Клуб анонимных убийц

— Конечно, — она мило улыбается и берет визитку.

— До встречи!

— До свидания!

Коп разворачивается, чтобы уйти. Внешне он вполне во вкусе Пе. Напоминает молодого Марлона Брандо. Может быть, Пенелопа сама убила своих соседей, чтобы познакомиться с красавчиком-полицейским?

— Проходи, — приглашает меня Пенелопа.

Как только за нами закрывается тяжелая черная дверь, Пенелопа скатывает визитку в шарик и щелчком отправляет в полет.

— Так вот! — она идет на кухню, я иду за ней, готовясь услышать нечто среднее между блокбастером, триллером и психологической драмой.

— Вчера вечером я пришла в этот клуб. Спросила про женщину на фото. Я не называла ее имя, и не спрашивала его, по сути, она могла представиться любым именем. В этом-то вся суть анонимности. Мне задали встречный вопрос, кто я такая и почему ищу эту женщину.

— И что ты сказала?

— Представилась ее племянницей. Ты не против? И что мне рассказали сплетню, что она якобы посещала этот клуб. Сказала, что не имею ничего против них, и даже считаю их прикольными. Просто хочу знать, правда, это или нет, потому что для меня это важно.

— И что тебе сказали? — начинаю терять терпение, слишком много пустых слов.

— Сказали, что такая женщина к ним не ходила. Фото я показала всем там присутствующим. И все сказали, что не видели ее никогда. Но я им не поверила. Все слишком просто.

Ах, ну да! Все просто это не для Пенелопы. Сыщик идет по следу.

— И что?

— Я стала задавать вопросы.

— Что?

— Ну, как в фильмах, когда детектив чувствует, что свидетели что-то знают, но не говорят.

Я обхватил голову руками.

— Они сказали еще раз, что не знают эту женщину и никогда не видели, и у них нет причин мне врать. И вышвырнули меня оттуда. Сначала из подвала, а потом из церкви. Хотя они не имели права вышвыривать меня из церкви. Это же дом Бога, и он открыт для всех.

— Даже для анонимных онанистов, — бормочу я.

— А чем я хуже?

— Тем, что взбесила мирное общество онанистов, — отвечаю я, ища сигареты.

— И что они не смогут нормально поанонировать? — невинно спрашивает Пе.

И меня пробивает на смех. Смеюсь, как ни смеялся, наверное, никогда.

— И чего ты ржешь? — спрашивает Пе.

Показываю большой палец и продолжаю ржать. Да именно ржать, до слез, до боли в животе.

— Твоя тетя не ходила к этим ебнутым онанистам. Все хорошо. Видишь? — говорит Пе и тоже начинает смеяться.

5

После этого безудержного веселья наступает долгая и занудная неделя. Работа-дом-работа. С Пенелопой я не виделся и не созванивался. И все было нормально. Я не чувствовал ни тревоги, ни тоски.

Недавно я снова встретил на улице свою мисс Совершенство. И в этот раз Пенелопа не помешала мне. Ее зовут Джемма. Мы почти стали встречаться. Почему почти? Не знаю. Может потому, что она была слишком мила. Словно ошиблась временем и эпохой.

Несомненно, она идеальная, но вот не было в ней одной маленькой детали, чтобы наши отношения можно было назвать отношениями. Она не могла стать мне другом, она могла быть только любимой женщиной, некой иконой. Джемма успокаивала душу и радовала глаз. Она стала бы украшением для любого мужчины и мечтой. Глядя на нее, общаясь с ней, я понимал, что она никогда бы не пошла в какой-то стремный анонимный клуб. Она бы попросту посоветовала выбросить странную брошюру и забыть о ней. Она бы нашла нужные слова.

Я вспомнил катающуюся от смеха по полу Пе, десятью минутами ранее, говорившую с полицейским об убитых соседях. Джемму нельзя было представить в таком виде. Она была, черт возьми, леди. Поэтому, между нами, как бы проходила завеса из тончайшей пленки. Мы оба это понимали. Наши отношения стали развиваться лишь в дружеском русле.

И эту неделю, пока я был с Джейни, Пе не появлялась в моей жизни. Словно взяла тайм-аут.

Кстати, после того как Пе отыскала клуб, моя бессонница прошла. Я снова стал спать спокойно, и лишь по утрам в выходные проклинал соседа с дрелью.

Ранним субботним утром в мою жизнь вернулась Пенелопа.

Мы сидели на кухне, слушали дрель и тиканье часов. Иногда Пе шмыгала носом. Я пока так и не понял, что у нее случилось. Ибо она курила и молчала. Это меня стало раздражать, и я начал стучать пальцами по поверхности стола.

