Призрачная. Повесть об анорексии

Было только ощущение, что я вообще никогда не жила и в ту самую минуту по чьей-то странной придумке вброшена в жизнь. Этот кто-то, решив облегчить задачу, послал в голову всё, что мне нужно знать, от имён и дат до наименований мест. И вот я знаю, где и с кем сижу, но чувствую себя так, будто здесь впервые. Интересно, почему вода пьётся, кто впервые задумал строить дома с углами и с каких пор я именно в этом причудливом объекте, который называют телом?

Я назвала это ощущение «забыла как жить» и пыталась выспросить, что это такое, у мамы. Она отвечала, что я просто задумалась, а то и вовсе переводила разговор на что-нибудь другое. Это плохо — решила я, погрустила о том, что меня не поняли, и сделала это своей маленькой неконтролируемой тайной.

* * *

Это всё же было не плохо. Вместе со мной в моменты исчезания растворялись любая боль, страх и неловкость. Не будешь жить — не почувствуешь. Не разочаруешься. Будучи заметной, останешься незаметной.

Заметной я, как назло, стала ещё до школы. Быстрее многих научилась читать и писать, чем заслужила любовь воспитательницы из детского сада, стремившейся развивать детей как можно раньше. Моими навыками часто восхищались взрослые, а я не успевала гордиться — хотела всё больше и больше. Казалось, только так будет яснее и спокойнее. Детсадовский психолог советовала маме обратить внимание на мою тревожность, а мама, как стало понятно двадцатью годами позже, сама была крайне испугана.

Пока помощь не приходила, я пыталась приспособиться к заметности. Учительница в начальной школе, объясняя, что такое многозначные слова, привела пример: «Женя — первая ученица класса», имея в виду не фамилию. Я густо покраснела… но и рада была оказаться выбранной. «Женя — как солдатик, быстрая и чёткая, — продолжила учительница. — Не тратит ни одной лишней секунды». Раз так сказали — значит, теперь нужно соответствовать, — подумала я и ощутила, как руки становятся чужими. Приготовилась маскироваться. Будучи здесь, не быть собой и оставаться в этом неузнанной, ведь так безопаснее. Ведь так никто не сможет возразить, что Женя не первая.

* * *

Быть лучшей тогда казалось единственным вариантом. Для этого нужно было стать сильной и раз за разом преодолевать себя в любой момент своей жизни. Если у тебя что-то не получается — иди и сделай это. Если у тебя есть склонности, следовать им — слишком простой путь; лучше шлифовать до идеала то, что тебе не дано. Если ты к чему-то привязался — отдай это другому. Если ты не чувствуешь боли и надрыва прямо сейчас — значит, ты живёшь слишком легко. Живя так, ты становишься слабым, а быть слабым — стыдно.

В школьные годы это больше всего проявлялось в оценках — первых для меня цифрах, которые хотелось контролировать.

Как-то раз во втором классе одна из учениц сорвала урок музыки, и двойки получили все. Я выбежала из школы, увидела ждущую меня маму и со смехом рассказала ей про первую в жизни двойку. Это было совсем не страшно, даже весело — всегда ведь старалась на уроках, а тут такое, да ещё не по моей вине, — пока я не увидела мамин взгляд. Радость быстро потухла до следующего дня: тогда я не подготовила пересказ к уроку чтения и получила ещё одну двойку. Это развеселило ещё больше — и ещё страшнее был мамин взгляд. Теперь я была замечена и выбрана не как лучшая и первая, а как недостаточная.

Чтобы от этого избавиться, следовало учиться на отлично. И если текущие оценки шли длинной чередой и четвёрки, даже случайные тройки быстро забывались, прятались в груде пятёрок, то четвертные оценки окрашивали чувством недостаточности всю следующую четверть. Одна-две таких четвёрки по нелюбимой математике или физкультуре казались большим провалом. Идя домой после их объявления, я не радовалась скорым каникулам, а думала о том, что будет дальше. Хотелось расслабиться и повеселиться, но не получалось.

В четвёртом классе я решилась на психологический трюк и приучила себя к пессимизму. Готовься к худшему — и если оно случится, ты воспримешь это как норму. Если всё же выйдет лучше, ты порадуешься. На деле же я перестала радоваться вовсе. Хорошее было больше не сюрпризом, даже не нормой — оно стало недостаточным. Призрачная планка быстро убегала вверх, едва я к ней приближалась. То, что ещё вчера казалось вершиной, завтра превращалось в небольшую ступеньку, а послезавтра рассыпалось под ногами пылью, когда появлялась новая вершина, которая тоже скоро рассыплется.

