Ремонт по любви

— Ты старый дурак, — сказал он своему отражению. — Она писательница. Она пишет про таких, как ты. Ты просто материал для книги.

Он надел куртку — ту самую, в которой ходил пятнадцать лет. На неё не капал дождь, и она пахла кожей и мастерской. Пахла им.

Выходя из дома, он столкнулся в подъезде с Леной. Она возвращалась с ночёвки — с растрёпанными волосами, в свитере, который был явно не её (слишком велик и с дыркой на локте). Клаус обычно не замечал таких мелочей, но сегодня заметил.

— Ты где была? — спросил он, придерживая дверь.

— У подруги, — ответила Лена, не глядя на него.

— Вчера был дождь, куртки нет. Ты замёрзла.

— Я в порядке, пап. — Она наконец подняла глаза и удивлённо посмотрела на него. — Ты побрился? И куда это ты в такой вечер?

Клаус замялся. Сказать дочери, что идёт на свидание, — значило открыть ящик Пандоры. Она начнёт расспрашивать, кто она, сколько лет, есть ли у неё дети, пьёт ли она. И Клаус не был готов к этому допросу.

— Встречаюсь с клиентом, — соврал он. — У него проблемы с сервером.

Лена прищурилась. Она знала его ложь — этот лёгкий дёргающийся глаз и слишком быстрый ответ.

— Сервер? В субботу вечером?

— Крупный клиент, — отмахнулся Клаус и, чтобы не углубляться, поцеловал её в лоб. — Не жди меня. И поешь, в холодильнике есть запеканка.

Лена уставилась на него, как на инопланетянина. Он никогда не целовал её в лоб. И никогда не интересовался, ела ли она. Она открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, но Клаус уже исчез за дверью, и его тяжёлые шаги застучали по лестнице.

Она осталась стоять в коридоре, сжимая в руках чужой свитер Феликса, и впервые за долгое время ей стало по-настоящему любопытно: что происходит с её отцом?

Ресторан «Пикколо» находился на тихой улочке, где даже местные бывали редко. Клаус пришёл на двадцать минут раньше, сел за столик у окна, заказал минералку и уставился в окно. Дождь стучал по старым черепичным крышам, и в свете фонарей капли казались золотыми.

Он ждал. И боялся, что она не придёт.

Но в 19:03 она вошла.

Эмма была в чёрном платье — простом, до колен, с длинными рукавами и глубоким вырезом на спине. Волосы она распустила, и они падали на плечи тёмными волнами. Без пучка она выглядела моложе, мягче, и Клаус на секунду забыл, как дышать.

Она подошла к столику, улыбнулась — той самой улыбкой, которая пряталась в уголках глаз.

— Вы пришли, — сказала она, садясь напротив. — А я думала, что вы передумаете.

— Я всегда прихожу, если обещал, — ответил он, стараясь не смотреть на открытую линию её спины, которую он только что заметил, когда она поворачивалась. — Но я не думал, что вы так оденетесь.

— Это плохо?

— Это… — он запнулся. — Это хорошо. Очень.

Она засмеялась — тихо, почти интимно. — Вы умеете делать комплименты, Клаус. Как я и думала.

— Я не умею, — честно сказал он. — Я просто говорю правду.

Она наклонила голову, изучая его. Серая рубашка, куртка, которую он снял и повесил на спинку стула, шрам на подбородке от недавнего бритья. Она видела всё это и улыбалась ещё шире.

— Вы нервничаете, — заметила она. — Ваши пальцы барабанят по столу.

Он посмотрел на свои руки и одёрнул их. Чёрт, она опять заметила.

— Я не хожу на свидания, — сказал он. — Я давно не ходил.

— Я тоже, — призналась она, и в её голосе проскользнула уязвимость. — Мой бывший муж, отец Феликса… мы развелись семь лет назад. С тех пор я была одна.

— Феликс, — повторил Клаус. — Сын. Он музыкант, да?

Она удивлённо подняла брови. — Откуда вы знаете?

— Вы говорили, что он играет на гитаре. В прошлый раз, когда вы приносили принтер, вы упомянули, что его концерт помешал вам доделать главу.

Эмма замерла. Она действительно упомянула это? Она не помнила. Но он запомнил. Он запомнил каждое её слово, даже те, которые она бросила вскользь.

— Вы внимательный, — тихо сказала она.

— Я ремонтник, — улыбнулся он. — Привык искать мелкие детали, которые все пропускают.

Она долго смотрела на него, и что-то в её взгляде изменилось. Стало мягче. Теплее.

— Расскажите мне о своей дочери, — попросила она. — Вы тоже воспитали её один?

Клаус вздохнул, откинулся на спинку стула. Он никогда не говорил о Лене с посторонними. Но сейчас, глядя в эти серые глаза, ему вдруг захотелось.