— Мэйси познакомила меня с одним парнем, — сказала Пенелопа, достав из пачки очередную сигарету. — Он ненормальный.

Минута молчания.

— Он реально ненормальный! — Пе повышает голос.

Я киваю.

— Он грызет ногти, когда ведет машину. И называет меня Лапушка. Дебил.

Тут я с ней согласен. Человек, который грызет ногти во время езды и называет Пе Лапушкой определенно ненормальный.

— И… он пьет свою сперму.

У меня снова приступ смеха.

— Пе, может подарить ему брошюрку клуба?

— Лучше застрелить. На всякий случай. Что со мной не так? Почему Мейси меня все время знакомит с какими-то ненормальными?

— Так это не первый случай? — серьезно спрашиваю я.

— Другие были жуткие зануды.

— Ладно, ты избавилась от этого шизика.

— Еще нет. Он звонит мне. Напугай его.

Она протягивает мне трубку.

— Скажи ему, что все кончено и все.

— Он не понимает, я говорила.

— Пе…

— Я ходила ради тебя в подвал церкви Святого Варфоломея на немыслимо опасную встречу.

Немыслимо опасную? Да, да. Ее же вышвырнули оттуда и, наверное, пригрозили вышвырнуть опять, если придет снова.

Телефон начинает звонить и Пе кидает его на стол. На экране светиться «Дебил». Весьма по-доброму.

Я смотрю на телефон. Пенелопа на меня. Меня злит ее взгляд, он так и требует каких-то действий. Дрель соседа выводит немыслимый аккорд самых противных звуков. Я хватаю телефон Пенелопы и отвечаю.

— Слушай внимательно гребаный ты мудак! — ору я в трубку. — Еще раз наберешь этот номер или приблизишься к Пенелопе, я тебе кишки выпущу! Ты понял? Я тебя спрашиваю, ты понял?

Я ору в трубку как бешеный, я не вижу себя в зеркале, но по взгляду Пе понимаю, как страшно выгляжу в гневе. Она прижалась к стене и смотрит на меня не мигая. Закончив говорить, я швыряю телефон на стол.

— Больше он не позвонит! — я все еще продолжаю орать.

Пе кивает, хватает телефон и убегает из моей квартиры. Тишина. Дрель соседа тоже заглохла.

Я подхожу к окну и вижу, как по улице идет Пенелопа.

Ночью я проснулся от телефонного звонка.

Конечно же Пенелопа.

Беру трубку и слышу плачь. Просто Банши воет.

— Пенелопа, что случилось? — сон как рукой сняло.

— Пожалуйста, приезжай! — скулит она.

— Что случилось? — снова спрашиваю я, уже осматриваясь в поисках вещей.

— Это просто ужас какой, я думала… — и она снова плачет. — Все было нормально… И вот…

— Ладно, ладно, я сейчас приеду.

Одеваюсь и еду к Пе. По дороге напоминая сам себе, что за последнее время с ней случилось: труп бывшей подруги, убийство соседей, парень-мудак. И бонусом собственно сочиненные заебы.

К тому времени как я приехал, Пенелопа успела вымыться (с волос капала вода), выпить стакан виски и заметно успокоиться.

Ей приснился сон.

Ей приснился Патрик.

Они целовались, и вдруг она поняла, что он гладит ее по волосам и спине полуразложившейся рукой от трупа. Плоть спадала с костей и оставалась на ее волосах, зловонная жижа текла по шее, кости пальцев царапали кожу. Она проснулась от собственного крика. И позвонила мне. И вот я у нее.

— Я боюсь заснуть, — говорит она.

— Я буду держать тебя за руку.

— Мне нужно к психиатру.

— Сейчас ночь и нужно спать.

Пе соглашается и идет в спальню. Я иду за ней. Виски ее успокоило и усыпило. Ее глаза закрываются, но она борется со сном.

— Ложись.

Она заворачивается в одеяло, как в кокон. Я ложусь рядом, устраиваясь под вторым одеялом. В постели Пенелопы три или четыре одеяла и пять подушек. При желании можно построить замок.

Я подаю ей руку. Она сжимает мою ладонь, словно боится, что если отпустит, то я уйду.

Лежа в темноте, рассматриваю Пенелопу. Что-то в ней изменилось. Что-то сразу бросилось в глаза. Внимательно смотрю на ее лицо и волосы. Она изменила цвет волос. Они обесцвечены, почти серебристые. С серебристыми волосами Пе выглядит сказочной.

