Осколки прошлого. Пять лет спустя

Анастасия Угля

Осколки прошлого. Пять лет спустя

Глава 1 Кира Раевская

5 лет спустя

Самолёт коснулся полосы — глухой толчок, и сердце тут же подпрыгнуло к горлу.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Судьба дышит в затылок. Этот день — рубеж. Я возвращаюсь домой. Паспорт сухо сообщает: двадцать четыре. Но что ему известно? Пять лет назад я была испуганной девчонкой, которую штормило от любого сквозняка. Ломалась. Гнулась. Прятала слёзы в подушку. Теперь — иное дело. Теперь внутри меня звенит стальная пружина. Я стала крепче. Это не хвастовство, это правда. Страх? Да, он никуда не делся, свернулся где-то под рёбрами, но больше не командует парадом. Я научилась кусаться. Ровно так же больно, как когда-то кусали меня. Только теперь этот оскал — на крайний случай. Я не воевать прилетела. В прошлом мне отсыпали сполна. Я прилетела строить. С чистого листа, по кирпичику, в городе, который помнит меня босоногой девчонкой. За пять лет перевернулось всё...

— Дамы и господа! — голос пилота резанул тишину, ворвался в мысли, как луч прожектора. — Наш самолёт совершил посадку в аэропорту Санкт-Петербург. За бортом плюс двадцать шесть. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию.

Двадцать шесть градусов. Питер встречает меня летним теплом. Хороший знак. Я отстёгиваю ремень, и по телу прокатывается жгучая, нетерпеливая волна. Ну здравствуй, город. Теперь — моя очередь.

Поворачиваю голову вправо — и улыбка расцветает сама собой. В соседнем кресле, пристегнутый, как маленький космонавт, сидит он. Мой сынок. Матвей. Мой персональный ангел с пшеничными вихрами. Уезжая отсюда пять лет назад, я была уверена: жизнь кончена. Разбита вдребезги. А потом — две полоски, как спасательный круг. Я узнала, что мне есть ради кого дышать. Отец и брат поддержали сразу, без лишних вопросов. Они и сейчас не знают настоящей причины моего бегства, но даже на расстоянии умудрялись обнимать меня словами. Не давали забыть: я не одна.

— Сыночек, нам пора, — шепчу, нежно ероша его мягкие волосы.

— Мама, а кто нас встлетит? — он смотрит снизу вверх с той самой детской серьёзностью, от которой у меня каждый раз щемит сердце.

— Нас встретит дядя Кирилл с тётей Сашей.

— О, а Ломка будет? — ну конечно, про Рому сразу.

— Нет, милый, с Ромой увидитесь у дедушки, — улыбаюсь, беру его ладошку в свою, такую крошечную и тёплую.

Мой маленький человечек пока не дружит с буквой «Р», но мы старательно ходим к логопеду, и порой она уже проскальзывает — робко, как первый луч солнца. Сын у меня умница невероятная. Хотя, наверное, каждая мама так говорит. Но когда он подходит, обхватывает мою шею ручонками и прижимается всем своим маленьким телом, я точно знаю: у меня самый лучший ребёнок на свете.

Мы выходим из самолёта, благодарим стюардов и по телескопическому трапу вливаемся в шумный, гудящий муравейник аэропорта. Вокруг — гул голосов, дробь каблуков, чьи-то объятия и слёзы встреч. Мы движемся к зоне выдачи багажа. За спиной — пять московских лет, упакованных в пару чемоданов. Остальное едет следом транспортной компанией и прибудет через пару дней — как запоздалое эхо прошлой жизни. А настоящая — вот она, начинается прямо сейчас. С этого шага. С этой маленькой ладошки в моей руке.

Два чемодана — большой, набитый под завязку, и маленький, с наклейками-динозавриками — послушно катятся рядом. Мы с Матвеем двигаемся к выходу, туда, где нас обещали встретить. Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением, и я шагаю в шумную, солнечную зону прилёта.

И тут же замечаю её.

Сашка стоит с плакатом в руках, огромным, явно самодельным, где корявыми, но старательно выведенными буквами красуется: «Раевская, с возвращением домой!» Вокруг неё оборачиваются люди, кто-то улыбается. А сама Сашка, едва наши взгляды встречаются, начинает скакать на месте, размахивая своим шедевром так, что плакат хлопает на ветру, как парус. Выдумщица. Улыбка расползается до ушей, и мне хочется хохотать в голос.