Мне уже не нужно было стать первой, мне нужно было не переставать ей быть. И это определяли цифры — не только оценки в журнале, но и места на олимпиадах. Единственное в жизни второе место в школьной олимпиаде по русскому я ещё лет десять с лишним считала провалом на общем сияющем фоне.

* * *

Пытаясь быть сильными, мы с мамой, наверное, бежали от беспомощности. Отец запил ещё до моего рождения, но меня это коснулось в детском саду. Помню поздние вечера, когда мама ждала его и не выключала свет в комнате. Мы сидели молча и поглядывали на часы — их ажурные стрелки так врезались в глаза, что через двадцать лет проникли в мой первый законченный роман.

«Папа может, папа может всё, что угодно», — пели песню в школе на уроках музыки, и я думала не о хорошем. Человек, с детства казавшийся большим и сильным, на моих глазах терял над собой контроль. Обещал бросить пить и не мог. «Ты где?» — чуть ли не срываясь, выдыхала мама в трубку, и по реакции на ответ становилось ясно, что отец не понимает, где он. Я боялась, что он потеряется, что его, лежащего на дороге, переедет машина. Когда придёт — тоже боялась, но и ненавидела, и жалела разом.

Снова и снова он поздно приползал домой. Сладковато-горький запах алкоголя, а затем и рвоты витал по всей квартире. Я пряталась под одеялом, затыкала уши, чтобы не слышать, как отцу плохо, и с тех пор боялась рвоты — она отбрасывала в то самое состояние беспомощности.

Наутро отец смотрел виновато. «Ну зачем это всё?» — хотелось спросить мне, и я молчала, понимая, что это будет бессмысленно. В последний раз — надеялась я. И каждый раз, пока не родился брат, надежда не оправдывалась.

Вот бы сына, наследника — задолго до этого шутили в семье, и отец добавлял, что ради такого он бросит пить и курить. Я и здесь оказалась недостаточной.

* * *

Казалось, родители видят оценки, но не меня. Любить безусловно умели животные, особенно Алиса — уличная кошка, которую отец принёс с работы, чтобы её не разорвали сторожевые псы. Я верила, что трёхцветные кошки приносят счастье. Алиса и была счастьем, пушистым тёплым комочком. Она мурлыкала рядом под одеялом каждый раз, когда мне было особенно грустно, как бы чувствовала это.

«Если ты к чему-то привязался — отдай это другому», — гласило одно из семейных правил, и когда пришло время ехать в деревню к бабушке, мы взяли Алису с собой. Там держать кошек в доме было не принято, и с большим неудовольствием бабушка согласилась пускать её внутрь хотя бы на ночь. Всё остальное время я следила за Алисой — и, учитывая количество щелей в заборе и под ним, не справлялась.

В кошмарных снах, да и наяву Алиса ускользала на улицу и бежала по своим кошачьим делам, но потом, на следующий день или через несколько дней, возвращалась. Однажды она не вернулась. Я ходила по селу и звала её, спрашивала у тех, кто только мог видеть. Увидев на перекрёстке белое пятнышко, срывалась и бежала, чтобы затем понять, что это была не Алиса, или не застать там никого.

Приехав из города, отец пообещал помочь. Мы долго ходили по селу вместе и звали её. Отец смотрел всё грустнее и грустнее, пока не сообщил, что он видел: Алиса погибла.

Мне было девять. Весь следующий год я рыдала, смотря фильмы и читая книги о животных, которые по какой-то причине оказались разлучены с хозяевами, а потом во что бы то ни стало находили их. Вдруг это была не Алиса? Я где угодно готова была различить, как мелькает вдалеке белое пятнышко, но Алиса не возвращалась. Она пришла только во сне и дала знать, что устала от моих слёз — а вернуться всё равно не сможет.

Приехав в деревню год спустя, я написала Алисе письмо и отпустила её. Взамен Алисы пришло новое счастье — творчество. Вместить в себя всё, не перестав существовать, можно было только так — начав существовать в другом мире. Этот мир мог создать или кто-нибудь за меня — я так любила читать книги из сельской библиотеки, — или я сама. Когда первое приелось, быстро затянуло второе.

