БЕРСЕРК Сказание о ледяной деве и медвежьем сердце

А мышь смотрела презрительно, дёрнула усом и вдруг процокала — человеческим голосом, ясным, будто у бабы на торжище:

— Чё разоралась?

Ждана отшатнулась, едва не села мимо лавки.

«Час от часу не легче, — пронеслось у неё в голове. — Тут тебе и человек, что медведем оборачивается, и мышь, что говорит по-людски. Совсем нечисть какая-то, а не изба».

— Ты... ты что разоралась, — повторила мышь, топорща усы, — я здесь живу. Я здесь хозяйка.

— Т-ты... — Ждана всё ещё заикалась от неожиданности, — ты что делаешь в мешке?

— Ем, — невозмутимо ответила мышь и, будто в доказательство, откусила зерно с явственным хрустом, зачавкала громко, нисколько не смущаясь. — Чего не видно-то?

Ждана глядела на неё, всё ещё не в силах поверить.

— Как... как звать-то тебя?

— Машка, — ответила мышь с достоинством, будто представлялась не полёвке чета, а самой княгине.

— А меня Ждана. — она помолчала, потом, справившись наконец с растерянностью, спросила по делу: — Слышь, Машка, а можно я возьму немного крупы? Кашу сварить хочу, есть охота — сил нет.

— Нету, — отрезала мышь. — Самой мало.

— Ну как же так, — возмутилась Ждана, — тут крупы на целую зиму хватит, а ты жадничаешь.

— Мой мешок, мои запасы, — важно молвила Машка, но, видно, взгляд у Жданы был такой голодный и такой упрямый одновременно, что мышь дрогнула. — Ну, — проворчала она, — не всё, так не всё. Делиться-то, оно, конечно, надо...

Так, слово за слово, и договорились — по совести, по-соседски: Ждана берёт крупы, сколько на похлёбку требуется, а взамен обещает Машке, что и объедки со стола, и корки, что почерствеют, ей же и достанутся, да ещё присматривать станет, чтобы кот какой бродячий или сова ночная до мышиного угла не добрались.

Мышь, подумав, кивнула — важно, будто скрепляя договор печатью.

И с того самого утра повелось у них — жить, стало быть, в мире.

Глава 8. Седмица покоя

Медведь — то бишь Бьорн, имя это она выведала у Машки на второй день, — спал уже седмицу кряду.

Ждана поначалу пугалась этого сна пуще прежнего: то ей чудилось, что жар его сведёт в могилу, то что он вовсе не проснётся, зачахнет тут, в глухой избе, а она так и останется куковать одна в чужом лесу до скончания веку. Но Машка на все её страхи только фыркала презрительно.

— Да не сдохнет он, — говорила мышь, деловито обгрызая зёрнышко. — Он завсегда так — как из шкуры да в шкуру обернётся через силу, так и спит потом, пока хворь вся не выйдет. Неделю проспит, а бывает — и месяц целый, было дело. Так что не голоси попусту.

— А ты почём знаешь? — недоверчиво щурилась Ждана.

— А я тут не первый год живу, чай, — с достоинством отвечала Машка. — Кой-чего повидала.

Верить мышиным байкам Ждана до конца не решалась — та ещё сказочница оказалась, эта Машка, любила приврать да прихвастнуть, — но всё равно было отрадно, что в этой глуши нашлась хоть одна живая душа, с кем можно перемолвиться словом, пока хозяин избы спит непробудным сном.

А жизнь меж тем шла своим чередом, и жить-то надо было чем-то.

Ждана, отогревшись да отъевшись за первые дни, снова взяла в руки лук — тот самый, что нашла в дровянике, — и отправилась искать пропитание в окрестном лесу. Повезло сразу: подстрелила зайца, матёрого, жирного, а на другой день — глухаря, что неосторожно расселся на нижней ветке сосны, будто напрашиваясь на стрелу.

Из зайчатины да из глухарятины, да с горсткой машкиной крупы, вышла похлёбка наваристая, такая, что и в самом остроге не всякий раз едали. Машка, отведав перепавшей ей корочки, аж зажмурилась от удовольствия.