— Она трудная, — сказал он. — Упрямая. Спит до полудня, слушает странную музыку, красит волосы в чёрный. Но она умная, чёрт возьми. Умнее меня. И я ей нужен, но я не знаю, как быть нужным.

— Вы справляетесь, — сказала Эмма, и её ладонь легла на его руку — легко, почти невесомо. — Я вижу это по вам.

Он опустил взгляд на её пальцы. Чистые. Без тонера. Без трещин. Она сегодня не писала. Сегодня она была только для него.

И в этот момент его телефон в кармане завибрировал. Он хотел не обращать внимания, но вибрация повторялась — настойчиво, как будто что-то срочное.

— Извините, — сказал он, вытаскивая телефон. На экране — сообщение от Лены: «Пап, ты не поверишь. Я хочу тебе кое-что сказать. Это важно. Но только когда ты вернёшься. И, пожалуйста, не злись заранее. Целую».

Клаус нахмурился. Это было не похоже на Лену. Она никогда не писала «не злись». Она только огрызалась.

— Всё в порядке? — спросила Эмма, заметив его лицо.

— Дочь, — сказал он, пряча телефон. — У неё какие-то новости. Но я не хочу говорить о ней сегодня. Я хочу говорить о вас.

Эмма улыбнулась, но её улыбка была задумчивой. Она тоже смотрела на свой телефон, который мигнул беззвучно — сообщение от Феликса: «Мам, я хочу познакомить тебя со своей девушкой официально. Завтра. Ты не против? Она классная, ты ей понравишься. Не бойся. Я люблю тебя».

Она вздохнула и убрала телефон в сумочку.

— Дети, — сказала она, и в её голосе была та же смесь тепла и тревоги. — Они всегда выбирают идеальный момент, чтобы всё испортить.

Клаус усмехнулся.

— Выпьем за идеальные моменты? — предложил он, поднимая бокал с водой.

Она подняла свой.

— За те, которые мы создаём сами.

Они чокнулись, и в этот момент между ними проскочила искра — электрическая, настоящая. Клаус чувствовал, как её нога касается его ноги под столом. Не специально. Или специально. Ему было всё равно.

Он хотел её. Прямо сейчас. Среди итальянских свечей, дождя за окном и дешёвого красного вина, которое он заказал, чтобы казаться смелее.

А она хотела его. Потому что видела в нём то, что не видела ни в одном персонаже своих книг — правдивость.

Они не знали, что через несколько часов их миры столкнутся ещё сильнее. Что их дети — уже один мир. Но сейчас, в этом маленьком ресторане, они были только Клаусом и Эммой.

Два человека, которые боялись снова начать.

Но всё равно начинали.

Конец четвёртой главы.

Глава 5

Ресторан закрылся в половине одиннадцатого. Дождь к тому времени стих, но воздух остался влажным и холодным, как простое баварское дыхание.

Они вышли на пустую улицу, и Клаус застегнул куртку, глядя, как Эмма кутается в свой чёрный плащ. В свете фонарей её волосы блестели, и он снова подумал о том, что она не похожа ни на одну женщину, которую он знал.

— Я провожу вас, — сказал он, делая шаг вперёд. — У вас далеко?

— Через мост и направо, — ответила она, и её голос звучал мягче, чем в начале вечера. — Но я не хочу домой.

Он остановился. Посмотрел на неё.

— А куда хотите?

Она подошла ближе, и он почувствовал запах её духов — что-то цветочное, с ноткой ванили. Она подняла голову, заглянула ему в глаза.

— Помните, вы говорили, что ваша мастерская — ваше второе сердце? — спросила она. — Я хочу его увидеть. Настоящее. Не просто прилавок и принтеры.

Клаус моргнул. В мастерской был кавардак, на столе валялись детали, на полу — коробки. Но он не мог отказать ей. Не тогда, когда она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела сквозь мокрый воздух.

— Там грязно, — предупредил он.

— Я не боюсь грязи, — улыбнулась она. — Я писательница.

Он усмехнулся, взял её за руку и повёл через мост. Её пальцы оказались холодными, но он сжал их крепче, и она не выдернула. Всю дорогу они молчали. И это молчание было громче любых слов.

Мастерская встретила их тем же запахом озона, пыли и растворителя. Тусклая лампа над верстаком горела жёлтым светом, освещая хаос — платы, провода, старые мониторы, накопители, несколько перегоревших блоков питания, разобранный ноутбук, который Клаус так и не закончил.

Эмма медленно прошла по комнате, провела пальцем по стеллажу с деталями, остановилась у большого лазерного принтера, который стоял на отдельном столе — тот самый, который она приносила.

