Проклятие северных лесов

Я шёл по тропе, которую знаю с детства. Тропа вела к старой сосне — огромной, с трещиноватой корой, с корнями, вылезающими из земли, как щупальца. Под этой сосной я всегда находил белые грибы. Каждый год. Каждый сезон. Она давала мне грибы, а я давал ей свою благодарность, свою тишину, своё уважение.

Подойдя, я остановился. Корзина была пуста, но не в ней было дело. Я посветил фонарём под корни.

Яма была на месте. Но стала глубже. И шире. И из ямы, из её чёрной, как дёготь, глубины, поднимался запах. Сладкий. Металлический. Как запах крови.

И дыхание. Ровное. Глубокое. Влажное.

Я направил луч вниз. Свет упал на что-то, и я не сразу понял, что вижу. Мох. Корни. Земля. И — в центре ямы — что-то белое. Кости? Нет. Гриб. Белый гриб. Огромный, больше любого, что я видел. Он рос из стены ямы, из самой земли, из тьмы, и его шляпка была мокрой, блестящей, и ножка была чистой, без червяков, без гнили, — чистой, как у мертвеца.

Я хотел наклониться. Рука сама потянулась к нему, и тело сделало полшага вперёд, и я понял, что мне нужно сорвать его, что я должен, что он ждёт, что я ждал всю жизнь, что этот гриб — ответ, этот гриб — конец, этот гриб — всё.

И тогда дыхание стало громче. Ближе. Теплее. Оно коснулось моей шеи, как ладонь, и я почувствовал, что за моей спиной стоит кто-то высокий, кто-то тяжёлый, кто-то, кто пахнет не медведем, не волком, не человеком, — чем-то другим, чем-то, что не пахнет ни одно животное в этом лесу.

Я не обернулся. Я побежал. Бежал, ломая ветки, проваливаясь в мох, спотыкаясь о корни. Бежал, и фонарь выхватывал из тьмы стволы, ветки, листья, — и каждый ствол был лицом, каждая ветка — рукой, каждый лист — глазом. Бежал, и дыхание не отставало. Оно было за спиной, потом слева, потом справа, потом везде, как будто лес дышал на меня со всех сторон.

Я выбежал из ельника в берёзняк, из берёзняка — на опушку, из опушки — на дорогу, на гравий, на асфальт, к огням деревни. И остановился, и согнулся, и меня вырвало. Не от бега. От страха. От того, что я увидел. От того, что я не увидел.

XII

Сегодня утром я стою на краю леса. Корзина в руке. Нож на поясе. Утренний туман лежит между деревьями, как саван. Тишина — не тишина, а ожидание. Лес ждёт. Он знает, что я приду.

В Ленобласти триста тысяч квадратных километров леса. Шестьдесят восемь видов млекопитающих. Триста видов птиц. Восемьдесят видов рыб. Пятьсот семьдесят восемь видов животных в Красной книге. Сорок семь процентов территории — особо охраняемые природные зоны. Всё это — цифры. Факты. Безопасные, сухие, круглые, как камни на дне ручья.

Но лес не состоит из цифр. Лес состоит из тьмы, и тишины, и запаха, и дыхания. Лес состоит из того, что ты не видишь. Лес состоит из того, что видит тебя.

Я делаю шаг. Тропа уходит в туман. Берёзы стоят, как стражники, белые и молчаливые. Где-то впереди — ельник, сосна, яма, гриб. Где-то впереди — оно. Тот, кто дышит. Тот, кто ждёт. Тот, кто знает моё имя, потому что лес знает все имена, и грибы передают их по мицелию, и деревья шепчут их корнями, и птицы поют их на рассвете.

Я иду. Потому что лес — это мой дом. Потому что грибы — это мой ритал. Потому что жена ушла, а лес остался, и лес — это всё, что у меня есть. Даже если лес — это всё, что меня поглотит.

Туман смыкается за спиной. Я слышу — или мне кажется, что слышу — как footsteps, мои шаги, становятся не моими. Как кто-то идёт рядом, в точности повторяя мой ритм, в точности попадая в мою ногу, и я не могу остановиться, потому что если остановлюсь, он остановится тоже, и повернёт, и посмотрит, и я увижу его лицо.

Или у него нет лица?

Или его лицо — это моё лицо, отражённое в тёмной болотной воде, в воде, которая не имеет дна, в воде, которая ждёт, в воде, которая помнит?

Я иду. Тени в хвое. Тени в хвое. Тени в хвое.

XIII

Его звали Пётр Иванович. Пётр Иванович Громов. Семьдесят три года, из которых пятьдесят четыре — в лесу. Охотник, егерь, проводник. Человек, который знал лес так, как знают свой дом, — то есть знали, что в углах прячется то, о чём лучше не думать. Он жил в деревне Кивеннапа, в двух километрах от моего дома, в избе, которая казалась такой же старой, как окружающий её лес. Крыша просела, ставни были закрыты даже днём, а во дворе лежали рога — лосиные, оленьи, — и кости, и черепа, и пень, на котором он разделывал дичь. Пень был тёмный от крови, въевшейся в древесину за десятилетия.

Я пришёл к нему, потому что больше некуда было идти. Милиция — тогда ещё милиция, не полиция — отмахнулась. «Медведь‑шатун, — сказали они. — Бывает. Не ходите в лес». Я и не ходил. Три дня не ходил. Три дня сидел в квартире, смотрел в стену, слушал тишину, которая не была тишиной, потому что в ней жил звук — ровное, глубокое, влажное дыхание, которое я слышал у старой сосны. Оно не отпускало. Оно жило в моей голове, как заноза, которая вошла слишком глубоко, чтобы её вытащить.

На четвёртый день я пошёл к Пётру Ивановичу.

Он сидел на крыльце, курил махорку, скрученную в газетную бумагу, и смотрел на лес. Не на лес — в лес. Как смотрят в окно, когда за окном кто‑то стоит. Не моргая, не двигаясь, не дыша.

— Пётр Иванович, — сказал я, — мне нужно поговорить.

Он не обернулся. Затянулся. Выдохнул дым — серый, густой, он повис в воздухе, как призрак, и медленно растворился.

— Знаю, — сказал он. — Знаю, зачем пришёл. Садись.

Я сел. На крыльце была скамейка, деревянная, с вырезанными на спинке инициалами — «П. Г.» — и датой: 1969. Скамейка была старше меня. Она скрипнула, когда я сел, и скрип был такой, словно дерево жаловалось, словно оно не хотело, чтобы я на нём сидел.

Пётр Иванович молчал долго. Так долго, что я успел рассмотреть его руки — огромные, узловатые, с пальцами, которые когда‑то были сильными, а теперь казались корнями дерева. Ногти — жёлтые, толстые, обломанные. Шрам на тыльной стороне ладони — длинный, белый, рваный. Медвежий, — подумал я. Он заметил мой взгляд и спрятал руку.