Дракон берёт своё

— Ты сама пришла.

Девушка вздрогнула от голоса у самого уха. Не поняла. Спишет потом на бред.

— Но я не…

— Тихо! — приказал я. — Говорить я не разрешал.

И она замолчала. Я чувствовал, что она падала, и ей было все равно. Осталось одно тело, дрожащее подо мной.

Я развел ее колени своими и рванул трусы. Потом останутся розовые полосы на коже, но сейчас мне не до нежности.

Тронув между бедер, я ощутил влажность. Точнее, не так, там было мокро. Что бы ни говорил ее рот, тело ждало другого.

Скарр!

Приставив врах, я надавил. Внутри всплывал древний язык. Он сам лезет в горячке, я его не звал.

Я вошел, но не весь. Она мелкая, узкая, а я нет. Слишком большой для этого тонкого тела. Едва ли она могла меня полностью вобрать. Ей и так тесно до предела. Разорву — погашу источник. Поэтому я остановился на половине и замер.

Беречь, Рагхарр! Нельзя ломать то, что греет!

Я соврал. Не только в этом было дело, но и признаваться не хотелось, даже себе.

А затем я двинулся наполовину, но для нее и это глубоко. Девушка охнула и выгнулась, насколько пускал мой кулак на ее руках.

Я подавался снова и снова. Делал это грубо, потому что иначе не умею. Ни ласки, ни успокаивающих речей. Только брать. Вбивать ее в подушку и в себя.

Так с ней не обращались, и я это учуял по тому, как девушку встряхивало. Как рвался стон и как она подавалась навстречу, вместо того, чтобы уйти. Грубость ее заводила.

Оборотница была мягкая, податливая. Брала то, что я ей давал и стонала, так, что хотелось еще.

Ведьмы другие. Я помнил их холодные руки. Они лезли сами, не спрашивая, а иногда даже забирались в голову и держали возбуждение силой.

Эта же, вся наоборот. Лисица была теплая и отдающая. Не крала у меня ничего. И это… Подходящего слова я не находил. Хорошо. Так невероятно, что я забыл даже про огонь.

Кажется, меня это зацепило.

Внутри девушки было тесно, скользко и горячо. Ее кхарн жадно сжимал врах при каждом движении. Я чувствовал ее всем телом: мелкую дрожь, как тянется навстречу.

Мне нравилось. А вот это нехорошо. Впервые в этом сером мире мне что-то нравилось.

Я ощущал ее через ментальную связь. Выбивал из нее горечь и злость, что текли по ее венам. И чувствовал, как это уходит и из головы вымывается весь этот день. Вместо плохих мыслей оставалась горячая пустота… и я. То, что я делал с ней.

Оборотница задрожала сильнее, и из нее вылетел рваный стон. Она подходила к краю. Ее стискивало вокруг меня все чаще и туже.

И я перестал беречь девушку.

Загнал врах до конца. До предела. Куда до этого себя не пускал.

Она вскрикнула в подушку, и ее накрыло жаркой волной. Все вокруг меня разом сжалось и запульсировало.

Меня снесло мгновенно. Контроль лопнул. Я уже не мог остановиться. А в голову вместе с огненной лавиной вошла и холодная. Снова воспоминания, но теперь глубже. Я чувствовал, как скалывают лед вокруг меня.

— Скарр! — прорычал я, оживая и умирая в этих двух противоположных ощущениях.

Меня подхватил вушш и разнес искры по телу. Я вжал девушку и наполнился всем, что было. Выплеснул весь огонь до капли. Он выстрелил глубоко.

Она мелко дрожала подо мной, стиснув меня внутри.

А потом наступила тишина. Только приборы тихо пищали, да слышно было два наших дыхания.

Во мне горел огонь. Я столько не набирал с тех пор, как меня сбили.