Улучив минутку, я устраивалась за письменным столом, или на скамейке в саду, или на заднем сиденье машины, пока заняты взрослые; открывала тетрадку, или ежедневник, или за неимением лучшего двойной лист — и плела на бумаге мир из чернильной пасты. Пока не открывалась дверь из коридора, не звучал окрик или вопрос «и как тебе не скучно?», я была не здесь, но была собой как никогда ещё. Какая уж тут скука.

* * *

В двенадцать лет герои всё ещё верили мне безоговорочно, а вот я себе уже не очень. Мама с бабушкой лучше знали, что я чувствую. Знали, сколько и чего нужно есть и пить, тепло мне или холодно — так, будто я была роботом с индикаторами. Обжигающая вода проходила по разряду не горячей, и, садясь в ванну, я стискивала зубы. Желудок болел от объёмов попадающей в него жидкости, а от некоторой еды вроде жирной куриной шкурки приходилось давить рвотные позывы. Даже если и так, пусть невыносимо, преодолевай — это полезно. Слабой быть стыдно, а жить в комфорте слишком легко. Так у тебя всё равно никогда не будет, так не живёт никто.

Слыша это, я старалась быть сильной. Но любое проявление стойкости, направленное не на учёбу, родные встречали с неудовольствием, добавляя: «Кто ж тебя замуж такую возьмёт?». Мама смотрела на меня тем самым взглядом, который я со временем распознавала всё лучше и лучше: если на тебя направлен он, лучше проползти в свою комнату по стенке и не говорить ни слова. В тринадцать я стала выше, чем мама, и перестала бояться её рук — тогда в дело вступил отец.

Ещё мама знала: ребёнок не должен болтаться без дела, в скуке. Любой час свободного времени нужно обязательно занять — тем, что у тебя получается плохо. Само собой, чтобы подтянуть. Так меня, неуклюжую и отсутствующую, занесло на танцы. Напоминая об осанке, тренера тыкали пальцем в спину; сажая на шпагат, наваливались сверху или давили откинутую вверх ногу к стене; а тело опять и опять становилось чужим.

Это не мешало помнить движения ни на тренировках, ни на сцене. Теперь забытье стало другом и помощником, особенно при публичных выступлениях — и на школьных конференциях тоже. Смотря в зрительный зал на конкурсе талантов, я не видела чужих взглядов, хотя, может, они были не менее опасны, чем тот самый мамин. Меня окутывала пелена, защищающая от них. Если я не существую — я в безопасности. Кого-то из одноклассников рассмешил мой неуклюжий танец. Над кем он смеётся? Меня просто нет. Я вообще не жила, и об этом никто никогда не знал.

* * *

В тринадцать лет, перейдя в параллельный класс, я познакомилась с другой новой ученицей — Софьей. Мы быстро сдружились из-за общих интересов, ведь обе любили сочинять истории. Писали и в соавторстве, и по отдельности. Я тогда взялась за свою наивную фантастическую повесть про мэрисьюшную героиню, которой на самом деле хотела быть.

Эту стройную рыжеволосую красотку звали Джулия. Она умела играть на гитаре, что никак не удавалось мне, и просто жила в уединении, наслаждаясь комфортом и исполняя мечты. А потом вдруг решила — действительно, почему бы и нет? — пойти за очередной мечтой и отправиться к другим планетам.

Странствуя по разным мирам, Джулия нашла один, ставший ей особенно милым. Его обитатели, бесплотные сгустки светлой энергии, общались при помощи телепатии. В конце концов Джулия признала их совершенство, отказалась от тела и прошла процедуру развоплощения, перейдя в совсем иную жизнь. Звучит комично? Или уже тревожно?..

Тогда до сгустка светлой энергии мне было далеко. Подростковый возраст брал своё — меня всё больше тянуло к тёмным сторонам жизни. Отец, просматривая историю браузера, нашёл там следы моего интереса к истории человеческих пыток. Мама читала мой дневник и плакала, увидев в нём сгоряча написанное «ненавижу», интересовалась переписками в соцсетях, особенно матерными. Я осваивала искусство укрывательства и притворства, которое ещё не раз пригодилось, но оно помогало мало.