Матвей замечает дядю Кирилла первым. Его лицо озаряется такой чистой, щенячьей радостью, что у меня внутри всё переворачивается. Он срывается с места и бежит, лавируя между чемоданами и пассажирами, на весь аэропорт заливаясь звонким:

— Дядя Кир! Дядя Кир!

Кирилл приседает, подхватывает его в охапку и подбрасывает высоко вверх. Мой мальчик взлетает, раскинув руки, и заливается смехом — таким заливистым, что прохожие невольно улыбаются. У меня сердце щемит от этого зрелища. Ему не хватает мужского плеча, мужских рук, мужского «давай, пацан, ты справишься». За пять лет у меня никто не появился. Отец приезжал, но редко, Денис тоже не мог вырываться часто. Крёстный Матвея, Артём, старался как мог, но два года назад он женился, а год назад стал отцом очаровательных двойняшек — Максима и Алисы. Своя семья, свои заботы. А мы с Матвеем — мы всё это время были вдвоём против целого мира.

Подхожу к Сашке и тут же проваливаюсь в её объятия — крепкие, жаркие, родные.

— Вот это встреча, — выдыхаю я, тихо посмеиваясь.

— Ну так, — она отстраняется, хитро подмигивает, — кого встречаем-то!

Кирилл аккуратно ставит сияющего Матвейку на ноги, а затем наступает моя очередь. Его руки смыкаются вокруг меня — братские, надёжные. Кирилл знал. Он единственный, кто знал всю правду, без прикрас, без утешительной лжи. Все эти годы, пусть и на расстоянии, он был моей жилеткой, моим спасательным кругом.

— Кирёнок, как я скучал, — шепчет он мне в макушку.

— Кир, мы виделись два месяца назад, — пытаюсь отшутиться, привычно пряча нежность за бронёй иронии.

— Язва, — беззлобно фыркает он, выпуская меня из объятий.

Я поднимаю на него глаза, улыбаюсь — и вдруг замираю. За его плечом, в толпе, движется силуэт. Мой призрак. Моё прошлое, которое, казалось, осталось в другой галактике.

Сердце бухает вниз, в пятки, а затем застревает где-то в горле. Улыбка сползает с лица, как осенний лист. Ладони мгновенно становятся влажными.

Там, в окружении охранника и каких-то людей в деловых костюмах, идёт он. Отец моего сына. Человек, подаривший Матвею эти глаза — серые, как грозовое небо перед бурей, глубокие, с металлическим отсветом. Глеб Царёв. Тот, кто когда-то превратил мою жизнь в пепел. Тот, кто растоптал моё сердце, даже не потрудившись оглянуться.

Я судорожно перевожу взгляд на Матвея — он, ничего не заметив, держит Кирилла за руку и что-то щебечет о самолёте. Затем снова смотрю туда, где только что был Глеб.

Пусто. Только чужие лица, чужие судьбы.

Облегчение накрывает горячей волной. Я шумно выдыхаю, чувствуя, как дрожат колени.

Пронесло.

Ни Кирилл, ни Сашулька не заметили моего помертвевшего лица. И слава богу. Не хочу, чтобы Кир снова завёлся. Он когда-то пообещал мне — с абсолютно серьёзными глазами, без тени шутки — что если увидит Царёва, набьёт ему морду. Прямо при всех. И ведь набьёт. Я слишком хорошо знаю этот упрямый разворот плеч и желваки на скулах. Не сейчас. Только не сегодня.

Я выдыхаю — медленно, украдкой, словно выпускаю из лёгких ядовитый воздух прошлого. Подхватываю наши чемоданы, и мы двигаемся к выходу.

На парковке пахнет разогретым асфальтом и летней пылью. Кирилл ловко закидывает наши вещи в багажник, а мы с Сашкой устраиваем Матвея в детском кресле. Сын немедленно прилипает носом к стеклу, болтает ножками и что-то тихонько напевает себе под нос — кажется, песенку из мультика.

Машина мягко трогается с места.

— Ну, как там жизнь в Москве? — Кир бросает на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— В вечном движении, — пожимаю плечами. — Но моя московская глава закрыта. Всё, возвращаюсь насовсем. Билет в один конец.

