мы сидели, был старым, с продавленными подушками, и от него пахло домом — смесью пыли, лаванды и маминых духов, которые она брызгала на обивку, чтобы запах держался дольше. На стене висели часы с кукушкой — они давно не ходили, но мы всё равно их не снимали: мама говорила, что тишина тоже может быть уютной, если знаешь, что она добрая. Сейчас эта тишина стала другой — тяжёлой, насторожённой, будто дом прислушивался к каждому нашему вздоху.

Казалось, что эта тишина и неизбежность, густые, словно камень, топили всё вокруг. Мне вспомнилась улыбка мамы и как я однажды её обидел. Мы поругались из‑за какой‑то ерунды — я не хотел есть кашу, кричал, что ненавижу овсянку, и хлопнул дверью, уходя в свою комнату. Мама тогда не стала меня догонять, просто тихо вздохнула и сказала: «Когда будешь готов извиниться, я буду здесь». А я так и не успел. Не успел сказать, что люблю её, что каша не такая уж и плохая, что я просто устал и хотел, чтобы меня поняли. Теперь эти глупые обиды казались мне тяжелее любого горя.

От всех этих мыслей и эмоций меня начало клонить в сон. Глаза тяжелели, а в голове всё крутились обрывки фраз, воспоминаний, слов. Стук в дверь пронзил тишину дома, как удар молнии, и отвлёк меня от полудрёмы. «Наверное, это Джон… Но ведь у него есть ключ», — подумал я, и в груди ёкнуло: а вдруг это не он?

Он казался мне непокалебимым. Частью отцовского мира.

Я тихонько поднялся с дивана, стараясь не потревожить Софи, и подошёл к двери. В коридоре пахло пылью и старым деревом — запах, который раньше казался уютным, теперь казался тяжёлым, давящим, будто стены сами стали чужими. На полу лежала половица, которая всегда скрипела на третьем шаге от лестницы, — я нарочно старался на неё не наступать, чтобы не разбудить Софи, но сейчас этот скрип казался мне единственным звуком, который мог меня выдать.

— Дядя Джон, это ты? — мой голос прозвучал тоньше, чем хотелось бы, почти по‑детски.

Из тишины послышался голос, ровный и чужой:

— Полиция. Открой, пожалуйста, дверь. Ты один?

«Полиция?» — охнул я, и сердце забилось где‑то в горле. Может быть, они нашли папу? В голове вспыхнула нелепая надежда, тут же погасшая от ледяного предчувствия. Я посмотрел в глазок: там правда стоял молодой полицейский, в форме, с чуть наклонённой головой, будто прислушивался к чему‑то за дверью. Его лицо было спокойным, он ждал.

— Родителей нет дома. Придите позже. Скоро придёт мой дядя.

— Хорошо, малыш, — сказал мужчина, и в его голосе прозвучало отчётливо и спокойно. Он был высоким и казался в эту минуту каким‑то супергероем, пришедшим нас спасти. Затем, судя по звукам, он отдалился от двери.

На меня нахлынули вопросы и мысли — я был в панике, и эта паника пульсировала в висках. Может, он пришёл, чтобы сказать нам что‑то об отце? Или хотя бы пролить свет на всю эту ситуацию…

Я нащупал в кармане папины часы — тяжёлые, с поцарапанным стеклом и потёртым ремешком. Металл был холодным, почти ледяным, и это ощущение на секунду вернуло меня в реальность. Другая рука сама дрогнула на дверной ручке.

— Стойте! Может, подождёте внутри? — выкрикнул я, сам не понимая, зачем это делаю.

На улице смеркалось. Холодный ветер колыхал деревья, и их ветви царапали крышу, словно кто‑то скребся снаружи. В окне мелькнули отсветы фар — машина полиции стояла у обочины, тускло мигая жёлтым, будто подмигивала мне, обещая защиту. Отрезвляющий признак нашей новой реальности.

Полицейский развернулся и, поглядев на меня, пошёл в мою сторону, чеканя шаг. С каждым его шагом, казалось, воздух становился тяжелее, а тишина — гуще. Звук его шагов отдавался в моём сердце, как удары молотка.