Скатившись с оборотницы, я лег рядом. Она лежала лицом в подушку и не двигалась, лишь дышала. Ее спина ходила вверх-вниз, и от девушки до сих пор шло тепло, которое хотел мой зверь. Снова к нему тянулся. Жаждал еще. Дай ему волю, он бы вжался в этот жар и не вставал.

Нельзя. Сейчас надо уходить.

Я положил ладонь ей на затылок и через связь приказал:

— Спи!

Снова прострелило висок болью. Часть того огня, что дала мне лисица, ушла на это. Мне не хватало на полный оборот.

Захр!

Девушка обмякла и теперь дышала спокойно и глубоко.

Поднявшись, я нашел под подушкой ключи и, натянув одежду, собрался уже идти.

Но на секунду задержался над ней.

Оборотница спала. Ее коса растрепалась, а губы чуть приоткрылись. Забранный халат оголял ягодицы. И я снова напрягся, потому что от этого вида натянулись цепи у моего зверя.

Осторожно накрыв ее одеялом, я на мгновение замер, а потом потянул руку к ее лицу. Мне вдруг захотелось взять ее с собой. Это тепло манило. Не желал оставлять его тут.

Это все из-за огня, Рагхарр! Очнись!

Я опустил ладонь и ушел.

Коридор в это время был пустой. Медведь, что стерег днем, спал где-то за перегородкой. Я слышал его храп.

Во дворе я вдохнул сырой осенний воздух этого серого мира, в котором я сейчас мерз.

Где-то сбоку я увидел их некрасивую машину непонятного грязного цвета с красным крестом.

Когда я в нее сел, то сразу же вставил ключ. Он подошел.

Дальше чуть сложнее, потому что надо будет проехать через охрану.

У края лагеря на меня сразу же обернулся часовой, услышав звук мотора. Это был молодой волк с винтовкой. Он посмотрел на машину, которая ехала открыто и не кралась. Лежачего беглеца никто здесь не ждал.

Подняв руку, он махнул, пропуская меня.

Куда денутся медики среди ночи?

Я спокойно проехал.

А дальше были дорога, лес и темнота. Я гнал, пока лагерь не оказался далеко позади. Где-то через час свернул на опушку и заглушил мотор. Бросив ключи на сиденье, я вышел из автомобиля и стал ждать.

Вскоре небо на востоке посерело. И когда над кромкой леса поднялся первый луч, я поймал его всем своим телом. Во мне тут же отозвался огонь и помчался навстречу теплу. То, чего не хватало, вернулось за несколько секунд.

Я начал обращаться. Кости разъехались и лопатки ушли в крылья. На коже появилась чешуя. Мой размер увеличился. Серый мир стал мелким.

Секунда, и я взмыл в разгорающийся рассвет, полный огня. Теперь я снова обрел свободу. Лишь там чувствовал себя по-настоящему хорошо… Правда, вдруг понял, что не только там, но и с ней тоже. И она засела занозой под моей чешуей. Я не мог пока ее выдавить из себя. Тепло, что я бросил, не отпускало. Но кажется, я ему сам не давал уйти.

А сейчас я летел домой. И все, что произошло, летело вместе со мной.

Глава 4

Френсис

Застонав, я попыталась отвернуться и натянуть одеяло, но тело отозвалось такой болью, что из горла вырвался жалкий хрип. Голова раскалывалась. В висках стучали невидимые молоточки, отбивая военный марш, а во рту было так сухо, словно ночью я жевала песок или наполнитель для кошачьего лотка. Солнце безжалостно светило в глаз, потому что я не смогла вытянуть одеяло из-под себя.

По ощущениям меня переехал тяжелый армейский грузовик или танк. Потом водитель понял, что работа не закончена, сдал назад и переехал еще раз — для верности. Болело абсолютно все. Ныли мышцы, ломило поясницу, саднило горло от вчерашних криков, а лицо… Я даже без зеркала понимала, что оно опухло от слез, а глаза превратились в две узкие щелочки.

Я попыталась сесть.

Между ног тоже тянуло и болело. Я опустила взгляд и увидела на внутренней стороне бедер темные мазки крови.

