Н

«Может, ей просто скучно. Или я кажусь тем самым, с кем можно пообсуждать всякую чепуху. В конце концов, у неё есть настоящие друзья: те, с кем она смеётся громче и чаще смотрит в глаза.»

Повернувшись от окна, он мысленно отмахнулся от этих размышлений. Неважно. Пусть общается, если ей так нужно. В конце концов, даже императору иногда нужны простые беседы между битвами. Хотя в последние время таких разговоров было чуть больше, чем ожидалось.

3

Н поднял трубку, предупредил, что он уже идёт, «пусть в доме все готовятся».

Был зимний день. Наряду с довольно красивыми, можно даже сказать, зимними пейзажами, вблизи валялся чёрный снег в разы превышавший по количеству белый. Несправедливо.

Вместе с ним домой шли его подруги, в том числе постоянная его раздражительница, писавшая через каждую минуту. Конечно, шёл он, не толкаясь, ведь на улице был лёд, но даже если бы его не было, Н и так бы не толкнул их, даже если бы толкнули его. Принципы были у этого человека довольно высокие.

Относительно.

Завязался разговор.

— Так с кем ты постоянно переписываешься? — спросила Д. Она была если не самой близкой, то уж точно самой настойчивой его подругой. Раньше ей было не добраться: в школе их миры редко пересекались. Но сейчас, за пределами школьных стен, её право на допрос казалось ей абсолютным.

— С тобой же, — парировал Н, не глядя.

— Неправда! — вспыхнула она. — Я как ни открою мессенджер — ты «в сети». А на мои сообщения отвечаешь с задержкой!

В сознании Товарища Императора, как бравого «хойщика», кроме цитаты: «Женщина? А сколько у неё дивизий?» — сразу стал всплывать образ боя. Но Товарищ Император понимал, что некоторые сражения не стоят ресурсов, особенно против собственных союзников (даже если они не самые лучшие). Да и, в принципе, как-то не хотелось ему увиливать и обманывать её… по многим причинам… или не мог.

Помнишь ту девочку, что играла ангела на празднике? — капитулировал он, чувствуя, как совершает стратегическую ошибку.

— Помню, — ответила Д, и в этом одном слове послышался лёд.

— Так вот… Мне кажется, она проявила ко мне некоторый интерес. Познакомилась. Прямо в том самом… ангельском обличии. — Он мысленно одёрнул себя за проскочившую было поэтичную слабость. Никаких «сшедших с небес». Только факты. — Зовут А.

— И что, она тебе понравилась? — голос Д стал ровным и опасным.

— Внешние данные вполне соответствуют высоким стандартам, — отчитался Н, отгораживаясь канцеляритом. — Но в текущей оперативной обстановке — у меня кучу других дел (уже обычным голосом проговорил он).

Оставшуюся часть пути Д молчала. И эта тишина была гуще и выразительнее любого разговора.

Спасаясь от подобных разговоров, Н перестроился к своим верным имперцам, которые шли теперь строем, словно эскорт полководца после неудачных переговоров.

— Да… Задал ты задачку, — начал Л, верный имперец, чуть ниже ростом, чем император, со светлыми волосами и таким же стратегическим, но куда более прагматично-приземлённым взглядом на вещи. Он был главным интендантом в этой армии, тем, кто переводил манифесты Н на язык конкретных действий и снабжал её «сухпайком»: будь то чипсы или трезвая мысль, призванная дать кипящему разуму императора передышку. — Что ты с ней вообще возишься? Может, лучше стратегические мощности направишь в «Хойку»? Там хоть алгоритмы предсказуемые.

— Или хотя бы направлял бы их более… скрытно, — с лёгкой, но чёткой претензией перебила его К. Бывшая затворница, раскрывшаяся благодаря стратегическому гению Н, она теперь была его главным «политработником», весёлой, доброй и пытавшейся привить ему каплю человечности. — Я же тебе говорила, тут твоя стратегия как танк на хрупком льду. Проходишь пару метров и проваливаешься. Тебе бы просто по-человечески общаться, а ты — «тактика», «манёвры»…

— Общение-то как раз и получилось, — невозмутимо вставил h, его спокойный голос стал основой в этом хаосе. Он шёл, засунув руки в карманы, его веки были приспущены, словно ему было скучно, но на самом деле он видел и слышал всё. Он был живым архивом их дружбы, молчаливым наблюдателем всех взлётов и падений Н. — А вот дальше дело, как видишь, пока не пошло.