Он вошёл в дом, и вместе с ним внутрь проник запах улицы — сырости, мокрого асфальта и чего‑то ещё, едва уловимого, но неприятного, как запах озона перед грозой. Он оглядел гостиную, где спала Софи, и нашу маленькую кухню, будто сканировал пространство, запоминая каждую деталь. На полке над раковиной стояли мамины баночки с травами, на столе — недопитый стакан с водой, в котором плавал одинокий листик мяты. Всё это вдруг показалось мне слишком хрупким, слишком незащищённым.

— Вы тут одни? — участливо спросил он, но в этом участии не было тепла — оно было холодным, как лёд.

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но мой дядя скоро придёт, — быстро добавил я, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Может, вы хотите кофе или что‑то ещё? — спросил я, взглянув на него. Его лицо показалось мне неестественно бледным, почти восковым. Светлые глаза блестели неестественным светом, будто отражали не лампу, а что‑то изнутри.

— Хммм… — протянул он, и этот звук скользнул по коже, как лезвие.

Не знаю почему, но инстинктивно мне стало страшно — не просто тревожно, а по‑настоящему, до тошноты. Он прошёл к лестнице наверх, минуя меня, словно я — пустое место, тень, не стоящая внимания.

Я торопливо последовал за ним, чувствуя, как липкий страх ползёт по спине.

Поднявшись наверх, он остановился и посмотрел на фотографии на лестничной стене. На одной из них мама смеялась, прижимая к себе нас с Софи; на другой отец стоял, положив руку мне на плечо, серьёзный, но с едва заметной улыбкой. Полицейский долго смотрел на них, чуть склонив голову, будто пытался прочесть в этих лицах какой‑то скрытый смысл. Затем, молча, он продолжил свой путь. У него были широкие плечи, он был довольно высоким, и от него пахло парфюмом — резким, пряным, который не мог перебить тот странный, металлический запах, витавший вокруг него.

Он обошёл весь дом и, обернувшись ко мне, переспросил, чуть прищурившись:

— Так значит, вы правда остались здесь совсем одни и ждёте своего дядю?

— Да. Он скоро придёт, и…

Внизу послышался звук открывающейся двери. «Наверное, это он», — подумал я, и на секунду мир стал чуть светлее.

Я снова обернулся к полицейскому.

— Отлично. Все в сборе, — произнёс он, и его губы растянулись в улыбке, которая не имела ничего общего с радостью.

Я опешил. Он улыбался какой‑то странной улыбкой, и я увидел блеск его зубов в темноте — они казались чуть длиннее, чем должны быть.

— Кай?

Не знаю почему, в панике я прокричал:

— Дядя Джон!..

Я не успел договорить — мой голос прервался глухим ударом: мужчина оттолкнул меня с такой силой, что я врезался плечом в стену. Он ринулся вниз по лестнице на голос Джона, издавая какой‑то нечеловеческий хрип, похожий на скрежет металла. Он двигался с необычайной скоростью, словно не бежал, а скользил, размываясь в полумраке, как взбешённое животное.

Приходя в себя от удара, сквозь шум в ушах я слышал, как внизу двое мужчин вступили в схватку: треск дерева, тяжёлый удар, сдавленное ругательство Джона.

Я подполз к лестнице и внизу увидел, как полицейский накинулся на Джона — тот лежал на спине, прикрывая голову руками. Я пришёл в шок: полицейский пытался укусить дядю Джона; тот удерживал его на расстоянии, но существо вырывалось, извиваясь, как змея.

Софи к тому времени проснулась, и слышался её крик — пронзительный, срывающийся в отчаянье. Я всем телом ощущал, насколько ей страшно.

— Софи! — крикнул я.

Сестра ринулась ко мне, минуя двух мужчин, её босые ноги шлёпали по полу. Мы побежали в комнату, и я велел ей спрятаться под кроватью. Сам побежал обратно, но она вцепилась в мою рубашку, цепляясь за неё, как за последнюю опору.

— Нет! — в истерике закричала она, её глаза были огромными, полными ужаса.