— Молодец, — Сашка оборачивается ко мне с переднего сиденья, и в её глазах — столько тепла, что щиплет в носу. — Давно пора. Мы тут без тебя скисли совсем.

— И я скучала, — голос чуть дрожит. — Без семьи жизнь и не жизнь вовсе. Так… существование.

Я отворачиваюсь к окну. Мимо проплывают бетонные ограждения, рекламные щиты, первые ленинградские сосны. А в голове — кадры пятилетней давности.

Москва встретила меня не парадными открытками, а колючим холодом равнодушия. Восемнадцать лет, ни души рядом, полная потерянность. Я сбежала, не сказав никому ни слова. Отец и Катя нашли только записку на кухонном столе — торопливую, скомканную. Кириллу и Артёму я отправила письмо курьером, прямо в офис, на всю команду. Денису — короткое смс. Трусливо? Возможно. Но тогда мне казалось, что если я скажу хоть слово вслух, то рассыплюсь на атомы.

Обижены были все. Кроме Кира и Тёмы. Эти двое — мои верные рыцари — через два месяца сорвались и приехали. Без предупреждения, без вопросов. А я к тому моменту уже еле держалась на ногах. Пустой взгляд, бледная кожа, ни сил, ни желания бороться. Я открыла дверь, увидела их лица — и мир поплыл. Помню только, как пол ушёл из-под ног, и темнота накрыла мягкой ватой.

Очнулась в больнице. Белые стены, запах лекарств, перепуганные лица парней. И слова врача — тихие, но оглушительные: «Вы станете мамой». Руки затряслись так, что я не могла удержать стакан воды. В голове — рой мыслей, паника, страх. Восемнадцать. Одна. Без поддержки. Но среди всего этого хаоса — одна мысль, ясная и твёрдая: я возьму на руки тёплый комочек. Мою частичку. И ради этого комочка я вывезу. Выгрызу. Выстою.

Машина качнулась на повороте, вырывая меня из воспоминаний. Впереди — город, который я когда-то покинула разбитой девчонкой. А возвращаюсь — матерью. Сильной. Способной за себя постоять. И за своего сына — в первую очередь.

Сорок минут дороги пролетели как одно мгновение. Машина плавно свернула с трассы на знакомую просёлочную улицу и замедлилась у кованых ворот. Тех самых, с витым узором, который я в детстве обводила пальцем, ожидая, пока папа их откроет. За воротами показался он — наш дом. Двухэтажный, с мансардой, с неизменной рябиной у крыльца и чуть покосившимся флюгером на крыше. Я смотрела на него и не могла оторваться.

На меня обрушилось всё разом. Лавина воспоминаний, от которых не спрятаться, не увернуться. Вот мне пять — я качаюсь на старых качелях, привязанных к толстой ветке яблони, и визжу от восторга, пока папа раскачивает меня всё выше. Вот двенадцать — мы с Денисом носимся по двору, сцепившись в шутливой драке, орём так, что соседский пёс подхватывает лай. А вот тринадцать. Самый страшный год. Запах лекарств, гнетущая тишина в доме, мамины розы, которые в тот год никто не укрыл на зиму. Пустота, которая поселилась в груди и, казалось, не уйдёт уже никогда.

Четыре года мы жили втроём: папа, Денис и я. Четыре долгих года, когда в доме не звучал женский голос. А потом появилась Катя. Мне было семнадцать, я стояла на пороге взрослой жизни — колючая, недоверчивая, всё ещё носящая внутри незажившую рану. Она вошла в нашу семью тихо, без громких слов. Не пыталась заменить маму — просто была рядом. Варила чай с мятой, когда я рыдала в подушку после очередной подростковой драмы. Укрывала розы на зиму — те самые, мамины. Постепенно, шаг за шагом, дом снова ожил.

Жизнь этого дома пронеслась перед глазами, как старая киноплёнка — дёрганая, где-то выцветшая, с тёмными провалами потерь и солнечными вспышками счастья. Родная до дрожи. Защемило под рёбрами так, что я не заметила, как перестала дышать.

Отмерла только когда дверь с моей стороны мягко распахнулась. Я вздрогнула, повернула голову — и утонула. В улыбке. В нежности. В морщинках вокруг глаз, которых пять лет назад ещё не было. Отец стоял у открытой двери машины и смотрел на меня так, словно я всё ещё та самая девчонка с разбитыми коленками, которая когда-то убежала из дома, не оглянувшись.