Н, тем временем, мысленно переваривал свой диалог с Д (и с облегчением увидев, что она с подругой уже скрылась за поворотом), наконец, вступил в разговор:

— Всё это — отлично и даже прекрасно! — Он на секунду оглянулся через плечо. — Но, во-первых, ещё всё впереди, я в этом уверен, а во-вторых, у нас полно других, куда более великих дел…

Стрельнуло. Ударило. Мысль, точнее, целая система мыслей, озарила его сознание, как внезапная молния в ясный день.

— Как?! Вы что, не видели?! — он остановился так резко, что Л едва не столкнулся с ним. — Только что! Я всё понял! Всё!

— Что, можно наконец заняться чем-то привычным и краткосрочным? — с надеждой переспросил Л, всегда стремившийся вернуть блуждающие мысли императора в более полезное, как ему казалось, русло. — Я напоминаю, у нас в этом году экзамены…

— Она! — Н схватил h за рукав, игнорируя Л. — Срочно! Ты же её видел. Она была сегодня весь день такой… грустной?

h медленно перевёл на него свой тяжёлый, понимающий взгляд.

— Та нет… Как обычно. Невесёлая. Но гордая. А вот сейчас, после вашего разговора…

— Да-да-да-да! — зашептал Н, его глаза горели блеском. — Всё меняется! Пазл сложился! План готов, я же говорил, что сегодня произойдёт нечто масштабное! Триумф близок, и случится он именно сегодня!!!

— Или же ты просто себя перенакрутил, — осторожно заметила К, сканируя его лицо на предмет признаков безумия. — Но… кажется и правда у тебя все получается.

— Ладно, после успеха точно расскажу! Л, h, встречаемся у Камня через час! — скомандовал Н, уже мысленно находясь на поле грядущей битвы.

Разойдясь в трёх направлениях, они оставили позади «Камень» — огромный валун у дороги, служивший им и пунктом снабжения, и местом сбора войск, и молчаливым хранителем их тайн.

Стоило лишним глазам скрыться из виду, как ноги Н понесли его самого, подхваченные невидимым ветром. Он не бежал — он парил над землёй, движимый странным, новым чувством.

Это было незнакомое ему возбуждение триумфатора и негнетущая грусть. Это было… бесчувствие: ясная, холодная пустота на взлёте. Веселиться было нечему. Но и печалиться тоже. Был только План.

И тут, посреди этой спешки и ясного Плана, его накрыло волной холода. Внутри стало так холодно, что он весь задрожал. Этот мороз шел не с улицы — он поднимался из самой глубины, из той пустоты, которую он всего минуту назад принял за волнение.

И он почувствовал, как его сомнения, начали медленно разрушать крепкую стену из громких фраз и грандиозных замыслов, которую он так тщательно выстраивал.

Бред.

Вновь воздвигнув в своей голове себе защиту, Н воодушевленно побрел домой.

Впервые за долгое время он чувствовал себя не актёром в собственной пьесе, а её режиссёром.

4

Все разошлись: каждый своим шагом, со своими мыслями, своей судьбой, чтобы в разное время встретиться вновь в этот же день.

Пока мысли подростков метались между планами и тревогами вечера, город жил своей размеренной жизнью. Редкие машины упрямо бороздили улицы, разбрызгивая по обочинам что-то похожее на новогодний снег. Прохожие, пряча лица в воротники, торопились к теплу своих домов, спасаясь от крепчающего мороза, который с каждым часом сковывал всё крепче. Чувствовалось, что совсем скоро наступит тот переломный миг, когда мороз окончательно победит, и мир замрёт, являя собой молчаливую картину подлинно зимней красоты.

— Сегодня мы, кажется, почти весь день проведём вместе. Это даже радует, — проговорил h, шагая вместе с Л по дороге домой.

— Точно, — подхватил Л. — После всей этой дистанционки и разлук… Не забывай, я ведь не так давно вернулся. — Он сделал небольшую паузу. — Я даже скучаю по нашим прошлым похождениям.