— Лисий хвост, — хрипло прошептала я.

Только этого не хватало. Долбаный стресс. Мой организм, очевидно, решил, что предательства жениха и истерики ему недостаточно, и в качестве вишенки на торте сбил мне цикл. Критические дни начались на неделю раньше положенного срока.

Тихо ругаясь сквозь зубы, я спустила ноги с койки. Нужно было срочно привести себя в порядок. Найти чистую одежду, тампоны и доползти до душевых.

Я сняла помятый и уже совсем не белый халат, вчера я уснула прямо в нем. Потом настало время одежды, и тут я поняла странную вещь.

Где я потеряла трусы?

Опустившись на колени, несмотря на раскалывающуюся голову, я заглянула под койку, перетряхнула одеяло, обшарила крошечное пространство своей каморки. Ничего.

— Так, Фрэнсис, успокойся, — приказала я сама себе, прижимая ладони к пылающим щекам. — Ты вчера хорошенько так приложилась к фляжке главврача. Случилась истерика. Наверное, пошла в туалет ночью, сняла их и… забыла? Выкинула? Потеряла?

Любой вариант звучал как бред, но другого объяснения у меня не было. В лагере не водилось извращенцев, ворующих женское белье, а сама я половину ночи помнила какими-то урывками. Но вроде в оргии участие не принимала. Хотя снился мне один сон... Но нет, там точно нет.

Схватив чистое белье, я пошла в душ. Для успокоения заглянула и в туалет, но пропажа там не обнаружилась. Открыла все верхние окошки, чтобы быстрее взбодриться. Утренний воздух был прохладным и пахло костром, значит, где-то на линии соприкосновения ночью снова шли бои, может, дракон пролетал. Этот запах отрезвил меня. Война не будет ждать, пока я очухаюсь от своих сердечных травм. Людям, которых привезут с поля боя, плевать, что мой жених оказался кобелем. Им нужны мои руки и знания.

Не дожидаясь, пока нагреется вода, я приняла ледяной душ. Я стояла под струями, упершись лбом в холодный металл стенки, так меньше болело, и прислушивалась к себе.

Доктор Ричардс оказался прав. Мне стало легче. Я ожидала, что сегодня умру от тоски. Что буду выть на луну, вспоминая, как Лиам прижимал к столу Мэй. Но… этого не было. Мои сердечные травмы, которые еще вчера казались бездонным океаном, сегодня превратились в мелкую лужу.

Нет, злость никуда не делась, даже наоборот, я была в бешенстве! Мне было обидно за потраченные годы, за то, что я бросила столицу и поперлась на фронт ради него. Но сам Лиам… Он словно выцвел в моей голове. Стал серым и блеклым мудаком, и больше не вызывал трепета. Он перестал казаться мне самым лучшим, умным и красивым. Идеальный образ вожака с золотистыми волосами рассыпался, явив изнанку — самовлюбленного, избалованного альфу, который не стоит и ногтя на моем мизинце. Пусть сдохнет в канаве, тварь!

Моя внутренняя лисица, обычно покладистая, сейчас презрительно фыркала при одной мысли о нем. Она точно его больше не считала достойным спутником жизни.

Вытираясь полотенцем, я поймала свое отражение в мутном зеркале. Отек, конечно, никуда не делся, но во взгляде синих глаз больше не было затравленности. Там зарождалась новая я. Колючая и очень кусающаяся.

Я надела чистую форму и белый халат, туго стянула волосы на затылке и решительным шагом направилась в госпиталь. Мне нужно было что-нибудь от жесточайшего похмелья.

Едва я переступила порог медчасти, как окунулась в суету и тревожный хаос. Санитары бегали по коридору, медсестры шептались, сбившись в стайку, а из кабинета доктора Ричардса доносился его раскатистый медвежий рык:

— Как это — ушел?! Такие не ходят на своих двоих! Он должен был лежать пластом еще неделю!

Я перехватила за локоть пробегающего мимо Тома.