— Он работает идеально, — сказала она, поворачиваясь. — Я напечатала двадцать страниц без единой полосы. Вы — волшебник.

— Я просто ремонтник, — ответил Клаус, стоя у двери и не зная, куда деть руки.

Она подошла к нему. Медленно. Не сводя глаз.

— А хотите знать, что я написала сегодня? — спросила она, останавливаясь на расстоянии одного выдоха. — Прежде чем прийти сюда.

Он кивнул, чувствуя, как горло пересохло.

Она взяла его ладонь, приложила к своей груди — через тонкую ткань платья. Сердце билось быстро, ровно.

— Я написала, что героиня влюбилась в механика. И что она боится, что он не заметит.

Клаус не выдержал. Он накрыл её лицо ладонями, притянул к себе и поцеловал. Жёстко, жадно, вбирая её запах, её губ, её вкус. Она ответила сразу — открыто, без игры, и её руки запутались в его волосах на затылке.

Они оторвались друг от друга, тяжело дыша.

— Я заметил, — прошептал он. — Чёрт возьми, я заметил в ту секунду, когда ты впервые шагнула сюда.

— Тогда покажи мне, — сказала она, и её голос дрогнул. — Покажи, как ты это замечаешь.

Он снова поцеловал её, уже медленнее, развязывая пояс её плаща, стягивая его с плеч. Плащ упал на пол, и она осталась в одном чёрном платье с открытой спиной. Он провёл ладонью по её лопаткам, от шеи до поясницы, и она выгнулась, прижимаясь к нему.

— Ты уверена? — спросил он, хотя всё внутри кричало «нет».

Она прикусила его нижнюю губу, легонько, и прошептала:

— Всю жизнь я была уверена только в том, что пишу. Сейчас я не уверена ни в чём. И это самое лучшее чувство.

Он подхватил её за бёдра, посадил на край верстака — туда, где ещё валялись микросхемы. Она смахнула их рукой, и они посыпались на пол сухим дождём. Принтер рядом мигнул зелёным индикатором — будто одобрял.

Клаус встал между её колен, расстегнул её платье — оно соскользнуло вниз, открывая плечи, грудь, живот. Он замер, глядя на неё. Она была красивой в своей наготе, с тонкой кожей, родинкой на ребре и шрамом от кесарева — бледная линия, которую он поцеловал, не спрашивая.

— Не смотри, — прошептала она, прикрываясь.

— Я только смотрю, — ответил он. — Ты пишешь романы, а я хочу запомнить каждую страницу.

Она дёрнула его за ремень, расстегнула пряжку, и он выдохнул, чувствуя, как её пальцы скользят по его коже. Холодные, но быстро нагревающиеся.

— Я хочу тебя, — сказала она. — Здесь. На твоём столе. Чтобы потом, когда я буду писать, я видела эту комнату и чувствовала тебя.

Он подчинился. Осторожно, но настойчиво, он вошёл в неё, и она застонала, запрокинув голову. Верстак скрипнул под их весом, детали звякнули на полу, лампа качнулась, отбрасывая длинные тени.

Она вцепилась в его плечи, царапая кожу ногтями, и он двигался медленно, глубоко, чувствуя каждое её дыхание, каждый толчок её бёдер навстречу.

— Я думал, — выдохнул он, уткнувшись лбом в её шею, — я думал, что больше не способен на это.

— На что? — прошептала она.

— Чувствовать.

Она сжала его сильнее, и он потерял контроль — ускорил ритм, и она закричала, не сдерживаясь, и он почувствовал, как её тело содрогнулось, увлекая его за собой.

Они замерли, запутавшись друг в друге, и единственным звуком в комнате был прерывистый шум их дыхания и тиканье старого будильника на полке.

Эмма первой нарушила тишину.

— Мой принтер, — сказала она хрипло, — точно запомнит этот вечер.

Клаус рассмеялся — глухо, уткнувшись в её шею.

— Если сломается, я починю.

Она погладила его седые виски, и он почувствовал, как её пальцы дрожат.

— Ты не просто ремонтник, Клаус. Ты тот, кто чинит души.

Он поднял голову, посмотрел в её серо-зелёные глаза и понял, что пропал. Окончательно. Бесповоротно.

— Я не умею говорить красиво, — сказал он. — Но я обещаю, что завтра приду к тебе. И послезавтра. Если ты позволишь.

Она улыбнулась, притянула его к себе и поцеловала — мягко, благодарно.

— Я позволю.

А через три квартала, на Оберштрассе, в комнате Феликса, Лена лежала на его груди и слушала, как бьётся его сердце. Они занимались любовью час назад, и всё ещё не хотели расставаться.

— Мой отец сегодня был странным, — сказала Лена, проведя пальцем по его ключице. — Он побрился. И ушёл в хорошем настроении.