Был ещё только день, но из-за давящего ожидания грядущих событий им уже хотелось спать.

— Ты заметил, как Н изменился? — начал Л, и в его голосе прозвучал необычный жар. — Уезжая, я точно не оставил его таким. Даже общаясь на расстоянии… Слишком многое с ним стало происходить резко. — Он говорил не осуждая, а скорее с интересом, стараясь поддержать разговор и не упустить нить.

— Тебе везёт, — лицо h, что было не таким уж редким явлением, озарила улыбка. — А я вот все эти три года был с ним бок о бок.

— Но ты же должен был заметить перемену? Насколько я понял, он все свои речи сначала на тебе репетирует, — произнёс Л, и в уголках его губ еле заметно прошли хитрые черты.

Вечер постепенно вступал в свои права. Темнота ещё не опустилась, но снег уже начинал блестеть всё ярче. Холод, словно острые стрелы, пронизывал собеседников.

— Да, — сухо ответил h и продолжил: — Я не всегда вникаю в смысл его слов. Но уверенности в них — хоть отбавляй. Да, безумной. Но представь, будь мы все нормальными… — Он не стал делать вывод, оставив фразу повисшей в воздухе, но наполненной своим особым смыслом.

Л какое-то время молча переваривал эти слова. А ведь и правда — их дружба, их странная жизнь с Н была куда интереснее любой нормальности. Нормальность была скучной.

На последней мысли он наступил на хрупкий лёд, застывшую лужу, моментально расколовшуюся под его ботинком. Лёд похрустывал, как будто ломалось что-то немаловажное. На мгновение ему стало неприятно, даже немного страшно. Но он тут же отряхнул эти мысли, как стряхнул с подошвы осколки льда, и вернул своему лицу привычное беззаботное выражение.

— Может, ты и прав, — задумчиво проговорил Л. — Хотя, знаешь, главное, что весело. И даже с его манией захватить мир, выглядит он вполне… добрым. — Он чуть помолчал и добавил: — К тому же, с кем мне ещё в «Хойку» играть?

Возможно, привыкнув, а может, и не заметив, они ощутили, что холод отступил. Солнце на мгновение пробилось сквозь баррикаду облаков, бросив на землю одинокий луч.

— Ладно, — h посмотрел с привычной усталостью на окна домов, которые ему были по пути, — мне уже сворачивать.

— Давай, — на лице Л вспыхнула лёгкая улыбка.

Два луча, просветлённые этим мимолётным солнцем, наконец, направились по домам.

«Надо будет взять что-нибудь пожевать, — думал Л, — и попить».

На площадке, где летом играли в мяч, теперь лежало ровное, нетронутое снежное поле, напоминающее чистый лист бумаги. Его пересекала лишь одна тропинка, вытоптанная бегущими в школу школьниками, которые, не смотря на глубокий в этом месте снег, спешили к своим целям. Ветер, становившийся злее с приближением вечера, подхватывал с края поля сухой снег и кружил его в призрачном, танцующем вихре. Точно пустота себя сама наполняла.

Свернув за поворот, не такой мрачный, каким обычно кажется вечерний переулок, но уже явно не внушающий доверия, хотя бы из-за возможных чужих ушей, по дороге домой шли Д и её подруга.

Темнота сгущалась. Солнце больше не показывалось, и погода сегодня была не самой удачной, хотя временами всё же поблёскивали лучи и искрился снег, словно символ чего-то торжественного. Но больше этого не повторялось.

Д шла чуть грустная, что по своей натуре на неё было не похоже. Грустить она могла лишь в школе, да и то по понятным каждому причинам. В обычное время у неё было две крайности: либо тотальное равнодушие, либо почти маниакальный смех, при виде которого прохожие задумывались о вызове скорой помощи.

Надо сказать, она была довольно красивой, а главное — выглядела милой. И это становилось самым изощрённым её оружием, ведь её истинная натура тяготела к потребности подавлять.

Подавлять не из злого умысла и не ради конкретной цели. Возможно, это была логическая трансформация её идей, которые она равномерно раскладывала по полочкам сознания, находясь одновременно в двух реальностях: в одиночестве собственных мыслей и в шумной компании на улице.