— Я скоро вернусь, пожалуйста, спрячься! — выкрикнул я, стараясь вложить в эти слова всю уверенность, которой у меня не было.

— Софи, не выходи! — крикнул я ещё раз, прежде чем метнуться обратно к лестнице.

То, что я увидел, заставило кровь застыть в жилах. Мужчина в полицейской форме зарычал, и этот звук был нечеловеческим — низкий, вибрирующий, будто шёл не из горла, а из самой темноты. Он снова бросился вперёд, но Джон резко выбросил руку и схватил с полки тяжёлую керамическую вазу. Разбил её о край шкафа — и в руке у него остался острый, зазубренный осколок, тускло блеснувший в полумраке.

— Не подходи! — рявкнул Джон, и в его голосе звучала не просто угроза, а холодная решимость человека, который уже видел такое раньше.

Существо замерло на долю секунды. Его глаза сузились, а на губах появилась та самая жуткая улыбка, обнажившая слишком много зубов.

— Думаешь, это поможет? — прошипел он, и голос вдруг стал другим — не тем вежливым тоном полицейского, а чем‑то древним и холодным, будто из глубины веков. — Собираешься убить меня этим?

Джон ринулся в сторону, прикрывая собой проход к лестнице, словно щит между ним и нами.

Я не мог просто стоять. В голове крутились мысли, сталкиваясь и рассыпаясь, как сухие листья на ветру. В кармане всё ещё лежали папины часы. Я вытащил их, и холодный металл обжёг ладонь. Циферблат тускло блеснул в полумраке, стрелки застыли на без десяти восемь — время, когда мама обычно возвращалась домой. И тут меня осенило.

— Свет! — подумал я, пока мужчины снова вцепились в неистовой схватке. Надо было что‑то сделать, помочь Джону. — Знаю, кажется, придумал!

Я рванулся к торшеру, дёрнул шнур, и комната вспыхнула резким жёлтым светом, выхватывая из темноты каждую деталь: пыль, кружащуюся в воздухе, тени, дрожащие на стенах, искажённое лицо существа.

Вампир взвыл. Не закричал, не зарычал — именно взвыл, как загнанный зверь, и отшатнулся, прикрывая лицо рукой. Его лицо исказил страх, и на мгновенье он отвлёкся от Джона. От неожиданности чудовище метнулось в сторону, рефлекторно пытаясь защититься.

Джон не упустил шанса. Он метнулся вперёд и вонзил осколок прямо в грудь существа. Тот захрипел, глаза его расширились, и на мгновение в них мелькнуло что‑то почти человеческое — боль, удивление, даже тоска.

Но этого хватило. Джон рванул осколок в сторону, и полицейский рухнул на колени, содрогнувшись, будто пытаясь удержать внутри то, что вытекало из него вместе с тьмой. Он начал царапать свою грудь, пытаясь вытащить орудие из своей раны.

— Что… — прохрипел он, и его голос снова стал похож на человеческий, слабый и надтреснутый. — Как…

— То, что должен был, — выдохнул Джон, отступая на шаг. Его плечи опустились, он быстро оглядывался в поисках чего‑то. Затем, приметив стул, он лёгким движением опрокинул его и отломил от него ножку. Осмотрел заострённый край, затем рухнувшее тело.

Мы смотрели, как тело полицейского превращалось в прах. Хлопья пепла с шипеньем поднимались в воздух. Через мгновенье от него осталась только его рубашка, штаны и ботинки.

Софи выбежала из комнаты, всхлипывая, у меня за спиной, и я обернулся, чтобы прижать её к себе, чувствуя, как её маленькое тело дрожит, как струна.

— Всё хорошо, — прошептал я, хотя сам едва мог дышать, и голос звучал жалко и неуверенно. — Всё кончилось.

Но Джон покачал головой, его лицо было усталым, измождённым, будто он нёс этот груз годами.

— Не совсем, — тихо сказал он, глядя на останки существа, которое только что пыталось его убить, поправляя на себе куртку, словно стряхивая с себя пыль от недавней битвы. — Настораживает, что он пришёл так быстро.