— Что стряслось?

Том округлил глаза, даже забыв отвести взгляд, как он делал это вчера вечером.

— Фрэнсис, ты не слышала? Немой здоровяк из последней палаты пропал!

Сердце пропустило удар. Гарр?

— Как пропал? — нахмурилась я. — Это невозможно, он же был на аппарате.

— Вот именно! — всплеснул руками Том. — Сара пришла утром ставить капельницу, а койка пустая. Датчики отключены, крови нет. А главное — он угнал машину! Сейчас ищут его по всему периметру.

Я отпустила руку Тома.

В ужасе вспоминая про ключи. Я ведь их так и не нашла. Ходила вчера, искала и у него в палате тоже. Но не нашла! Или мне все приснилось? Я вообще вставала ночью?

Я попыталась припомнить, но воспоминания смазывалась и подкидывала картинки, которых точно не могло быть в реальности. Я не могла заниматься любовью на больничной койке с еле живым пациентом. Однако еле живой пациент и машину угнать бы не смог… Нет-нет-нет, это точно был сон! Просто мое подсознание решило отомстить Лиаму. Он изменил мне, вот и я в своем сне изменила ему. Око за око, зуб за зуб, вернее, рог за рог!

А почему Гарр? Да потому что он лежал там, полуголый! Я же сама ему раны бинтовала, видела эти его кубики пресса и прочее. Вот алкоголь и подкинул мне картинку посимпатичнее. Он явно альфа покруче Лиама. А ключи… Ключи, наверное, просто выпали, а он их нашел. Да и вообще, скорее всего, его увезли, уйти сам он не мог. Это куда реалистичнее.

Успокоившись, я выдохнула, поправила халат и пошла на пост. Все-таки мне нужно обезболивающее.

Коллеги обходили меня по широкой дуге. Видимо, ожидали, что я вот-вот разрыдаюсь или брошусь на кого-нибудь со скальпелем. Выпив таблетку, я молча занялась своими обязанностями: проверила карты пациентов, назначила лекарства и пошла делать перевязки. Работа затягивала, не оставляя времени на рефлексию.

Ближе к обеду, когда я вышла из процедурного кабинета и уже собиралась идти в столовую, путь мне преградила Мэй.

Она выглядела помятой. Под глазами у лосихи залегли тени, а форменный халат был застегнут на все пуговицы, прямо под горло. Она мялась с ноги на ногу, теребя рукав, и боялась поднять глаза.

— Фрэнни… — начала она жалким, писклявым голосом. — Послушай… я…

Вчера я бы расплакалась и спросила: «За что, Мэй? Мы же подруги». Но сегодня, глядя на ее бегающие глазки, я не чувствовала ничего, кроме брезгливости.

— Отойди с дороги, — ровно произнесла я.

— Фрэнни, пожалуйста. Ты должна понять. Лиам… он такой напористый... альфа. Ему невозможно отказать. И ты же знаешь, как нам всем страшно здесь, на границе… Это была просто минутная слабость. Я не хотела делать тебе больно.

Ее попытка оправдать свою подлость вызвала у меня лишь презрительную усмешку. Внутри моя лиса оскалила зубы, и я шагнула к ней вплотную. Мэй инстинктивно вжала голову в плечи.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Мэй? — спросила я спокойно, но она аж сглотнула. — Ты пытаешься прикрыть свою блядскую натуру инстинктами. Если бы он прижал тебя к стенке, ты бы кричала и звала на помощь. Но ты сидела на столе, раздвинув ноги, и радовалась, что он обратил на тебя внимание!

— Фрэнсис! — Лосиха ахнула, прикрыв рот ладонью. Очевидно, от прошлой Френни, всегда вежливой и мягкой, услышать такое было немыслимо.

— Так что не строй из себя жертву непреодолимых обстоятельств! — брезгливо скривила губы я. — Ты обычная подстилка. И знаешь что? Забирай его. Вы стоите друг друга. Два куска дерьма. А теперь свали с моего пути, пока я не вспомнила, что у меня есть доступ к лекарствам и я могу отомстить.