Феликс приподнял бровь.

— Твой отец? Побрился? Это похоже на конец света.

— Я хотела сказать ему завтра, — призналась Лена. — О нас. Но потом испугалась.

— Давай скажем вместе, — предложил Феликс. — Моей маме и твоему отцу. Завтра вечером. Я уже написал ей.

Лена приподнялась на локте, встревоженно глядя на него.

— Ты уверен?

— Мы год вместе, — улыбнулся он. — Пора. Иначе они сами догадаются, а это будет хуже.

Лена вздохнула и снова легла на его грудь.

— Ладно. Завтра. Но если мой отец попытается тебя убить, я предупреждала.

Он поцеловал её в макушку.

— Договорились.

Они не знали, что в ту же минуту, за стенами их квартир, их родители уже перешли черту, из-за которой назад дороги не было. И что завтрашний ужин станет для всех четверых днём, который изменит всё.

А в мастерской Клаус и Эмма всё ещё сидели на полу среди микросхем, прижавшись друг к другу, и молчали. И этого молчания было достаточно.

Конец пятой главы.

Глава 6

Утро воскресенья началось для Клауса с боли в спине и запаха корицы.

Он открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок мастерской — с пятнами от старой протечки, стеллажи с деталями, зелёный индикатор принтера, который мигал как живой. И тепло рядом. Он повернул голову.

Эмма спала на его груди, укрывшись его курткой. Волосы разметались по его руке, лицо расслабленное, без обычной писательской настороженности. Она выглядела моложе, почти беззащитной. Клаус смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое — незнакомое, пугающе приятное.

Она пошевелилась, открыла глаза и посмотрела на него сонно.

— Ты ещё здесь, — сказала она тихо.

— Я никуда не уходил, — ответил он, проводя пальцами по её волосам.

— Хорошо. — Она прижалась к нему ближе, вдыхая его запах. — Я боялась, что это был сон.

— Я тоже боялся.

Они лежали молча, слушая, как за окном просыпается город — редкие машины, шаги прохожих, голос старухи, которая выгуливала таксу. Мир продолжал жить, а они — застряли в этом маленьком пространстве, где не было ни детей, ни долгов, ни прошлого.

— Клаус, — сказала Эмма, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Мы должны рассказать им. Детям.

Он вздохнул. Он знал, что она права, но страх скрутил желудок.

— Моя дочь не знает, что я могу кого-то любить. Она думает, что я робот с паяльником.

— Ты не робот, — улыбнулась Эмма, касаясь его щеки. — Я это знаю. И она узнает.

Она села, натягивая платье, и Клаус залюбовался её спиной — тонкой, гибкой, с той родинкой, которую он целовал ночью.

— Ты не сказала мне, — вдруг спросил он, — как зовут твоего сына? Я знаю, что он музыкант, но имени ты не называла.

Эмма замерла на мгновение. Она знала, что её сына зовут Феликс, а дочь Клауса — Лена. И если она скажет правду сейчас, Клаус поймёт всё. Но она не была готова. Не сегодня. Не после той ночи.

— Феликс, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Его зовут Феликс.

— Хорошее имя, — кивнул Клаус. — Я хочу познакомиться с ним. Если ты не против.

— Я хочу, чтобы вы познакомились, — сказала она, и в этих словах была правда. Пока она не знала, как именно это произойдёт, но хотела, чтобы Клаус и её сын нашли общий язык.

Она встала, поправила платье, и Клаус подошёл к ней, обнял за талию.

— Тогда давай сегодня, — предложил он. — Пригласи их к нам. Вместе. Лена и твой Феликс. Мы скажем им, что встречаемся. Что это серьёзно.

Эмма почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Сегодня? — переспросила она.

— А чего ждать? — он пожал плечами. — Мы взрослые люди. Я не хочу прятаться. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни. По-настоящему.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его — долгий, нежный поцелуй, который пах корицей из булочной напротив.

— Хорошо, — прошептала она. — Сегодня вечером. Я договорюсь с Феликсом. А ты — с Леной.

Они оделись, вышли из мастерской, и на пороге расстались — она повернула налево к Изару, он — направо к дому. И ни один из них не обернулся. Потому что боялся, что если увидит другого в свете утра, то не сможет отпустить даже на несколько часов.

— —

Клаус вошёл в квартиру и сразу услышал звук телевизора. Лена сидела на кухне, в пижаме с единорогом, пила чай и смотрела какой-то дурацкий сериал на планшете.

— Ты вернулся, — сказала она, не поднимая глаз. — Поздновато для клиента с сервером.

— Сервер был сложный, — буркнул Клаус, снимая куртку и вешая её на спинку стула. — Лена, нам надо поговорить.