Блондинка на миллион

И телефон. Всегда телефон. На экране — сообщение от каршеринга: «Серая Тесла, стоянка P4, готовность 5 минут». Она подтвердила заказ, и через секунду пришло уведомление: «Машина ждёт. Код доступа: 7341». Мила вздохнула — коротко, гортанно, как выдох перед прыжком в воду. Она поправила воротник свитера, взглянула в зеркало ещё раз — уже с расстояния вытянутой руки. Женщина в отражении выглядела готовой: не счастливой, не беззаботной, но живой. Собранной. Вооружённой кофеином, аммиаком и кружевным бельём. Достаточно, чтобы выйти за порог.

— Выхожу, — сказала она вслух. — Выхожу в люди.

Сосед сверху всё ещё сверлил. Но теперь этот звук казался не угрозой, а ритмом. Метрономом, который отсчитывал время до её собственного движения вперёд. Мила взяла сумку, открыла дверь — и шагнула в утро Лиссабона.

Глава 3

Байрру-Алту по утрам выглядит как похмельный аристократ. Узкие улочки, разноцветные дома — жёлтые, розовые, голубые, — балконы с бельём, которое сушится здесь с пятнадцатого века. Воздух пахнет жареным луком и выхлопными газами. На углу стоит кафе «А Браса» — открыто с семи, хозяин Жоау уже жарит бутерброды с ветчиной.

Мила прошла мимо. Она не завтракала — не хотелось. Только кофе, который плеснул на рубашку. Мысль о еде вызвала лёгкую тошноту: нервы.

Она шла быстро, лавируя между приезжими, которые ещё не проснулись до конца и тащили чемоданы по брусчатке, матерясь на всех языках. Старик в берете сидел на раскладном стуле у подъезда и читал газету — он всегда здесь сидел, всегда читал, и Мила подозревала, что он умер лет пять назад, а его тело просто забыли убрать.

Площадь Луиша де Камоэнса встретила её бронзовым поэтом и толпой школьников на прогулке с рассказом. Мила обошла их стороной, нырнула в переулок, где пахло мочой и жасмином. Лиссабон не стесняется своих запахов. Он говорит: «Я такой, берите или уходите».

Она достала телефон, сверилась со схемой. До P4 — три минуты. Стоянка под землёй, вход с улицы Арсенала.

Мысли скакали как блохи:

— Заказчик в Синтре. Надеюсь, он не предложит «продолжить обсуждение в купели». Хотя за четыре тысячи евро я готова даже выслушать его стихи.

— Корни. Чёрт, через неделю опять к Сандре. Ещё минус сто двадцать евро.

— Жулия сказала, что сегодня пришлёт статью про свадебные букеты. Надо ответить.

Она свернула на площадь Коммерции. Ветер ударил в лицо — солёный, влажный, с океана. Тежу блестела как растопленное олово. На другой стороне реки — изваяние Христа с распростёртыми руками, точное подобие рио-де-жанейрской, только меньше. Мила каждый раз смотрела на неё и думала: «Благослови и меня, чувак. Я тоже немного распята».

Вниз по лестнице — и она в подземной стоянке. Бетонный холод, запах бензина и мочи. Лампы дневного света мерцают, как в кино про восстание мертвецов.

Участок P4. Ряд машин — белые, чёрные, серые. Её «Тесла» стояла третьей справа. Серая, блестящая, номер на крыше — 6832.

Она нажала на ключ в телефоне. Машина пикнула.

Мила открыла дверь, села на пассажирское сиденье — она всегда садилась на пассажирское, потому что привыкла, что кто-то другой везёт, хотя вечно везла себя сама. Сумку на колени, дверь захлопнула.

И только тогда заметила.

Это была не её машина.

Нет, визуально — та же марка, тот же цвет. Но внутри пахло деревом. И дорогим мужским одеколоном — с нотками ветивера, кожи и чего-то цитрусового. Внутренности машин поминутного проката не пахнут деревом. Они пахнут чужими детьми и пролитым кофе.

На руле лежали руки. Мужские. Длинные пальцы, чистые ногти, без колец. Часы на запястье — Omega, старая, потёртая, но явно не из простого магазина.