Больше ничего не говоря, я обогнула ее и пошла дальше по коридору. И как же хорошо мне сейчас было! Впервые я сказала то, что думаю, не оглядываясь на правила приличия, которые мне вбивали в голову с детства.

Во время обеденного перерыва, сидя в пустой столовой над тарелкой безвкусного супа, я достала телефон. Связь здесь ловила отвратительно, но мне нужно было позвонить.

Гудки шли долго. Наконец, на том конце раздался мелодичный голос моей матери.

— Фрэнсис? Милая, почему ты звонишь так рано? У вас там все тихо?

— Привет, мам. Да, у нас все в порядке, — поморщившись, я отодвинула от себя тарелку. — Я звоню сказать, что помолвка расторгнута. Сообщи папе, ему нужно решить вопрос с кланом Хегген.

На том конце повисла пауза.

— Что значит — расторгнута? — Голос матери мгновенно потерял мягкость, став напряженным. — Вы поссорились? Фрэнни, детка, это же глупости. У всех пар бывают кризисы, особенно в таких стрессовых условиях…

— Это не кризис, мам. Лиам мне изменяет. Я застала его вчера.

Ожидала ли я поддержки? Наверное, где-то в глубине души я надеялась, но увы.

Мать заохала, запричитала, но смысл ее слов сводился к одному.

— Девочка моя… ну ты же взрослая, умная лисичка. И должна понимать, — заворковала она поучительным тоном. — Он будущий глава клана. Альфа. У него горячая кровь, а на войне мужики дичают. Это физиология! Все мужчины гуляют, такова их природа. Тебе просто нужно быть мудрее. Закрыть глаза. Вернетесь в столицу, сыграете свадьбу, и он остепенится. Не руби сгоряча, Фрэнсис.

Я слушала ее и не верила своим ушам. Закрыть глаза? Быть мудрее? Терпеть измены, потому что он, видите ли, альфа?

Слова матери разозлили меня еще больше, чем попытка Мэй оправдаться.

— Нет, мама, — отрезала я. — Я не буду мудрее и не буду закрывать глаза на измены. Я врач и спасаю жизни. И я достойна большего, чем быть красивым приложением к кобелю, не умеющему держать член в штанах.

— Фрэнсис! Как ты разговариваешь с матерью?! — возмутилась она.

— Я доработаю свой контракт, — жестко продолжила я, игнорируя ее тон. — Но как только он закончится — я вернусь в столицу. Помолвка с Лиамом расторгнута. До свидания, мам.

Нажав кнопку отбоя, я бросила телефон на стол. И вдохнула полной грудью.

Внутри меня ревел пожар. Если бы прямо сейчас зашел Лиам, Мэй или любой другой человек, решивший указать мне мое место, я бы не раздумывая впилась ему в глотку.

Я поднялась из-за стола, одернула халат и пошла спасать жизни. Никто больше не смеет тушить мой огонь! А если попробуют, то я их сожгу.

Глава 5

Гарр

Свернувшись вокруг догорающего огня, я лежал на камне и почти отдыхал. Впервые за эти дни. Я находился в своей пещере на горе. Она огромная и глухая.

Снаружи шел дождь, мерно стуча по камню, и я слушал его сквозь дрему, зная, что вода от меня далеко и ей не дотянуться. Огонь после фронта не весь восстановился, но все же во мне горел. Раны затянулись, оставив на коже шрамы. Еще бы день такого покоя, и я снова стал бы целым.

Но мне не дали.

В груди вспыхнул жар. Там, где у меня была выжжена руна. И я мгновенно проснулся. Это еще не боль, всего лишь зов, бегущий ноющим спазмом по костям. Я прекрасно знал это чувство.

Вейра меня звала.