Скоро последовала программа родительского контроля. Родители говорили, что она в любой случайный момент делает скриншот экрана и отправляет им — так они всё видят и знают. Чтобы не оставить на компьютере даже случайных следов чего-нибудь предосудительного, я шла в гости к Софье и играла там в невинных «Симс». Даже у неё чудилось, что за мной наблюдают.

С Софьей мы никогда это не обсуждали — просто дружили и делали то, что считали приятным. Гуляли, болтали, обменивались черновиками и по выходным ходили друг другу в гости на обед. Я доверяла ей до тех пор, пока, вернувшись в свою комнату после мытья рук, не застала Софью над тетрадкой, которую пока не следовало брать. Мы потом долго общались, но в тот день беззаботная дружба окрасилась злобой — я отняла у Софьи тетрадку и изорвала её в клочки. То же случилось и с личными дневниками, о которых ещё не раз, ругая подростковую горячность, приходилось жалеть.

* * *

Тогда же, в тринадцать, я посмотрела фильм «Земляне» и решила стать вегетарианкой. Эта идея висела в воздухе уже года три — с тех пор, как родился брат и меня начали приучать к хозяйству. Чтобы контролировать качество работы, мама завела специальную тетрадку по домоводству и выставляла в неё оценки: за уборку, за глажку, за приготовленный суп.

С супом возникли проблемы — взяв в руки кусок сырого мяса, я тут же уронила его от осознания того, что это кусок чьего-то мёртвого тела. Это был кто-то, кто жил и чувствовал так же, как мы все. И я была к этому причастна. И бабушка, забивающая кур и кроликов в деревне, тоже.

В десять я преодолела себя, приготовила суп и съела его, стараясь не думать. В тринадцать, уже будучи ростом выше мамы и не рискуя получить за отказ подзатыльник, сказала, что больше не могу.

В ответ в меня полетела еда. Стало только хуже: этот кто-то умер зря, чтобы оставить своим телом жирное пятно на обеденном столе и улететь в мусорку. Ещё я поняла: мама не отступит и не потерпит такой блажи. Плача, я ела яичницу, и потом, уже в комнате, условилась с собой, что буду терпеть и ждать. А думать и чувствовать, кого именно ем, не буду.

* * *

Я-подросток, сама того боясь, презирала маму. Казалось, она-то, да и бабушка тоже, уж всё чувствуют и наслаждаются едой. Даже чересчур — не в силах остановиться. Не контролируя себя и свой вес, переваливая за сотню.

Мама не раз худела, но срывалась, и всё возвращалось на круги своя. Бабушка свысока смотрела на людей в обычном весе, таких как я. Слабые они и тщедушные, едят мало. «Желудок у тебя ссохнется, если дальше так есть будешь», — комментировала она мой нормальный рацион.

Я же в ответ считала слабой саму бабушку. Она часто ела то, от чего ей потом было плохо, и вызывала рвоту. Фраза «пойти что ль вырвать» до сих пор звучит в ушах — слыша её на отдыхе в деревне, я или затыкала уши, или сбегала из дома, зная, что вернусь не скоро. Бабушке было плохо так же, как отцу. Только не от алкоголя, а от еды. Но она почему-то не могла остановиться.

Я дала себе слово, что никогда не стану такой, и очень скоро начала такой становиться. Растущее тело, где оставалось всё меньше моих чувств, всё больше и больше требовало еды. К шестнадцати годам я была голодной почти постоянно и в любой приём пищи стремилась урвать лишний кусок. Даже того самого мяса, от которого ещё недавно так хотела отказаться.

Мясное в семейных ужинах готовилось под расчёт. Больше всего — отцу, как мужчине. На втором месте — шестилетний брат, тоже мужчина, хоть и маленький. Третье место делили мы с мамой. Если на ужин были котлеты, мы получали по одной. Я на котлеты молилась — в них не чувствовались мышечные волокна, напоминающие, кого именно мы едим.

После ужина я, не наевшись, начинала таскать печенья и пряники, не в силах остановиться так же, как мама и бабушка. Понимала: лучше всё-таки мясо — и пыталась стянуть побольше, слыша «женщинам побольше нужно салатика». Спешила положить себе порцию раньше всех и съесть, чтобы не оставить места для споров, и получила шуточную кличку «Женя полторы котлеты».

Полторы — это ещё не две, но уже не одна.