За рулём сидел мужчина.

Не просто мужчина. Тот тип, которого в глянце называют «бывший делец, уставший от денег». Сорок три, тёмные волосы с сединой на висках, челюсть, которая могла бы резать стекло. Глаза серые, как атлантический туман. Он смотрел на неё.

Не удивлённо. Не зло. А так, как смотрят на чайку, которая украла бутерброд. С лёгким раздражением и усталой снисходительностью.

— Вы кто? — спросил он.

Голос низкий, спокойный. Каждое слово — как кубик льда в виски. Медленно тает и оставляет послевкусие.

Мила замерла. Её сознание совершило экстренную перезагрузку.

Она ошиблась дверью.

Конечно. Она ошиблась дверью. Восемь утра, недосып, дрель, кофе на рубашке. Она увидела серую «Теслу» с номером 6832 и села. Но это не поминутный прокат. Это частная машина. Чья-то. Его.

— Эээ… — сказала Мила. — Ваша ошибка?

— Моя? — Он медленно повернул голову. — Я ждал сотоварища по делу. Но он, насколько помню, не светловолосая в растянутой рубашке с пятном от кофе.

Мила опустила глаза. Пятно действительно было. Коричневое, на левой груди. Она натянула свитер повыше, но он был колючий, и пятно проступало сквозь шерсть.

«Твою мать», — подумала она.

Вслух она сказала:

— Простите.

И тут же разозлилась на себя за это «простите». Почему женщины всегда извиняются? За то, что существуют, занимают место, дышат? Она ошиблась машиной. Ну ошиблась. Бывает.

— Я ошиблась машиной, — уже твёрже сказала Мила и потянулась к ручке двери. — У вас тоже «Тесла»? Смешно, да? Поминутный прокат, какой идиот…

— Сядьте.

Она замерла.

— Что?

— Сядьте обратно, — он посмотрел на часы. Omega. — Вы сели. Теперь люди видят женщину в моей машине. Если вы выйдете сейчас, через пять минут в местных сплетнях напишут, что у меня затруднения с женщинами.

— У вас есть затруднения с женщинами?

— С вами — пока нет. Но вы очень быстро их создаёте.

Мила захлопнула дверь.

Не потому, что он приказал. А потому что она услышала в его голосе нечто — не угрозу, а усталую, почти печальную насмешку. Как у человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

— Знаете что? — сказала она, поворачиваясь к нему лицом. — Я остаюсь. Из упрямства.

Он усмехнулся. Одними уголками губ. Не улыбка даже — намёк на улыбку, как будто внутри него что-то шевельнулось и замерло.

— Меня зовут Дамиан, — сказал он.

— Это должно меня поразить?

— Нет, — он завёл двигатель. Электрический, бесшумный, только лёгкое гудение. — Это чтобы вы знали, кому предъявите счёт за душеврачевание.

— Мила, — сказала она. — Меня зовут Мила. И я не предъявляю счетов. Я их выставляю. Четыре тысячи евро за три месяца статей про глиняные горшки.

Он посмотрел на неё.

Первый раз за эту короткую вечность — посмотрел не как на помеху, не как на чайку. А как на человека. С любопытством.

— Глиняные горшки, — повторил он. — И вы едете в Синтру обсуждать их?

— А вы? — возразила Мила. — Кого вы ждали? Сотоварища по делу. Который, судя по всему, не пришёл.

— Задержался, — поправил Дамиан. — Как и вы. Но вы хотя бы сели.

Машина тронулась. Выехала со стоянки, поднялась на поверхность. Свет ударил в глаза — лиссабонское солнце, бледное, но настойчивое.

— Куда мы едем? — спросила Мила.

— Я везу вас в Синтру, — сказал Дамиан. — Раз уж вы здесь. А потом вы заплатите мне кофе.

— Почему это я заплачу?

— Потому что я не беру плату за извоз. А вы, судя по рубашке, кофе можете себе позволить.

Она хотела обидеться. Но почему-то не смогла. Вместо обиды в груди разлилось что-то тёплое. Безрассудное. Опасное.

«Ты с ума сошла, — сказала она себе. — Ты села в машину к незнакомцу. Ты не знаешь, кто он. Может, он безумец. Может, он женат. Может, у него в багажнике труп».