Она не была злой. Зло предполагает осознанное намерение причинить вред, а до этого она не опускалась. Куда вероятнее, что подавление стало для неё своеобразным развлечением: самым простым и верным способом добыть себе порцию острых, долгожданных эмоций.

Может, это и не совсем правильно с точки зрения других, но она не считала это плохим. Для неё это была просто игра. И её это искренне забавляло.

Подруги вышли на дорогу, полностью усеянную ёлками, на которых лежал недавно выпавший снег.

— Красота! — восхищенно сказала подруга.

Д молча сняла перчатку. Её пальцы, побелевшие от холода, медленно, почти ритуально коснулись уже не блестевшего, но все еще белого снега. Секунда — и все рухнуло, разбившись о землю серой бесформенной массой.

Потом она схватила ком снега, слепила снежок и с силой швырнула его в ствол дерева. Затем ещё один. Механические, резкие движения. Веселее не становилось, но в этом разрушении было свое странное спокойствие. Хотя бы на это можно было направить тяжёлую, бесформенную энергию, не находившую выхода.

Она смотрела вдаль, но мысли не шли. Возможно, у всех бывает такое, когда внутри одновременно и пусто, и невыносимо тесно от навалившегося. Когда каждая эмоция блокирует другую, и в итоге не остаётся ничего, кроме давящего оцепенения. Ни грусти, ни злости — просто тяжёлый штиль души, в котором вязнет любая попытка что-то почувствовать.

Она вытерла мокрую руку о куртку и, не сказав больше ни слова, пошла дальше.

Комната встретила её привычной тишиной. Пустой стол, книги, разбросанные как попало, не творческий беспорядок, а хаос, в котором давно потерялся смысл. Не снимая пальто, она упала на кровать и достала телефон.

Д: Привет. Как ты?

Равнодушие, которое она вкладывала в эти слова, было почти физическим, холодным и тяжёлым.

Н: Привет. Как раз хотел написать.

Н: Всё отлично. Революционный дух набирает обороты. Ты как?

Её вопрос проигнорировали. Что ж, она ответит тем же.

Д: Зачем? — это было о его первом сообщении.

Н: Знаешь… Я не люблю, когда остаются сомнения.

Д: И?

Н: Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное. Стратегические вопросы.

Уголки её губ дрогнули. Внимание — даже такое, странное, — всегда было лучшим лекарством от скуки.

Д: Почему не здесь?

Секунды тянулись в мучительном ожидании. Три точки то появлялись, то исчезали.

Н: Так надо.

Н: Такие вопросы лучше в реале.

Н: Я не скажу, о чём, но если мой вопрос вызовет положительную реакцию, то ответь так…

Д: Хорошо.

Н: Отлично. Буду ждать в школе.

«Наверное, я уже догадалась», — подумала она, глядя, как последние лучи солнца уступают место ночи.

Даже немного жаль.

«Опять этот со своими «стратегическими вопросами». Вечно он строит из себя великого полководца… Не серьезно это всё.

Нет, это все смешно.

Пауза, вздох.

Но… хоть с ним не скучно. Когда он начинает нести эту свою чушь про революционный дух, это всё, конечно, очень странно и не понятно… Но в принципе что-то новое.

Мысленная ухмылка.

Странно… Он один из немногих, кому я могу написать просто «привет» без тысяч подтекстов. Наверное, потому что он слишком увлечён своими планами, чтобы искать в моих словах скрытый смысл.

Пауза, взгляд в окно.

Чёрт. Даже не хочу признаваться себе, но с ним… проще. Не нужно притворяться какой-то милой дурочкой, как с остальными…

Он и так знает, какая я на самом деле.

Резкое движение.

Хотя иногда его наивность просто бесит. Эти его планы, эта вера… Но…

Долгая пауза.

По крайней мере, он не пытается меня «исправить». Принимает такой, какая я есть. Даже если мы никогда этого не проговариваем.

Почему он не хочет быть нормальным?

Последняя мысль, проскользнувшая у неё перед тем, как отложить телефон:

«Кажется, я ему всё-таки доверяю. Кажется, это раздражает».