* * *

С детства я привыкла переставать быть собой. Это длилось минуты и быстро заканчивалось. К шестнадцати я заметила, что на месяцы будто бы погружаюсь в мутную воду, всё глубже и глубже.

Так проще выдерживать то, что происходит. Не трястись от того, что видишь каждый день. Не бояться себя в будущем, где станешь жить, ненавидя тех, с кого потом всё равно возьмёшь пример.

Это верным образом забирает боль, страх и неловкость, но забирает и всё остальное. Истинное тепло луча света, скользящего утром по твоему лицу. Гордость от заслуженной пятёрки. Понимание того, что человек в зеркале — это ты, и ты реальна, а не играешь в мрачном кино. Даже желание писать истории из себя выскребаешь по старой памяти, суёшь себе под нос старые тексты — это же ты писала, чувствуй. Ты путаешь день с ночью и голод с сытостью, притворство с радостью, любимых с вынужденными, а сон с жизнью. Путаешь себя с никем.

Однажды это становится невыносимо, и ты начинаешь бить себя по телу, по голове, берёшься за острые предметы, лишь бы встряхнуться, понять, что существуешь в этом теле, что оно реально и чувствует боль. А потом не можешь остановиться, ведь это бесполезно, и мутная вода всегда возвращается.

Остановиться получилось только тогда, когда одна из учительниц, увидев порез, накричала на меня при всех. Зная, что можно обратиться за помощью, я цепенела перед этим и дошла до родителей месяц на третий. Попросила сходить со мной к психиатру, к психологу, к кому угодно, только бы это кончилось.

В ответ я узнала, что в нашей семье никогда не было тех, у кого проблемы с психикой, и описанное существует только в интернете. В интернете же, где подобное называлось деперсонализацией и дереализацией, врач посоветовал прийти на очную консультацию.

Я, погрузившись ещё глубже в мутную воду, не пошла… и скоро сама собой вынырнула до следующего погружения. Видела чудные сны, где что-то звало за собой, заставляя разгадывать. В них я всегда была с кем-то, но никогда не видела его лица, как бы ни старалась. Посмотрев туда однажды, увидела вместо лица чёрную пустоту.

* * *

Когда мне было четырнадцать, а затем шестнадцать, мы с родителями ездили на море. Село Сукко рядом с Анапой было гораздо тише, чем сам город, и чудилось в нём что-то вневременное. За два года с четырнадцати до шестнадцати изменилась я, но осталась прежней одноимённая посёлку гора, так же стремились разлечься на берегу тёплые волны. И всё же это была другая вода — чистая в каждой своей капельке, она оставалась на губах освежающей солью. Хотелось бы мне поехать в Сукко ещё раз теперь, если только экологическая ситуация станет получше.

В шестнадцать лет я увидела там на пляже девушку с анорексией. Её, тяжело идущую по гальке, под руку заводил в воду кто-то из родных. Я, вырвавшись из оцепенения, смотрела на это и не могла отвести глаз. Это было так страшно, но так притягательно. Словно знаешь, что в этом человеке есть частичка будущей тебя, но так этого не хочешь. И не хочешь сейчас сама смотреть так безотрывно. Хочешь сделать что-то, чтобы так больше не было, но ты совсем не в силах — потому что сама катишься, катишься…

Теперь, полжизни спустя, хочется попросить прощения за свой взгляд у той незнакомки. А ещё узнать: может ли она тоже вернуться в Сукко? Не обязательно приехать. Смогла ли она, да и мы все, вернуться в состояние «до», вернуть телу жизнь, чтобы делать обычное, человеческое — греться на солнце и купаться в море или в реке? Мне сейчас не понадобилась бы чужая рука, чтобы зайти в воду — всё уже не так плохо. Я рада сама протянуть кому-нибудь руку и протягиваю её сейчас.

Потому что думаю: если тело не дошло до критической точки, вернуться всё-таки можно. Мама же стала другой, и это не про еду, не про вес и не про тело. Она развелась с отцом, красит волосы в разные цвета и путешествует в отпуске. От стресса, как и я, прячется в работу и худеет. Жаль, что я всё ещё не знаю, какое у неё любимое блюдо.

Теперь, в мои почти тридцать, мы общаемся как взрослый человек со взрослым человеком, и я понимаю: она сама не избежала многого из того, что чувствую я. Просто не знала, как это называется и что можно по-другому. А когда узнала — просто сочла эту мысль непривычной. Решила не пробовать обращаться за помощью и справиться своими силами. Кажется, она справляется.