— У вас в багажнике труп? — спросила она вслух.

Дамиан улыбнулся. На этот раз полноценно. С морщинками у глаз.

— Сегодня — нет. Понедельник будет сложным.

Мила рассмеялась. И поняла, что проиграла. Потому что смеющиеся люди опаснее красивых.

Они выехали на мост 25 апреля. Река под ними была серой, как его глаза. И ветер дул в окно — солёный, атлантический.

Она ошиблась дверью.

Глава 4

Мост 25 апреля тянулся над водой, как стальная молитва, — красный, ажурный, вросший в небо своими пилонами. Мила смотрела в боковое стекло, прижимаясь щекой к прохладному пластику: река Тежу внизу казалась ртутной, тяжёлой, с медленными маслянистыми волнами, которые не спешили ни к морю, ни обратно, а просто были — как фон, как свидетельство, как обещание, которое никто не давал. Вода отражала серое небо, и от этого она выглядела не синей, а стальной, холодной, почти жидким металлом.

Ветер задувал в приоткрытое окно — сантиметров на пять, не больше, — трепал её платиновые волосы, и Мила пожалела, что не взяла заколку. Волосы лезли в рот, щипали глаза, путались в ресницах, но закрывать окно не хотелось — в машине пахло деревом и Дамианом. Каким-то сложным деревом, в котором угадывались кедр, лёгкий дым и что-то ещё, острое, как цедра горького апельсина. Этот запах был слишком личным для десяти утра воскресенья, слишком интимным для человека, которого она знала всего час. Мила поймала себя на том, что вдыхает глубже, и тут же мысленно отчитала себя: «Ты что, собака? Нюхаешь незнакомца в его собственной машине?»

Дамиан вёл машину с ленивой уверенностью человека, который никогда никуда не опаздывает — или, по крайней мере, делает вид, что время работает на него, а не он на время. Одна рука на руле — вторая лежала на подлокотнике, расслабленная, будто он не держал её, а позволял ей просто быть. Пальцы были длинные, с широкими суставами и чистыми ногтями, без лака, без маникюра. Мила заметила заусенцы на его указательном пальце — крошечные, почти незаметные, но для неё, писательницы, они были красноречивее любого резюме. Странно для дельца, который, как она поняла из короткого обмена фразами в кафе, управляет несколькими отелями на побережье. В её представлении люди с деньгами должны иметь безупречные руки — уход каждую неделю, жирные кремы, полное отсутствие следов ручного труда. Но у Дамиана пальцы были как у ваятеля: с чуть расплющенными подушечками, с тонкой сеткой мелких морщинок на костяшках, и на указательном правой руки — маленький шрам, похожий на полумесяц, словно он когда-то неудачно починил что-то острое.

— Вы будете смотреть на мои руки всю дорогу? — спросил он, не поворачивая головы, но краешек губ дрогнул, выдавая усмешку.

Мила вздрогнула. Поймали. Она почувствовала, как щёки начинают теплеть, и быстро отвела взгляд к пролетающему мимо указателю на Оэйраш.

— Я изучаю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Писательская привычка. Детали говорят больше, чем слова.

— И что вы изучили?

Мила сделала паузу, позволяя тишине заполнить пространство между ними. За окном проплывал ещё один пилон моста, и тени от стальных тросов ложились на приборную панель, создавая узор, похожий на клетку.

— Что вы не носите обручальное кольцо, — начала она медленно, — но у вас есть след от него.

Дамиан бросил взгляд на свою левую руку, лежащую на подлокотнике. Безымянный палец — тонкая белая полоска, почти незаметная, но Мила её разглядела. Кожа под кольцом была чуть светлее, не тронутая солнцем, с мягкой впадинкой, как отпечаток давно ушедшего. Она продолжала:

— Загар кончился месяца три назад. Может, четыре. Аккуратная, ровная полоска, без разрывов — значит, носили долго. Минимум пять лет. И сняли не в порыве эмоций, а осознанно. Иначе след был бы рваным, с покраснениями. Здесь — ровно, спокойно. Как решение.

— А вы наблюдательная, — сказал он после короткой паузы, в которой уместился целый вздох.