Полежав немного, назло ведьме, я постарался убрать огонь глубже, будто это могло что-то изменить. Но руна нагрелась сильнее, и уже совсем скоро жар пополз наружу тонкими нитями, подбираясь к горлу. Если не явишься, то сожмет на расстоянии, и я погасну.

Однажды я это проверил, но во второй раз не хотелось злить ведьму.

Поднявшись, я оставил свое место, пятясь и стирая след, чтобы ни один нюх не догадался, что это моя обитель. Хотя сюда вряд ли кто-то придет. Смертному не влезть, ведьме — не додуматься, что у скотины может быть свой угол. В этом и был весь смысл. Пока они не знали про гору, она оставалась моей. Единственный кусок мира, который им не принадлежал.

Сделав шаг, я оказался под холодным дождем. Еще один, и полетел с обрыва в темноту.

Обернулся уже в воздухе и, поймав восходящий поток, я скользнул вниз. Там, в скалах, находились их владения и чернел вход. Они называли это домом, но для меня там проклятое место.

Свою обитель ведьмы выгрызли в горе с помощью магии. Это был огромный темный кряж, в котором они прорубили себе залы со всевозможными ходами и колодцами, уходящими вниз. Туда не доставал ни свет, ни дождь. Снаружи — глухая скала, обвитая рунами. Здесь ходили часовые и днем, и ночью. А внутри царствовал лабораторный холод, пахнущий сладковатой гнилью их магии, а еще химией и растворами. Они неустанно варили что-то живое.

Сложив крылья в приемном колодце, я сел на мокрый камень, и сразу в голову ворвался шум мыслей. Стены здесь были полны драконьих голосов, и они лезли прямо в мозг, потому что мы так всегда общались. Проблема в том, что часть из этого гвалта не слова, а рык и скулеж. Бессмыслица и боль, свернутая в один долгий стон, что никогда не смолкал.

Я не желал их слышать, но мысли, как уши, не заткнуть, поэтому приходилось жить так.

Драконов с пустыми черными глазами держали в стойлах, вырубленных в скале, за рунными решетками. Те жгли их плоть при касании.

Кого-то я знал в лицо, таких же, как я. Они умели оборачиваться в человека и свободно перемещались по лабиринтам. Кажется, это наша единственная привилегия. Но еще это же и делало нас дороже, оттого и клеймили нас более сильными заклинаниями.

В длинных каменных корытах перед клетками лежало сырое мясо, местами тронутое. От него исходил сладковатый запах чего-то подгнившего. Кто-то ел, а кто-то нет. Кормили тем, что было, и не заботились, свежо ли. Скотина все сожрет.

Дальше, за стойлами, начинались залы ведьм. Там находились баки и чаны. Все освещал холодный свет. В мутных растворах плавало что-то еще не оформившееся. Лабораторные крысы плодили больше драконов. Сколько? Я не знал. Не осознавал до конца, что здесь происходило. Но мне было понятно только одно: ящеров с пустыми глазами становилось все больше. А тех, кто мог думать и чувствовать, вроде меня — нет.

Я отвернулся и полетел наверх. Меня там уже ждали.

Когда я вошел в просторный зал, от которого мутило больше всего, меня тут же пригвоздило к земле тяжелым взглядом. На высоком стуле сидела Вейра, закинув ногу на ногу, и раздраженно покачивала в бокале вино. Все в ней было красивым и идеальным: светлые волосы убраны в затейливую прическу, белая кожа чуть блестела, а зеленые глаза поражали своей яркостью. На вид молодая, но это обманчиво. Ведьмы на то и ведьмы, что выглядят в любом возрасте шикарно.

— Вернулся, — протянула она, с собственническим удовольствием в голосе. — Ласх, мой хороший.

Она назвала меня как домашнего питомца. Дала мне кличку, что подходила к цвету ее волос. Но я отзывался, потому что приходилось.

Другое имя ведьма не знала и знать не могла, потому что я бы никогда его ей не сказал.

— Обернись! — велела она, не вставая. — Хочу смотреть тебе в лицо.

Я подчинился, и мое тело тут же окутало холодом.