Просыпаюсь раньше Пенелопы и выхожу из спальни. Квартира Питера не изменилась, все осталось на своих местах, за исключением тут и там разбросанных вещей Пенелопы. Она словно кошка метила свою территорию, раскидывая вещи. На стуле в коридоре рюкзак Пенелопы, на полках с книгами пачки сигарет, тубы помады. Я заглядываю в гостиную. Это большая комната с диваном, двумя креслами, журнальным столиком и свободным пространством. Окно занавешено, в вазе засохшие розы, посередине комнаты проигрыватель с пластинками — вещь Пе, у стены стереосистема — вещь Пита. На диване лежит вечернее платье Пенелопы, туфли в коробке, галстук Питера и его темно-синий шарф. Их вещи смешались и переплелись, подобие идиллии загробного мира — ничто уже не важно, ничто не может иметь больший смысл, чем, память о тех, кого не вернуть.

Сажусь на пол и рассматриваю пластинки Пенелопы. Scorpions, Beatles, AC/DC, Jefferson Airplane, Metallica, Nirvana. Я аккуратно перебираю коллекцию классики рока. Музыка на виниловых пластинках это как дань уважения к этой самой музыке, гигабайты в компьютере или плеере ничто по сравнению с пластинкой, к которой можно прикоснуться, поставить проигрываться; слушать музыку, глядя на лица на обложке. Это как посиделки с хорошим другом. И это вещи Пенелопы.

Выхожу из гостиной. Толкаю двери комнаты напротив. И перемещаюсь во времени на год назад. Такое чувство, что Пит сейчас подойдет сзади, хлопнет по плечу и скажет: И чего ты стоишь, проходи.

Обитель Пита. Его логово, как было всегда. Его стиль, его дух. Время застыло здесь. Остановило свой безумный бег.

— И чего ты стоишь в дверях, проходи!

Пенелопа толкает меня в спину, и я вынужден пройти в комнату.

— Классно здесь? — спрашивает она, плюхаясь в кресло. Запрокидывает голову и смотрит в потолок.

— Да, — соглашаюсь я.

— Садись.

Я сажусь на край кровати. Рассматриваю стены. Очень странно находиться в комнате Питера с Пенелопой.

Пе протягивает руку к ноутбуку и включает его. Щелк, щелк, щелк. Звучит музыка. Второй альбом Pain.

Потом она берет в руки книгу, лежащую на столе, пролистав ее, небрежно кидает обратно. Так небрежно, словно делает это для Пита.

«Вот видишь, я роюсь в твоих вещах».

Мы сидим и слушаем Pain.

— Когда мне становится очень плохо, я прихожу сюда. Сажусь за стол, включаю музыку. Лежу на кровати. Это место энергетически безопасное.

— Тогда почему вчера ты не пошла спать сюда?

— Это комната Пита, я не могу спать здесь ночью, — отвечает она. — Видишь ее, — Пе показывает на фотографию Лоры, девушки Питера.

— Я знаю ее. Лора.

— Лора, — повторяет Пе.

— Лучше бы это она умерла.

— Ты говоришь такие вещи в комнате Пита.

— Да, жестоко.

Пе выключает музыку. Мы выходим из комнаты.

6

Мой рабочий день начинается обычно. Я сижу в прохладе и тишине склепа и пью кофе, взятый на вынос в «Добрых вестях». Никого нет. Включаю музыку, продолжаю слушать второй альбом Pain.

И тут я понимаю, что у меня начались глюки.

Варианта всего два: глюки или шутки Пенелопы.

В магазин заходит Эвита ван Стратен. Мама Пенелопы. Или глюк. Или загримированная Пе.

— Привет, Кларк, — говорит она.

— Здравствуйте, миссис ван Стратен. Это действительно вы?

Он грустно улыбается.

— Я постарела?

— Нет, просто не ожидал увидеть вас здесь. Что-то с Пенелопой?

— Это я хотела спросить у тебя.

Она смотрит мне в глаза. У нее рыбьи бесцветные глаза, окруженные лучиками морщин и очень тяжелый взгляд.

— Что именно?

— Вы с ней встречаетесь?

— Нет, Пе просто мой друг.

— Друг, — повторяет она, не сводя с меня глаз. — Ты приезжал к ней сегодня ночью.

— Да, и что?

— Нет, ничего… — она подбирает слова. — Пенелопа разговаривает с Питером?

— При мне ни разу, но, если вы хотите, я могу спросить ее.

Она тяжело вздыхает.

— Пенелопа ведет себя как чокнутая. Ей нужно лечиться. Она….

— Я знаю, что она разговаривала с душой брата и знаю, как ее отправили жить в его квартиру. А сейчас вам консьержка докладывает, кто и во сколько к ней ходит.