— Наблюдательность — моя работа. Или моё проклятие, — она пожала плечом, чувствуя, как ветер снова играет с её волосами. — Так что там с кольцом?

Тишина. Только шины шуршат по асфальту с мягким, мерным звуком — словно машина не ехала, а скользила по чему-то живому. Мила слышала, как тикает поворотник, хотя Дамиан его не включал — должно быть, сработал автоматический датчик на кривой дороге.

— Развёлся, — сказал он наконец, и голос его был лишён драматизма, как констатация факта. — Два года назад.

— Жалеете?

Вопрос вырвался быстрее, чем она успела его обдумать. Мила мысленно пнула себя: «Не лезь, не твоё дело, остановись». Но уже было поздно.

Дамиан молчал ровно три удара сердца. Потом медленно выдохнул, и Мила заметила, как слегка опустились его плечи.

— О разводе? Нет. — Он чуть склонил голову, обдумывая. — О браке — иногда.

Она ждала продолжения. Секунда, две, три — но его не последовало. Вот так люди с деньгами и сдержанной грустью: бросают слово как кость, а ты смотришь — и вокруг неё уже кружат вопросы, как голодные псы на площади. Мила не стала спрашивать дальше. Не потому, что не хотела, а потому, что поняла: такие мужчины не рассказывают о боли при первой встрече. Они сначала проверяют, не разобьёшь ли ты их историю на отрывки для своих любовных романов, не выставишь ли её на продажу вместе с утренним кофе.

— А вы? — спросил он неожиданно, и его голос стал мягче, почти доверительным. — Замужем?

— Нет.

— Были?

— Почти.

Дамиан нахмурился — едва заметно, только уголок брови дрогнул.

— Это как «почти»? — переспросил он, и в голосе послышалось искреннее любопытство, без налёта снисходительности.

Мила усмехнулась — коротко, с горечью. В окне проплывал указатель на Кашкайш, и она на секунду представила, как там, за поворотом, море встречается с утёсами, и люди на яхтах пьют шампанское, никуда не торопясь. А она вспомнила другое море — Москву, её серые волны на высоте двадцать восьмого этажа, мужчину, который обещал «всё, кроме печати», и тот вечер, когда она поняла, что «почти» — это всегда «нет», если прошло два года, а от тебя пахнет не духами, а отчаянием.

— Это когда вы живёте вместе два года, — начала она медленно, разглядывая собственные пальцы, сцепленные на коленях, — покупаете мебель в ИКЕА, идёте на компромисс по цвету дивана и спорите, кто будет мыть посуду. Он говорит: «Я не готов к настоящим отношениям, мне нужно время». А вы уже выбрали имя для кота, которого вы заведёте, когда он наконец решится переехать к вам. И вы понимаете, что время не лечит, оно просто делает боль привычной.

Дамиан издал короткий звук — не смех, а что-то вроде уважительного фырканья. Он повернул голову, на мгновение оторвав взгляд от дороги, и посмотрел на неё с новым интересом.

— И как звали кота? — спросил он серьёзно, без тени насмешки.

— Барсик.

— Барсик, — повторил он, пробуя имя на вкус, растягивая слоги, будто перекатывая во рту камешек. — Хорошее имя. Жалко, что не случилось.

Мила вздохнула.

— Кот или отношения?

— И то, и другое. — Он чуть приподнял подбородок. — Кот — это ведь тоже обещание. Ты не просто берёшь животное, ты берёшь на себя ответственность за его жизнь, его привычки, его старость. Это как мини-брак, только с шерстью и без развода.

Она фыркнула, не сдерживаясь.

— Вы всегда такой философский по воскресеньям?

— Только когда в машине есть красивая женщина с платиновыми волосами и наметанным глазом на чужие руки.

В этот момент мост кончился, и они выехали на открытую дорогу вдоль побережья. Справа открылся вид на Атлантику — бескрайнюю, серо-зелёную, с белыми барашками волн у горизонта. Небо начало чуть светлеть, и в просветах облаков проступала робкая синева, как первый намёк на хорошую погоду. Мила на мгновение задержала взгляд на горизонте, где линия воды сливалась с небом в одно размытое пятно, и ей показалось, что весь мир — тоже «почти». Почти хороший. Почти твой. Почти настоящий.