Он подошёл ко мне, положил руку мне на плечо — тяжёлую, надёжную, пахнущую порохом и железом, — и посмотрел прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно. Сейчас ты возьмёшь Софи, соберёшь самое необходимое и пойдёшь со мной. Мы не можем оставаться здесь. Кто‑то послал его, и он не будет последним.

Я кивнул, глотая ком в горле, чувствуя, как реальность трескается по швам.

— Молодец — сказал Джон. — Хорошая идея — отвлечь его.

— А… а что с ним? И кто… — я кивнул на фигуру на полу, которая уже почти исчезла, оставив после себя лишь тёмное пятно и лёгкий запах гари.

— А ты как думаешь? — напряжённо ответил Джон, его взгляд был тяжёлым. В голосе слышалось раздражение.

— Монстр?

— Вампир, — буркнул Джон, стиснув зубы. Было видно, что он хотел выругаться, но не стал — то ли ради нас, то ли потому, что на ругань не осталось сил.

— Но… как? — пролепетал я, всё ещё не в силах поверить в то, что только что произошло. — Это же… это невозможно.

— Возможно, — резко оборвал меня Джон, и в его глазах мелькнула тень чего‑то гораздо более глубокого, чем усталость — тень боли, которую он носил годами. — И это только начало. Если ты хочешь выжить и защитить Софи, ты должен перестать думать, что мир устроен так, как тебе рассказывали в школе. Мир гораздо страшнее и гораздо сложнее. И прямо сейчас у нас нет времени на вопросы.

Софи всхлипнула, прижимая медвежонка к груди так сильно, что ткань натянулась, и одна пуговица‑глаз чуть не оторвалась.

— Я не хочу никуда идти, — пробормотала она, глядя на меня с надеждой, будто я мог одним словом отменить всё, что случилось. — Я хочу остаться здесь. Здесь пахнет мамой.

У меня сжалось сердце. Я опустился перед ней на колени, взял её за плечи, стараясь, чтобы мои руки не дрожали.

— Я знаю, Соф, — тихо сказал я. — Я тоже хочу, чтобы всё было как раньше. Но если мы останемся, придёт ещё кто‑то. И в следующий раз Джон может не успеть. А я не хочу, чтобы с тобой что‑то случилось. Пожалуйста, помоги мне. Собери медвежонка, свои любимые носки, зубную щётку. Всё, что тебе дорого. Мы уйдём ненадолго. Обещаю, мы вернёмся, когда станет безопасно.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором смешивались обида, страх и доверие. Потом медленно кивнула, уткнулась лбом мне в плечо и прошептала:

— Только не оставляй меня одну.

— Никогда, — повторил я, глядя ей прямо в глаза, чтобы она увидела: я не просто говорю слова, чтобы её успокоить. Я клянусь. И сам себе в этот момент пообещал, что сделаю всё, чтобы сдержать эту клятву.

Софи медленно отстранилась, кивнула и, не выпуская медвежонка, пошла в нашу комнату. Я смотрел ей вслед, и у меня внутри всё сжималось от боли и страха. Она шла так по‑взрослому, так собранно, будто вдруг стала старше на несколько лет. И это было страшнее всего.

Джон тем временем быстро обошёл гостиную, проверяя окна, дёргая задвижки, прислушиваясь к тишине за стенами. Его движения были резкими, отточенными, как у человека, который привык действовать на грани. Он остановился у книжного шкафа, провёл рукой по корешкам, будто искал что‑то, потом резко вытащил одну из книг — толстый том в тёмно‑коричневом переплёте с потускневшим золотым тиснением. Открыл её, и из неё выпал небольшой металлический предмет, похожий на плоский ключ с причудливыми насечками. Джон поймал его на лету, сунул в карман, а книгу небрежно поставил обратно.

— Что это? — спросил я, подходя ближе.

— Запасной план, — коротко бросил он, не глядя на меня. — На случай, если нас загонят в угол.

Я хотел спросить ещё что‑то, но Джон поднял руку, призывая к тишине. Он стоял, чуть наклонив голову, словно прислушивался к чему‑то, что было недоступно моему слуху.