В избе понемногу становилось обжитее. Ждана перетряхнула лавку, расправила шкуры на койке, где спал Бьорн, вымела копившуюся по углам труху, подлатала прохудившийся угол у двери мхом да глиной — авось меньше дуть станет.

А тревога за спящего хозяина избы всё не отпускала — тревога странная, неуместная почти, если вспомнить, что этот самый хозяин ещё седмицу назад гнался за ней через всю реку с явным намерением её сожрать. Но что-то в ней всё равно замирало каждый раз, когда она подходила проверить, не спала ли жара, не участилось ли дыхание.

— Да не переживай ты так, — говорила Машка, наблюдая за её хлопотами с высоты своего мешка. — Живучий он, этот твой медведь. Вон переживёт ещё нас с тобой обеих.

— Не мой он вовсе, — отрезала Ждана, но щёки её при этом отчего-то предательски порозовели.

Машка на это только хмыкнула — вернее, процокала что-то похожее на мышиный смешок — и снова уткнулась носом в зерно, всем своим видом показывая, что мысли чужие читать умеет не хуже иной ведуньи, да только вслух озвучивать не станет — покамест.

Глава 9. Три тени с дороги

На девятый день, когда солнце клонилось к полудню, а мороз чуть отпустил, позволив снегу заискриться крупными хлопьями, Ждана сидела на крылечке, общипывая тушку глухаря, добытого поутру.

Со стороны лесной дороги, что вилась саженях в тридцати от избы, вдруг донеслись голоса.

Мужские.

Ждана насторожилась, отложила ощипанную птицу на ступеньку, прислушалась. Голоса приближались, а следом показались и сами их обладатели — три силуэта, бредущие по снегу гуськом, кутаясь в тулупы.

Заметив избу, а следом и девицу на крыльце, все трое свернули с дороги и направились прямиком к дому.

«Одна ли ты тут живёшь», — мысленно проговаривала она возможные вопросы, лихорадочно соображая, как отвечать. Сказать, что одна, — так, может статься, начнут приставать, мало ли какого рода люди по лесным дорогам бродят. Сказать, что с мужем, — так спросят, где же он, позвать вели, а как позовёшь, когда муж — не муж вовсе, да ещё и спит непробудным сном вот уж девятый день кряду, разбудить не смогла бы, даже если б захотела.

Нужно было выбрать слова точно, как стрелу на охоте.

— Девчина, а сказывали, тут медведь живёт, — молвил первый, что шёл впереди, самый старший на вид, седой уже, с хитрым прищуром, что Ждане сразу не понравился. — Ты тут одна обитаешь?

— С какой целью интересуетесь? — спросила она в ответ, не отвечая напрямую.

— Да так, дочка, интерес простой, — отозвался старик, но взгляд его при этом остался всё таким же недобрым, цепким, будто он уже прикидывал что-то в уме, взвешивал, соображал.

Ждана присмотрелась к остальным двоим — молодые оба, крепкие, с топорами за поясом, — и чутьё, то самое чутьё, что не подводило её никогда, зашептало тревожно: неладное затевают эти люди.

— Куда путь держите? — спросила она, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.

— Да мы так, на охоту ходили, — ответил второй, помоложе, осклабившись щербатой улыбкой.

«Странно охотятся, — подумала Ждана, — коли по проторенным тропам бродят, будто гуляючи, а не зверя выслеживая».

Она напряглась, отступила на полшага ближе к двери, к тому месту у порога, где, как ей помнилось, стоял прислонённый лук.

Мужики между тем начали приближаться, медленно, но неотвратимо, будто волки, что смыкают кольцо вокруг подраненной лани.

— Не подходите, — сказала она твёрдо.

— Ты нас, что ли, боишься? — усмехнулся старший.

— Просто предупреждаю, что не стоит вам ко мне подходить, — произнесла она ровно, а сама уже вся сжалась внутренне, труханула не на шутку. Глухаря, которого общипывала, отложила на верхнюю ступеньку, в голове лихорадочно перебирая — куда лук со стрелами убрала, вроде бы как обычно, у самого порога, дотянуться можно, только руку протянуть...