И в конечном итоге, вновь бесчувственная, она пошла готовится к вечеру.

5

Дорога домой пролегала через спальный район, застроенный одинаковыми бетонными коробками. Окна в них горели тусклыми, сонными точками. На детской площадке раскачивались на ветру пустые качели. Город готовился к вечеру, к обычному, ничем не примечательному вечеру, и лишь один человек нёс в себе уверенность, что этот вечер станет для него триумфальным. Н шёл, и уверенность не отставала за ним.

Тяжёлая железная дверь подъезда отворилась с глухим стоном, впуская его в знакомый полумрак. Здесь пахло особым холодом, не свежим морозным воздухом улицы, а стоячей прохладой, вобравшей в себя запах обычного, не старого, но и не нового дома. Этого холода хватило, чтобы подразнить то неуловимое чувство волнения, что начинало пульсировать в его груди: крошечные капли, лишь начинавшие наполнять сосуд души. Времени казалось много, но каждая капля приближала неизбежное.

Лифт, как обычно, не работал. Вода тоже отсутствовала не из-за бедности подъезда, а по причине каких-то глобальных, но малозначительных для этой истории событий, сотрясавших всю область.

Открыв дверь в квартиру, кратко поздоровавшись с бабушкой и братом, Товарищ Император прошёл по коридору.

Из кухни доносился ровный, звенящий гул чайника и знакомый запах варёной картошки. Там, в облаке пара, царствовала его бабушка. Её доброта была не абстрактным понятием, а материальным порывом, выражавшимся в литрах борща, килограммах котлет и вкуснейшими пельменями.

Едой богов!

Вся её жизнь свелась к священному ритуалу кормления семьи. Она была готова отдать последнее, забыть о сне и покое, лишь бы на плите булькал суп, а на столе стояли свежие пирожки. Но в этой готовности к самопожертвованию заключалась и её крест: она сама запечатала себя в четырёх стенах, где её мир сузился до размера кастрюли, а главным событием дня становилась фраза «Внучек, поел?».

Её любовь была безграничной, но её вселенная, по своему согласию, — сжатой до четырёх стен.

В смежной комнате, на своём вечном месте (кресле у окна), сидел дедушка. Его молчание было густым и насыщенным, словно компот из сухофруктов, который он медленно потягивал из кружки. Жизнь оставила на нём сильные вмятины — переломы не только костей, но и планов, надежд, самой судьбы. Он редко выходил из дома, будто внешний мир был для него слишком громким и резким. Но его доброта, пройдя через все эти испытания, не ожесточилась, а стала тихой и глубокой. Он был живой летописью страданий, но летописью, которая не проклинает мир, а просто молча наблюдает за ним сидя возле телевизора.

Тусклое освещение коридора немного угнетало. С улицы веяло той же серостью, не мрачностью, а чем-то, граничащим с ней. Проходя мимо этих двух полярных, но одинаково любящих его вселенных, Н на мгновение почувствовал странный груз. Груз ответственности? Привязанности? Или просто понимания, что кирпичики «империи» строятся на фундаменте их тихого, ежедневного самопожертвования.

Открыв дверь в свою обитель и немного порадовавшись, что уроков на каникулы не задали, Н, полный решимости, рвения и волнения, уставился в окно.

«Не то…»

Батареи едва теплились, выдавая положенное тепло с явной неохотой.

«План действий.»

На автомате он потянулся к шкафу и извлёк с центральной, демонстративной полки свой дневник, толстую тетрадь в потёртом переплёте, полную планов: от ежедневных до грандиозных годовых. Стратегическому планированию он посвящал бесчисленные часы, и эта дисциплина не раз приносила свои плоды. Целые пласты знаний: теории, научные труды — всё, что будило его интерес, были освоены в рекордные сроки благодаря выкованной им воле и неукротимой мотивации.

«Итак. В моём распоряжении менее часа…».

Он начал ходить взад-вперёд по комнате.

«Д… Она… Необходим чёткий алгоритм… Ожидание, но с какой целью? Оправдает ли результат все затраченные усилия? Даже если вероятность успеха стремится к ста процентам…»

В сознании вспыхивали и гасли искры мыслей.