— Слышишь? — прошептал он.

Я напрягся, пытаясь уловить хоть что‑нибудь за пределами привычного шума старого дома: тиканья часов, скрипа половиц, далёкого гула улицы. И вдруг до меня донёсся едва уловимый звук — будто кто‑то осторожно провёл ногтем по стеклу. Тихий, почти незаметный, но от него по коже побежали мурашки.

— Это… снаружи? — выдохнул я.

Джон кивнул, его лицо стало каменным.

— Они не работают в одиночку. Если пришёл один, значит, где‑то рядом есть другие. И они знают, что мы здесь.

В этот момент из комнаты вышла Софи. В одной руке она держала медвежонка, в другой — свой маленький рюкзачок, в который кое‑как впихнула носки, любимую книжку с картинками и зубную щётку. На плече у неё висела мамина шаль — та самая, с кисточками, которую мама надевала прохладными вечерами.

— Я готова, — тихо сказала она, глядя на Джона, а не на меня, будто искала в нём ту самую уверенность, которой мне так не хватало.

— Молодец, — кивнул Джон, и в его голосе прозвучало что‑то похожее на тепло, хотя он по‑прежнему оставался собранным и насторожённым. — Теперь слушай меня внимательно. Мы выходим через чёрный ход, во двор, а оттуда — через калитку в переулок. Там нас ждёт машина. Но идти нужно тихо. Ни звука. Поняла?

Софи кивнула, крепко прижимая медвежонка к груди.

— А если они нас увидят? — спросил я.

— Тогда будем действовать по обстоятельствам, — сухо ответил Джон. — Но я не собираюсь доводить до этого.

Он подошёл к входной двери, прислушался, потом осторожно приоткрыл её и выглянул наружу. Ночь окончательно вступила в свои права. Фонарь у соседнего дома мигал, то разгораясь, то угасая, и от этого тени на улице казались живыми, шевелящимися. В воздухе по‑прежнему пахло дождём, но теперь к этому запаху примешивался ещё один — металлический, резкий, от которого хотелось сморщить нос.

— Чисто, — пробормотал Джон, отступая назад. — Пока чисто.

Мы двинулись к задней двери. Я шёл первым, держа Софи за руку. Её пальцы были ледяными, но она не жаловалась. Джон шёл позади, прикрывая нас, его шаги были почти беззвучными, хотя он был крупным мужчиной.

Когда мы подошли к двери, ведущей во двор, Джон снова остановился, прислушиваясь. Потом медленно повернул ручку и приоткрыл дверь на щелочку. В щель ворвался холодный воздух и запах мокрой травы.

— Держитесь за мной, — прошептал он и шагнул наружу.

Мы последовали за ним. Двор был тёмным, почти непроглядным. Старые качели, которые мы с Софи раскачивали до головокружения, сейчас казались зловещими силуэтами, застывшими в неподвижности. Калитка в переулок была приоткрыта — так, как её всегда оставляла мама, чтобы бездомная кошка могла приходить и уходить, когда захочет. Сейчас эта приоткрытая калитка казалась мне дурным предзнаменованием.

Джон сделал шаг вперёд, и в этот момент из темноты, со стороны гаража, метнулась тень. Я даже не успел понять, что происходит, как он резко выбросил руку вперёд, хватая что‑то невидимое, и раздался сдавленный хрип.

— Не шевелись, — прорычал Джон, прижимая кого‑то к стене гаража. Фигура извивалась, пытаясь вырваться, но он держал крепко.

— Кто ты такой? — рявкнул Джон.

Из темноты послышался смех — низкий, булькающий, от которого кровь стыла в жилах.

— Ты думаешь, ты всех перебьёшь? — прошипел голос. — Их слишком много. Ты не сможешь защищать их вечно.

И тут я увидел его лицо — или то, что от него осталось. Это существо было похоже на человека, но его кожа казалась полупрозрачной, сквозь неё просвечивали тёмные вены, а глаза горели тусклым красным светом.

— Отпусти! — закричала Софи, вцепляясь в мою руку с такой силой, что пальцы побелели.