— Медвежьей подстилкой быть не боишься, — процедил старик, и в голосе его прозвучало нечто такое мерзкое, липкое, от чего у Жданы по спине пробежал холод хуже подлёдной воды, — а нас, стало быть, боишься?

Договорить он не успел.

Ждана резко подскочила с крыльца, а мужики, будто дождавшись именно этого сигнала, разом бросились к ней, вытягивая руки, скалясь. Она метнулась к порогу, выдернула лук, в единый вздох наложила стрелу и натянула тетиву так, как отец учил её много лет назад, — до самого уха, до предела.

Глава 10. Стрела

Стрела ушла раньше, чем Ждана успела толком прицелиться, — само тело выстрелило, память рук, тысячу раз повторявшая одно и то же движение на охоте, сработала быстрее разума.

Она не ожидала, что попадёт так точно — прямо в глаз ближайшему из мужиков, тому самому, молодому, со щербатой ухмылкой.

«Это сработали рефлексы, — билось у неё в голове, покуда мир вокруг словно оцепенел на одно долгое мгновение. — Это защита. Он оказался слишком близко, слишком быстро. Я защищалась, только защищалась».

Тетива отпущена, стрела прилетела туда, откуда шла угроза, — вот и весь сказ, вот и вся хитрость.

Но легче от этого не становилось. Она стояла, оцепенев, глядя, как рухнул мужик в снег, как алой лужей начала расползаться под ним кровь, стремительно темнея на белом насте, — и что-то внутри неё, что-то живое, человеческое, отказывалось верить, что это она, её рука, её стрела сотворили такое.

Двое оставшихся взревели — не то от ярости, не то от испуга, — и, потеряв разом всю свою наглую вальяжность, бросились к ней, выхватывая из-за поясов топоры.

Дрожащими руками Ждана попыталась наложить вторую стрелу. Пальцы плохо слушались, тетива выскальзывала, время утекало страшно быстро, а мужики были уже совсем рядом, и она понимала — не успеет, ни за что не успеет натянуть второй раз.

И тут за спиной у неё — из избы — послышался тяжёлый, гулкий рык, от которого содрогнулись, казалось, сами стены дома.

Дверь распахнулась настежь, слетев чуть ли не с петель, и наружу, заполняя собою весь дверной проём, вывалилась огромная бурая туша.

Медведь. Не тот, из старой легенды про берсерка, — а прямо сейчас, наяву, во плоти, во всей своей исполинской, страшной стати.

«Ну вот, — успела подумать Ждана с каким-то отрешённым, почти весёлым ужасом, — сейчас всем нам будет плохо».

Глава 11. Морда в крови

Он разорвал обоих мужиков за считанные мгновения — так скоро, что Ждана даже не успела зажмуриться, а всё было уже кончено: снег вокруг избы стал страшным, красным, а от давешней троицы незваных гостей не осталось никого, кто мог бы уйти да рассказать о случившемся.

Медведь развернулся к ней.

Ждана ждала, что вот сейчас-то её и накроет весь тот страх, что должен был накрыть, — страх перед исполинским зверем, только что растерзавшим троих взрослых мужчин на её глазах. Но страха не было. Вместо него в груди стояла странная, звенящая пустота, а следом — облегчение, глубокое, до дрожи в коленях.

Глаза у зверя были добрые. Она смотрела прямо в них и видела не хищную ярость, а нечто иное — узнавание, забота почти, — и медведь, будто чувствуя её состояние, двинулся к ней медленно, нарочито неспешно, опустив голову низко, почти к самому снегу, чтобы не пугать своей громадой.

Морда его была вся в крови.

И зрелище это, вместо того чтобы ужаснуть её ещё пуще, отчего-то развеселило — верно, от нервного облегчения, от того, что жива осталась, что не одна теперь противостояла тем троим. Ждана невольно фыркнула, борясь со странным, истеричным смешком, что подкатывал к горлу.

Она наклонилась, зачерпнула горсть чистого снега и, подойдя ближе, принялась осторожно оттирать ему шерсть на морде — благо, шкура его, при всей своей звериной сути, слушалась её прикосновений покорно, будто он и сам понимал, что вид у него сейчас неподобающий.