Я скосила взгляд на Матвейку. Он спал в детском кресле, приоткрыв рот, светлые ресницы чуть подрагивали. Устал, мой маленький путешественник. Не привык к таким долгим дорогам.

А потом я снова посмотрела на отца — и рванулась вперёд. Босоножки коснулись нагретой брусчатки двора, и в ту же секунду меня накрыло. Медвежьи объятия. Крепкие, жаркие, с запахом дома, табака и скошенной травы. Папа сжал меня так, словно боялся, что я снова исчезну. А я стояла, уткнувшись носом в его плечо, слушая, как где-то в глубине сада заливается соловей, и чувствовала, как по щекам катятся горячие, совершенно беззвучные слёзы.

Я вернулась. По-настоящему вернулась. Дом всё помнит. И мамины розы цветут. И я помню. Теперь — новую жизнь строить.

Глава 2 Глеб Царёв

Стоило трапу самолёта коснуться земли, как в груди что-то заныло. Не отпускало. Странное, липкое, необъяснимое чувство — словно внутри натянули невидимую струну, и теперь она противно вибрирует, не замолкая. Очередная командировка позади. Всё должно быть как прежде: привычный ритм, чёткий график, любимая работа. Но что-то не так. Что-то выбилось из паза — и фонит, фонит…

Сижу в кабинете. Передо мной разложены чертежи — гостиница для турецкого бизнесмена, амбициозный проект, которым я, по-хорошему, должен гореть. Но линии плывут, сливаются в одну мутную полосу. Я вглядываюсь в эскизы, а вижу совсем другое. Сосредоточиться не выходит. Мысли разбегаются, как стая испуганных птиц. Чертовщина какая-то.

Сжимаю переносицу. Выдыхаю. Нажимаю кнопку внутреннего телефона.

— Ирина Анатольевна, приготовьте, пожалуйста, кофе. Покрепче.

— Хорошо, Глеб Валентинович, — отзывается секретарь с неизменной деловой интонацией.

Откидываюсь в кресле, поворачиваю голову к панорамному окну. За стеклом — серое питерское небо, такое же хмурое, как мои мысли. Кабинет старшего архитектора в компании отца. Престижно, солидно, всё, о чём мечтал когда-то. Добился. Построил. Выгрыз.

События пятилетней давности я не вспоминаю. Почти. Давно приказал себе забыть. Но иногда — вот как сейчас — из тёмных закоулков памяти всплывает образ. Лицо. Та, что разорвала моё сердце в клочья. Без жалости, без объяснений. Я гоню это видение прочь — жёстко, как надоедливую муху. Не смей. Закрыто. Моё сердце на замке с того самого дня.

Со стороны, наверное, всё выглядит идеально. Успешный архитектор, наследник семейного бизнеса. А ещё у меня есть жена. Красивая, ухоженная, статусная. Чем не счастливый человек? Только я об этом подумал.

Дверь кабинета распахивается с грохотом. Без стука, без предупреждения.

— Дорогой, а ты почему не заехал домой? — летит с порога пронзительное, без всякого «здравствуй».

Я медленно, очень медленно поворачиваюсь в кресле. Начинается.

— Привет, Яна. У меня работы по горло, — выдыхаю я, не поднимая глаз от чертежей. В висках уже начинает противно пульсировать.

— Глееебушка... — её голос тянется, как липкий сироп. — Я так соскучилась.

Она движется ко мне через весь кабинет — грациозно, словно по подиуму. Каблуки цокают по паркету, безупречная укладка, идеальный костюм. Красивая женщина. Очень красивая. Я смотрю на неё и в сотый раз задаюсь вопросом: чем я, чёрт возьми, думал, когда говорил «да»? А ничем. Именно так — ничем. Отключил мозги, поддался давлению, обстоятельствам, да хоть чему. Только не себе.

Она не глупа — нет, с мозгами у неё порядок, иначе не управляла бы собственным бизнесом так лихо. Но мы с ней смотрим в разные стороны. Даже не так — в разные вселенные. Она упорно делает вид, что не замечает очевидного, потому что ей так удобно. А меня тошнит от этого «удобно». Я не хочу жить в театре абсурда, где каждое утро мы надеваем маски и делаем вид, что у нас всё прекрасно.

