Эмпатия

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в хосписе, вместе с теми, настоящими, что так высоко подняли её рейтинг. Внутри была только звенящая пустота — не та, холодная и мёртвая, о которой говорила Ася, а другая, похожая на тишину после взрыва, когда уже не больно, но ещё страшно пошевелиться, потому что не знаешь, уцелел ли ты сам.

Марат сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его лицо, обычно живое, насмешливое, сейчас казалось высеченным из камня — ни эмоции, ни мысли, только усталость и что-то похожее на вину, спрятанное глубоко внутри.

Первым заговорил он, когда за окном забрезжил рассвет и красный свет на стенах сменился бледно-жёлтым.

— Ты как? — спросил он тихо, не глядя на неё.

Алиса пожала плечами. Движение вышло деревянным, неживым.

— Не знаю. Я… я не понимаю, как теперь с этим жить. Она же была здесь. Говорила со мной. А теперь…

Она не договорила. Марат кивнул — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Я читал про такие случаи, — сказал он. — Когда система отбраковывает тех, кто слишком много знает. Или слишком много чувствует. Ася была из вторых.

— Она говорила, что вернулась сама. Что не могла без них жить. Головные боли, пустота…

— Это правда, — перебил Марат. — Имплант не отключить просто так. Он врастает в мозг, становится частью тебя. А без системы начинается ломка — хуже любой наркотической. Она вернулась, потому что у неё не было выбора. Или боль, или смерть при жизни. Она выбрала смерть.

Алиса посмотрела на свои руки, на едва заметную пульсацию импланта у виска. Скоро это станет и её реальностью. Если она останется — будет как Ася, медленно теряющая себя. Если уйдёт — будет как Ася после ухода, с головными болями и пустотой, от которой хочется биться головой об стену.

— Что мне делать? — спросила она, и голос её дрогнул, выдавая тот самый страх, который она так старательно прятала всё это время.

Марат долго молчал, глядя куда-то в сторону. Алиса видела, как на его скулах играли желваки — он боролся с собой, с желанием сказать правду, которая была горькой и беспощадной, но вместо этого, когда он повернулся, в его глазах было что-то другое — не жалость, а решимость, от которой Алисе стало чуть легче дышать.

— Слушай, — начал он тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что нас ждёт. Никто не знает. Ася… она прошла этот путь одна. А у тебя есть я. Это уже не ноль. Это уже что-то.

Он помолчал, подбирая слова.

— Система сильна, да. Она будет пытаться сломать тебя, переделать, сделать удобной. Но ты не одна. Я буду рядом. Буду смотреть, слушать, замечать. И если увижу, что ты начинаешь меняться — я скажу тебе. Я вытащу тебя. Обещаю.

Алиса смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы — не отчаяния, а благодарности.

— Правда? — спросила она шёпотом.

— Правда, — Марат усмехнулся краешком губ. — Только ты тоже должна мне помогать. Не закрывайся, не прячься. Говори мне, что чувствуешь. Даже если это больно. Даже если страшно. Договорились?

Алиса кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она хотела улыбнуться, но вместо улыбки вышли слёзы — те самые, настоящие, которые она считала уже потерянными. Она плакала беззвучно, глядя в окно, и Марат не мешал ей, только протянул бумажный платок и отвернулся, давая время успокоиться.

Утром коридоры наполнились напряжённой тишиной, Алиса вышла и направилась к комнате Лены. Дверь была опечатана, за ней не слышалось ни звука. Только запах — тот самый, из хосписа, запах уходящих, — витал в воздухе, напоминая о том, что смерть здесь такая же часть системы, как и эмоции, как и рейтинги, как и импланты, пульсирующие у висков.

Она постояла минуту, глядя на опечатанную дверь, и вдруг вспомнила утренний сон — мост, двенадцать статуй, алые фонарики. Триста сорок штук, ровно столько, сколько было у неё на счету в тот день, когда всё началось. Ей показалось, что Ася теперь — одна из тех статуй, застывшая в вечном крике, охраняющая переход для тех, кто идёт следом. И если она, Алиса, сможет пройти по этому мосту, не упав, не превратившись в камень, — значит, Ася умерла не напрасно.

— Я не забуду, Ася, — тихо сказала она. — Я постараюсь не стать такой, как ты боялась. Я постараюсь остаться собой.

И пошла дальше — в новый день, в новую жизнь, в новую игру, где правилами управляют цифры, а живые только делают вид, что выбирают. Она шла одна, потому что Марат остался в комнате — у него были свои счёты с системой, своя боль, свой путь. Они встретятся ещё, Алиса знала это, но сейчас каждый должен был пройти своё испытание в одиночку.

За спиной осталась опечатанная дверь, за которой когда-то жила девушка с веснушками, верившая в лучшее и проигравшая. Впереди был стеклянный коридор, ведущий к новой жизни — страшной, непонятной, но единственной, которая у неё была.

Алиса сделала шаг. Потом другой. И ещё один.

Она шла в свою новую квартиру, к своему первому контракту, к своей новой жизни — и не знала, что её ждёт. Но знала одно: она будет бороться. За себя. За Асю. За ту девочку, которая когда-то бежала босиком по лужам и верила, что чувствовать — это просто.

За окном падал снег — первый в этом году. Белый, чистый, холодный. Алиса остановилась у окна в конце коридора, прижалась ладонью к стеклу и почувствовала холод — настоящий, живой, не цифровой.

Он проникал сквозь стекло, сквозь кожу, сквозь имплант, добираясь до самого сердца. И сердце это билось. Живое. Настоящее. Ещё не проданное.

Пока ещё не проданное.