— Ты уж всё-таки спас меня, мишка, — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — те самые, что не пролились ни подо льдом, ни под угрозой топоров, а вот теперь, когда всё позади, прорвались разом.

Она обняла его за шею — большую, тёплую, пахнущую кровью и снегом одновременно, — и разрыдалась в голос, уже не сдерживаясь, выпуская наружу весь тот страх, что копился в ней всю эту седмицу, весь тот ужас, что подстерегал её на льду, под водой, здесь, у порога чужой избы.

Силы разом покинули её — резко, будто кто-то выдернул стержень, на котором она держалась всё это время. Она обмякла у медвежьей шеи, и последним, что помнила, было тёплое, ровное дыхание зверя рядом да мягкий снег под коленями.

А потом — сон. Глубокий, спасительный, без сновидений.

Глава 12. Другими глазами

Проснулась Ждана на койке — той самой, медвежьей, устланной шкурами, что до сих пор хранили тепло чужого тела.

Спросонья не сразу поняла, где находится, а вспомнив всё разом — мужиков, стрелу, кровь на снегу, — резко подскочила, обвела взглядом избу. Мужчины не было. Только Машка сидела неподалёку, на краю стола, и глядела на неё внимательно, изучающе.

— Что случилось-то? — хрипло спросила Ждана, потирая лицо.

— Тела он подальше в лес утащил, — деловито отчиталась мышь. — Схоронил, стало быть, от чужих глаз. Да только ты пойми — теперь просто так они нас с тобой не оставят.

— То есть?

— А то и есть. Поджигать придут, — Машка со значением пошевелила усами. — Причём аккурат ночью, я так смекаю. И в этот раз, боюсь, у них уже и повод весомый найдётся, чтоб уж наверняка — а то всё грозились раньше факелами, да без толку. Один-то ведь упустили из виду.

— Как это — упустили? — насторожилась Ждана. — Был кто-то ещё?

— А то как же, — Машка сокрушённо покачала головой. — Пацанёнок там был, годков тринадцати, за снежным бугром сидел, притаившись, не приметили мы его сгоряча. А он, как всё увидал — и как медведь твой мужиков порвал, и остальное, — так сразу в лес и дал стрекача. Теперь у них, стало быть, доказательство имеется, свидетель живой. Уж теперь-то точно факелы в ход пойдут.

Ждана помрачнела, обдумывая услышанное. Выходит, покоя им теперь не будет — ни ей, ни Бьорну, ни даже Машке в её тёплом мешке с крупой.

В этот миг дверь избы отворилась, впустив внутрь морозный воздух, а следом и его самого — уже не медведя, а мужчину, живого, здорового, будто и не хворал вовсе всю последнюю седмицу.

Ждана глянула на него — и что-то в её взгляде переменилось, сама не заметила как. Прежде виделся он ей громадой, страшной силой, зверем в человечьем обличье. А теперь — вот стоит перед ней, высокий, широкоплечий, с волнистыми до плеч тёмными волосами, ещё влажными от снега, со щетиной на скулах, что так и не доросла до бороды, и глаза у него — карие, тёплые, вовсе не звериные, — и она вдруг увидела его совсем иначе. Красивым увидела. По-настоящему.

— Как себя чувствуешь? — спросил он, подходя ближе, и в голосе его прозвучала неподдельная забота. — Переволновалась небось?

Ждана почувствовала, как щёки заливает предательский румянец, и поспешно отвела взгляд, сделав вид, что поправляет шкуру на плечах.

— Есть немного, — буркнула она.

А Машка со своего насеста на краю стола так и лыбилась во весь свой мышиный рот — так, будто мысли Жданины прочла все до единой, до самого донышка.

— Ну и рожи вы обе корчите, — только и сказала Ждана, пряча смущение за напускной строгостью, но легче от этого не стало ни капли.

Глава 13. Пожар в ночи

Машкино пророчество сбылось скорее, чем кто-либо из них ожидал.

Не минуло и одной ночи, как со стороны дороги вновь потянуло дымом — не печным, домашним, а иным, тревожным, смоляным. Бьорн, что дремал чутко, вполуха, вскочил первым, принюхался к воздуху, и лицо его разом сделалось каменным.