Она обходит кресло, её ладони опускаются на мои плечи. Пальцы с идеальным маникюром легонько сжимают мышцы. Меня передёргивает — едва заметно, но она предпочитает этого не замечать.

— Ян, вот скажи... тебе не надоело? — цежу сквозь зубы.

— Не надоело что, котик? — мурлычет она мне в самое ухо, обдавая запахом дорогих духов.

Всё. Финиш. Стоп-кран сорван. Чаша моего терпения — та самая, что наполнялась годами, — перелилась через край и с грохотом обрушилась на пол.

— Яна, блять! — рявкаю так, что она отшатывается.

Я резко вскакиваю с кресла, сбрасывая её руки, как что-то липкое и неприятное. Делаю шаг в сторону, запускаю пальцы в волосы.

— Я сто раз тебе говорил: хватит играть! Хватит! Что непонятного в том, что из нас не вышло пары, где оба любят друг друга? Я не собираюсь прямо сейчас бежать за разводом, но не лезь ко мне! Не делай вид, что у нас всё нормально! Ясно?! Я уже не знаю, как до тебя донести: Я. Не. Люблю. Тебя.

На секунду в кабинете повисает тишина. Звенящая. Я тяжело дышу, пытаясь успокоиться. А она... она смотрит на меня с выражением снисходительной заботы, как на капризного ребёнка.

— Глебушка, ты просто устал после перелёта. Не заводись. — Её голос мягкий, почти ласковый. — Я вот что подумала... нам нужен ребёнок. Он укрепит наш брак.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она ебанулась, но она уже вскидывает ладонь — царственным жестом, останавливая меня на полуслове.

— Тсс, ничего не говори сейчас. Поговорим потом. А я поехала по делам.

Проходит мимо меня, небрежно похлопывает по плечу — как дрессированного пса. Дверь за ней закрывается с мягким щелчком.

Я стою как громом поражённый. Какой, к чёрту, ребёнок? Блять. Блять. БЛЯТЬ. Как же меня всё это достало! Смотрю на закрытую дверь, и в голове — каша из злости и недоумения. Зачем мне этот брак? Ей-то он зачем? У неё, сука, любовник есть — мои люди докладывают исправно, слежка ведётся уже полгода. Она прекрасно знает, что я в курсе. И при всём при этом приходит сюда и втирает мне про «укрепить брак ребёнком».

Я, кажется, погорячился насчёт того, что у неё есть мозги. Забудьте. Никаких мозгов там нет. Совсем. Абсолютный вакуум, прикрытый дорогими духами и голливудской улыбкой.

Я тяжело опускаюсь обратно в кресло. Голова, и без того гудящая после перелёта, теперь пульсирует с новой силой — мерзко, настойчиво, в такт сердцу. Смотрю на разбросанные по столу чертежи и понимаю: всё. Не вытяну. Линии не просто плывут — они издеваются надо мной. Ни одной дельной мысли.

Откидываюсь на спинку, прикрываю веки. Хоть на минуту отключиться от этого дурдома. Тихий стук в дверь.

— Войдите! — рявкаю, не открывая глаз.

Каблуки Ирины Анатольевны цокают по паркету — осторожно, почти неслышно. На стол опускается чашка с кофе. Аромат — густой, горьковатый — щекочет ноздри. Раньше бы вдохнул с наслаждением, а сейчас даже на это сил нет. Дверь закрывается с мягким щелчком. Тишина.

Я так и сижу с закрытыми глазами. Кончился. Выжат до дна. Ни на работу, ни на жену, ни на эту чёртову жизнь — ничего не осталось. Просто пустота. Тянусь к чашке вслепую, делаю глоток. Обжигающий кофе прокатывается по горлу, и на секунду — всего на одну крошечную секунду — отпускает. Тепло разливается в груди, отгоняя мерзкий холодок, поселившийся там с утра.

Внутренний телефон разражается трелью.

— Глеб Валентинович, — голос секретаря звучит осторожно, — к вам Владислав Валентинович. Пропустить?

— Пусть зайдёт, — выдыхаю я, уже предчувствуя, что покой мне только снился.

Дверь распахивается — и на пороге возникает брат. Не весёлый. Даже не просто хмурый. Злой. Такой злой, что желваки на скулах играют, а в глазах — штормовое предупреждение.

— Ну что ж, братишка, — он проходит к столу, плюхается в кресло напротив. — Пришёл к тебе с новостью.