Я знаю, что Пенелопа может творить всякую дичь, знаю, что она девочка с заебами. И ей снятся страшные сны. И она способна много чего напридумывать. Только вот я не ждал, что ее мать скажет, что Пенелопе пора лечиться. Мне неприятно, что она считает Пе психом. Это я могу считать ее такой. Мне она рассказывает без умолку всякую фигню, все, что приходит ей в голову. Ко мне она приходит ранним утром и плачет в трубку ночью. У меня есть повод считать ее ненормальной. У Эвиты его нет, так я считаю. Разговоры с душой брата не в счет, так Пенелопа справлялась с горем.

— К ней ходишь только ты и Мэйси! Теперь остался только ты.

— В смысле? — тупо переспрашиваю я.

— Она подралась с Мэйси!

— Пенелопа? С Мэйси?

О, ужас! Она лишилась прошлогодних коллекций, и теперь будет одеваться как простой бомж.

— Да, поэтому я и пришла поговорить.

— Как Мэйси?

— Нормально.

— Она пришла в себя?

— Кто? — недоуменно переспрашивает Эвита.

— Мэйси. Пенелопу-то я видел с утра, как вы уже знаете.

— Она не избила ее до такой степени!

— Что вы от меня хотите, миссис ван Стратен?

— Чтобы ты уговорил пройти ее курс лечения, иначе Мэйси подаст в суд.

— Пенелопа нормальная и ей не нужно лечение, а вот Мэйси бы не помешало, она знакомит Пенелопу с маньяками, от которых Пе потом с трудом избавляется. Из-за Мэйси она боится ходить вечером по улицам одна, шарахается от каждой тени, ей кошмары снятся.

— До свидания, Кларк! — обрывает она наш разговор. Ей нечего мне сказать. И слушать она меня тоже не желает.

Миссис ван Стратен уходит.

И буквально через десять минут покой моей мрачной обители нарушает Пенелопа. Она сбегает вниз по ступеням и, подбежав ко мне, бросается мне на шею.

— Спасибо! — говорит она.

— Да, ерунда, — отвечаю я, стараясь высвободиться из объятий Пе, а заодно понять, за что она меня благодарит.

Она отпускает меня.

— Я хочу тебе кое-что рассказать и показать. Для меня это важно.

Если любая другая девушка сказала эту фразу, даже Джейни, я бы напрягся, ожидая чего-то страшного и неприятного, но не с Пе. Либо она хочет рассказать мне откровенную фигню — что она чувствовала, когда Ди Каприо тонул в «Титанике». Или же нечто реально важное. Например, поделиться своими мыслями и чувствами о Питере, его смерти или отношениях с семьей.

Смотрю в глаза Пенелопы и вижу, что она мне доверяет. В ее глазах детское безграничное доверие. Чувствую себя как на острие ножа. Одно неверное слово или движение и все пойдет прахом. Полгода назад я бы сказал нечто такое, что отвернуло бы Пенелопу от меня, так как она меня реально достала, но сейчас я ждал, что она скажет, и я даже пытался настроиться с волны эгоизма на волну понимания и выслушать ее.

Пе смотрела на меня, чего-то выжидая. Я смотрел на нее. Серебристые волосы она сплела в косы ото лба к затылку, а глаза у нее были фиолетовыми.

Про себя я отметил, что этот цвет определенно ее. Пенелопе все фиолетово. Она смотрит на этот мир фиолетовыми глазами.

В магазин спускаются три подростка-неформала.

— Поговорим вечером, в нашем кафе, — говорит она.

Вот тебе раз! Наше кафе! Эта задрипанная забегаловка с лживым названием наше кафе.

— Хорошо.

Подростки рассматривают браслеты и косят в сторону Пе.

Пенелопа достает из сумки какую-то книгу и кладет на прилавок.

— Вечером увидимся. Если не придешь, я пойму.

Снова на меня накатывает нечто непонятно-удушливое. Пе улыбается мне и уходит.

— Закос под Дэни, — говорит один из подростков, кивая в сторону Пенелопы. Не знаю, кто она такая Дэни, но спрошу потом у Пе.

Я беру в руки книгу, что оставила она: «Истории, которые мы можем рассказать», Тони Парсонс.

Отлично. Есть что почитать. Убираю книгу под прилавок.

Подростки уходят, накупив браслетов и ремней. Я опять один. Достаю книгу Пенелопы и открываю на первой странице, начинаю читать. Вроде бы неплохо, почему она решила, что после этой книги я не захочу ее видеть.

Пенелопа параноик. Да и я тоже. Мы все параноики. Социопаты, тянущиеся к обществу. Мы хотим, чтобы нас заметили, но сами не хотим никого замечать. Но раз я каким-то чудесным образом сдружился с Пе, то, что такое должно в миг оттолкнуть меня от нее? Что у нее за идеи и мысли? Почему бы не сказать все прямо.

Замечаю в книге закладку.

Пенелопа заложила нужную страницу? Что для нее так важно?