Я же увязла в проблемах намного прочнее, чем мама. Жаль, что нельзя безболезненно развоплотиться, как Джулия, став сгустком светлой энергии. Да и на гитаре играть я до сих пор не умею.

Глава 2. Каменная хватка

2013–2016

В школе я привыкла быть первой и от этого устала. Фото на доске почёта, привычная фраза «датыжотличница», звучащая даже тогда, когда ты нарочно зарабатываешь себе вторую четвёрку в аттестат. Медаль серебряная только потому, что в выпуске нет золотых медалистов — пятёрки учительница по физике не ставила в принципе.

Поступив в вуз, я сознательно решила стать незаметной. Слиться с толпой, не светиться, учиться так, чтобы дали стипендию как хорошистке. Но на горе своё я поступила на филфак Воронежского госуниверситета — туда меня тянуло с седьмого класса.

Молчать на парах поначалу выходило. Потом за меня, как и за других молчунов, взялась преподавательница древнерусской литературы. Задавала вопросы прицельно, за отсутствие ответов ставила минусы. Получая минус в журнал, я чувствовала то, что давно хотела забыть — и забыть больше не могла. Отвечала на вопросы на следующем занятии и получала в конце ещё один вопрос: «Почему молчишь, если всё знаешь?»

Теперь родителям не были интересны мои оценки, зато они всё ещё были интересны мне. И я собиралась с этим покончить. «Ладно, текущие результаты ничего не значат, — думала я. — Всё решит сессия». Сессии мы и ждали.

Дождавшись, я не стала особенно готовиться.

Первым был экзамен по истории, которую поступившие на филфак сдавали на ЕГЭ. Это не помешало мне разволноваться, назвать Ивана III Иваном V, получить ещё один вопрос «почему молчала на семинарах?» — и досадное отлично в зачётку.

Вторым было введение в языкознание, оно мне попросту нравилось. Я втайне мечтала попасть на соответствующую кафедру. Готовиться было не нужно. Отлично.

Третьей была великая и ужасная древнерусская литература. Я не потрудилась добить весь список для чтения, особенно Галицко-Волынскую летопись — на ней сыпались все. И именно она попалась в билете. Преподавательница, решив помочь, отправила меня в читальный зал прямо из экзаменационной аудитории… Отлично. Но зачем?

Четвёртый экзамен — введение в литературоведение. Не видя другого выхода, я выучила всё, что следовало. Беру экзаменационный билет и вижу вопрос, которого не было в списке заранее. Не подаю виду и иду за парту готовиться. Расписываю первый вопрос подробно, для второго набрасываю предположительные четыре строки. Вызывают — без запинки отвечаю первый и не моргнув глазом начинаю второй. «Вас даже не завалишь, так не интересно…» Отлично.

Другого выхода на пятом экзамене по русской литературе XVIII века я не увидела.

* * *

Готовясь к пятому экзамену, я почувствовала, что кожа за ушами и на шее покрывается красными шелушащимися пятнами, и на каникулах отправилась в кожно-венерологический диспансер. Взяв соскоб, сотрудницы долго шептались, пока я сидела за дверью и ждала вердикта. Потом пожилой врач сказал, что это псориаз.

Затягивать лечение не стоило, и меня отправили в дневной стационар. Врач говорил, что если сразу взяться за здоровье, выйти в ремиссию, можно надолго об этом забыть. А ещё советовал не принимать близко к сердцу учёбу и, прости господи, любовь.

Шёпот за спиной и сочувствующие взгляды встретили меня и в семье. Мама ещё до похода к врачу тревожно гуглила и угадала диагноз заранее. Все волновались, как же я буду строить отношения с мужчинами, а я думала совсем о другом.

Думала о том, как хорошо было бы иметь ещё одну руку — две причитающиеся по рождению были уже исколоты капельницами.

Думала, как хорошо было бы получить лекарства в более удобной форме — мне прописали мазать жирной салициловой мазью псориаз на волосистой части головы, и чтобы другие пациенты не видели мои жирные волосы, я ходила в шапке. Хорошо, что на дворе стоял февраль.

Думала о том, что ем, ведь мне первым делом вручили буклетик с диетой, судя по которому, следовало исключить чуть ли не половину рациона. В первую очередь я отказалась от сладкого и фастфуда.