Стоя перед ней голым, я мерз, даже несмотря на то, что внутри горел огонь.

Поднявшись наконец, ведьма обошла меня, оглядывая, как жеребца. Провела ногтем по боку, где еще недавно дымилась рунная дыра, а теперь была молодая, почти гладкая кожа.

— Быстро в тебе все заживает, — пробормотала она с ленивым удовольствием. — Быстро горит. — Ноготь скользнул к руне на груди и, остановившись на ней, погладил. — Ходил среди них человеком. Ел с ними. Спал у них под носом, и никто не догадался. Ты знаешь, чего ты стоишь?

Конечно. Оттого и был жив.

Ее рука двинулась ниже, но я рывком поймал хрупкое запястье и отвел в сторону. На ведьму не смотрел и молчал. Не хотел с ней говорить, даже если бы в глотке была бы тысяча слов.

В зале сгустился воздух и наэлектризовался.

Вейра посмотрела на свою руку, а потом метнула злой взгляд на меня. Правда улыбка при этом не сошла с ее губ.

— А от тебя пахнет, — протянула она, чуть поднявшись на цыпочки и вдохнув воздух возле моей шеи.

Я не двинулся, хотя очень желал этого. Ненавидел ее.

— Сукой пахнет, — отшатнулась Вейра и в зеленых глазах вспыхнула ревность. — Чужой сукой! Ты дал себя трогать какой-то твари там, а мне… руку отводишь?

Схватив меня за горло, она рванула на себя и впилась злым поцелуем мне в рот. Она брала свою добычу, прикусывая меня зубами. Я же стоял, не отвечая и стиснув челюсти. Не мог и не хотел этого делать.

И тогда она сжала кулак.

В этот самый момент меня сковало рунной цепью. Она как змея обернулась по моим рукам и ногам и растянула меня в воздухе.

А после Вейра влетела в меня мыслью. Ее голос прошил череп.

— Ты мой! — шептала она. — Слышишь? Ты был моим, когда тебя достали изо льда слепым. И ты будешь моим.

Ведьма отошла, но ее воля полезла глубже. Огонь, метнувшийся было к выходу, она развернула и погнала туда, куда хотела. И мой врах налился. Отвердел под ее взглядом. Ее пальцы в моей голове поднимали его и заставляли стоять, не спрашивая меня. Желания тут не было никакого. Тело предало, потому что ведьма приказывала ему, минуя мою волю.

— Вот видишь, — улыбнулась Вейра, обходя меня и разглядывая дело своих рук. — Можешь же, когда хочешь.

Она ждала, что я отдамся сам, что стану послушной вещью, но я стиснул зубы и молчал.

Ведьма мучила меня этим весь день. Отпускала руну и стягивала снова, разгоняя огонь по кругу. Поднимала врах и держала на самом краю, не давая ни разрядки, ни покоя. И все ждала, тянулась к моему лицу, ловя в глазах тот миг, когда голубое зажгется янтарем и вырвется зверь. Ей очень хотелось его увидеть.

Я опустил веки и не давал ей ничего. И к вечеру Вейре это наскучило.

Скотина не желала брать сама, что ж.

Хлопнув в ладоши, она велела привести другого. Его втолкнули в зал. Не знаю, кто это был, человек или слуга, а может, еще одна ее вещь помельче. И она забрала его тут же при мне, показывая, как это делается. Все происходило небрежно и скучающе. А закончив, она слезла со своего жеребца и, подойдя ко мне, подняла мой подбородок.

— Вот так берут! — прошипела Вейра. — А ты стоишь недотрогой. — Она махнула рукой, отпуская меня. — Иди, ты мне сегодня уже не нужен. Сломался, сам починишься.

Рунические цепи разжались, и огонь хлынул обратно. А мое освобожденное и опустошенное тело рухнуло на пол. Я чувствовал себя так, будто меня изваляли в грязи. Ведьма достала со дна все самое темное и размазала по мне.