Я напрягаюсь мгновенно. Спина выпрямляется сама собой.

— Что, блять, ещё случилось?

— Разосрался окончательно с отцом. И сваливаю я из стен этой компании. В свободное плавание.

Я выпадаю в осадок. Просто смотрю на него и не могу слова выдавить. Влад — и уходит? Из компании, которую строил годами, в которую вложил столько, что иному на три жизни хватит? Но уже через секунду в груди разливается тепло — совсем другое, не от кофе. Радость. Чистая, неподдельная. Хоть кто-то вырвется из железной хватки нашего дражайшего батюшки. Хоть кому-то хватило духу.

— Ухххх... — выдыхаю я, качая головой. — И куда теперь?

— Да не переживай ты, — Влад откидывается в кресле, и в его взгляде впервые за весь разговор мелькает что-то похожее на азарт. — Слышал про Арсения Вяземского?

Я хмыкаю.

— Шутишь? Гениальнейший адвокат по уголовному праву. Легенда, а не мужик. Но ты же по уголовному не специализировался.

— Не специализировался, — кивает он. — Но он открывает новый офис и ищет партнёров. По экономическим преступлениям уже нашёл кого-то — девушка какая-то. Говорит, у неё последнее дело было — охренеть какое громкое. Подробностей пока не знаю, не вникал. А я договорился, что возьму на себя гражданское и административное право. Сам прикинь: Арсений занимается убийствами, тяжкими преступлениями — ему нужен широкий спектр услуг, чтобы клиентов не терять. У него будет пятьдесят процентов, у нас с этой девушкой — по двадцать пять. Честно. Я считаю, справедливо.

Он замолкает, глядя на меня в ожидании реакции. А я смотрю на брата — и впервые за этот бесконечно длинный, дерьмовый день чувствую что-то, отдалённо напоминающее надежду. Хоть у кого-то жизнь разворачивается в правильную сторону.

Брат ушёл так же стремительно, как и появился — только воздух за ним закружился. У него теперь забот полон рот: передать все дела своему заму, разрулить бумажный ад, который копился годами. А я... я вернулся к работе. Вернее, попытался.

За чертежи так и не взялся — не тот день, не то состояние. Но проверить документацию по проекту, вычитать договоры, пройтись красной ручкой по сметам — это я смог. Рутина. Спасительная, монотонная, она хоть как-то заглушала шум в голове. Цифры, пункты, подпункты. Строчки больше не плыли.

Когда я наконец оторвался от бумаг и бросил взгляд на часы, стрелки показывали пять вечера. Ехать домой? К Яне? К её «котикам», мурлыканью и гениальным идеям о ребёнке? Ну уж нет. Сегодня — точно нет. И без того на пределе.

Я достаю телефон и открываю чат. Наш. Тот самый, где мы все ещё остаёмся собой, несмотря на прожитые годы и нажитые семьи.

Глеб: «Здарово, парни! Давайте сегодня завалимся в какой-нибудь бар? Отпроситесь у своих жёнушек, мои ж вы каблучки 👞👞»

Ответ прилетает мгновенно — будто все только и ждали повода.

Ян: «Я сегодня могу, моя у родителей»

Макс: «Я в целом тоже, Ангелок отпустила к её братику»

Дам: «Парни, я подвалю, но ненадолго!»

Усмехаюсь, глядя на экран. Пять лет — целая вечность. Когда-то мы были просто компанией холостяков, готовых сорваться куда угодно в любое время суток. Теперь... Дамир — женат. Два года как. И на ком — на Лизе! Лучшей подруге той, чьё имя я запретил себе даже мысленно произносить. У них сын, полтора года, счастливые, настоящие. Макс — вот уж поворот — теперь мой зять. Их с моей сестрой мелкому скоро год, а я до сих пор не могу привыкнуть, что этот оболтус называет меня «шурин». Ян пока держится — не женат, но уже год как с девушкой, полгода живут вместе. Дело явно к тому идёт.

Собираемся мы теперь реже. Работа, дома, семьи, дети — всё это разбросало нас по разным орбитам. Но сегодня мне это нужно как воздух. Разговор с парнями. Без масок, без притворства, без светских улыбок. Просто свои. Просто в баре. Просто выдохнуть этот бесконечно длинный, дерьмовый день.