Она повернулась к Дамиану. Лицо сбоку — чёткое, как вырезанное из тёмного дерева, с резким подбородком и высокими скулами. Тень от ресниц падала на скулу, и при повороте головы этот профиль напоминал древнюю монету, отчеканенную в честь какого-то короля-мореплавателя. Красивый. Но не той глянцевой красотой, от которой хочется аплодировать. А той — которая заставляет замереть и подумать: «Что с ним не так? Где подвох?» За такой внешностью всегда стоит либо огромная драма, либо огромный эгоизм.

— Вы всегда такой задумчивый? — спросила Мила, нарушая затянувшуюся паузу.

— Только по воскресеньям. — Он усмехнулся, и уголки губ чуть приподнялись, но глаза остались серьёзными. — В понедельник я превращаюсь в козла. Работа, звонки, дедлайны, люди, которые не говорят правды. Всё как у всех.

— А сегодня воскресенье. Значит, я в безопасности?

Он медленно повернул голову. Посмотрел на неё — долго, пристально, так, что Миле захотелось проверить, не испачкала ли она щёку в корице, не высунулся ли у неё из кармана тот самый пузырёк с краской для волос. Взгляд его скользнул по её лицу, остановился на губах, потом снова поднялся к глазам, и в этом движении было что-то древнее, почти опасно-внимательное.

— Сегодня вы в условной безопасности, — сказал он тихо. — Козёл пока спит. Но, — он чуть наклонился в её сторону, и Мила ощутила запах кедра и апельсина, — просыпается он рано.

Она рассмеялась. Или сделала вид. Потому что на самом деле внутри, где-то под рёбрами, что-то ёкнуло — не громко, не навязчиво, а как первый удар метронома, который может либо затихнуть, либо задать ритм всему дню. Мила мысленно обложила себя самыми грязными португальскими ругательствами, которым научилась от соседки сеньоры Элоизы, но вместо облегчения почувствовала, как улыбка становится всё шире.

Она отвернулась к окну, пряча выражение лица, и уставилась на проплывающие мимо сосны на холмах. Но видела она не сосны. Она видела свои руки, которые через два года снова сжимали край чужой машины, и слышала свой собственный шёпот: «Только не опять. Только не сейчас. Ты же обещала себе, что начнёшь смотреть на людей, а не на их руки».

В зеркале заднего вида блеснул отблеск реки — последний, перед тем как дорога ушла вглубь суши. И Мила поняла, что уже не помнит, как выглядит её собственный указательный палец.

Глава 5

Они остановились через полчаса. Не потому, что машине нужна была зарядка — «Тесла» показывала 87% и могла бы доехать до самого Алгарве, — а потому, что Дамиан съехал с трассы без предупреждения, плавно, как будто так и было задумано, и сказал: «Я хочу кофе». Не спросил, хочет ли Мила. Не посмотрел на неё. Просто утвердил факт, как будто она была пассажиром, у которого нет голоса.

Заправка оказалась белой, стерильной, с вывеской, где синий логотип горел даже под серым небом. Перед мини-маркетом стояли пластиковые стулья — оранжевые, слишком яркие для такого утра, — и столики с отверстиями для зонтов. Ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки чеков. Воздух пах горючим и жареным луком — где-то за углом, в невидимом киоске, шипели сосиски в булках, и этот запах смешивался с солёным дыханием океана, который угадывался где-то слева, за полосой сосен.

Мила вышла из машины первой. Ей нужно было распрямить спину. Она потянулась, запрокинув голову, чувствуя, как позвонки щёлкают один за другим, будто счётная машинка, — звук, которого Дамиан, к счастью, не услышал. Ветер на дороге был сильнее, чем в городе, — он хлестал по лицу, трепал её платиновую гриву так, что волосы лезли в глаза, в рот, путались в шарфе. Мила пожалела, что не надела шапку. «Идиотка, — подумала она, пытаясь унять непослушные пряди ладонями. — На море едешь, а без резинки». Платиновая грива металась как знамя — слишком заметное, слишком дорогое знамя для такой дешёвой войны.