Брачная вендетта госпожи Демидовой

Как я не споткнулась и не упала, услышав это вопиюще неприличное предложение, понятие не имею. Остановилась на перекрестке, пропуская едущую по улице пролетку. Возница окинул нас одобрительным взглядом. Да, мы неплохо смотрелись вместе с Юсуповым старшим, но в данный момент мне хотелось развернуться и залепить ему пощечину.

Нельзя быть столь благородным, когда другие пытаются тебя сожрать.

— Благодарю за щедрое предложение, — с сарказмом произнесла я, приседая в неглубоком реверансе. Глянула с насмешкой, пряча за ней жалость. – Однако список моих женихов уже утвержден его императорским величеством. Я не могу пойти против его высочайшей воли.

Краска бросилась в лицо Николая, взгляд сделался больным.

— Я не предлагаю вам выбирать. Оставьте мальчиков в покое. Возьмите меня, — шагнул он ближе, и был остановлен зонтиком Вильгельмины, который она ловко просунула между нами.

Между слов читалось: «Берите меня, моя жизнь все равно кончена. Любимая женщина в браке, а никто другой мне не нужен».

— Исключено, — холодно проронила я.

Вся партия уже расписана. Карта Николая лишь внесет хаос в игру.

Он все понял. Взгляд заледенел. От него внезапно пахнуло могильным холодом, и котелок в руках осыпался пеплом. Я испуганно отступила, а Вильгельмина распахнула рот, готовясь позвать на помощь, но Юсупов уже взял себя в руки.

— Тогда желаю вас предупредить, что мой брат совершенно вас не выносит. Если вы рискнете переступить порог нашего особняка, он превратит вашу жизнь в ад. Обещаю.

Прекрасно. Тогда его сиятельству не стоит знать о том, что именно это я и собираюсь сделать меньше, чем через неделю, правда, в образе Аксиньи. Надеюсь, ей ад никто не будет устраивать.

— Всего доброго, госпожа Демидова, — он попытался надеть несуществующий уже котелок, растерянно посмотрел на пустую руку, поднесенную к голове. Беззвучно выругался и широким шагом двинулся по улице прочь от нас.

— Unerhört!* — высказалась с негодованием Вильгельмина. – Наглец! Ваш царь совсем их распустить.

Скорее наоборот, — подумалось мне. Николай Второй пытался всех собрать и примирить. Один только созыв Государственной думы чего стоил. Свести под одной крышей левых и правых, аристократию, мещан, крестьян, рабочих и автономистов – сама по себе безумная идея. В итоге кроме ругани ничего не вышло. Нынешняя, третья, работала уже года два под надзором Столыпина. И даже успешно. В газетах регулярно появлялись отметки о принятых ими законах.

— Если батюшка узнает об этом инциденте – сильно расстроится, а ему и так сейчас нелегко, — проговорила я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Фрау недовольно поджала губы. Она находила особое удовольствие в доносах на меня и считала это частью работы, но здоровье Павла Александровича заботило ее не меньше, чем свое. Надеюсь, сдержится и промолчит.

Следующие дни прошли в сборах. Не так это и просто вывезти часть двора на лето в поместье. Слуги метались по лавкам, забирая готовую обувь, платье, белье, отрезы тканей. Как обычно – дел перед отъездом образовалось с избытком.

Я сидела в будуаре, слушая, как в спальне переругиваются Аксинья с Ведьмой. Последняя не могла не вмешаться, и сейчас они выясняли, сколько платьев следует мне взять с собой. И нужно ли выходное, которое мне пошили перед смертью Элима. Или достаточно будет черных траурных платьев и одной, тоже черной юбки с длинным шлейфом.

— Ну и зачем ей это роскошество? – горячилась Аксинья. – Перед свиньями красоваться? Возьмем белых воротничков и манжетов. Пришьем – вот и будет красота. Можем еще серое взять – в полоску и белое – на жару.

— Найн, — не соглашалась Вильгельмина. – А если женихи или их родня с визитом?

— Эти-то? – насмешливо фыркнула Аксинья, однако затем до меня донеслось ее задумчивое: — А ведь правы вы, фрау. На словах они убить нашу барышню готовы, а сами-то… Словно пчелы на мед вьются. Как у вас говорят: «От ненависти до любви один лишь шаг», — с гордостью процитировала Аксинья, услышанную откуда-то фразу. Явно из французского романа. Сама Аксинья читала с трудом, но среди горничных были те, кто устраивал чтения вслух по вечерам в людской. Я же сама им книги и давала.

— А у вас говорят: «Насильно мил не будешь», — блеснула Ведьма знанием русских пословиц.

— Так-то так, но платье на всякий случай возьмем, — согласилась Аксинья, пробормотав что-то о свиньях, которые не видят девичью красоту, так пусть ослепнут от красоты наряда.

И они перешли к спору о следующей части гардероба: шляпкам.

А я сосредоточилась на своем занятии. Для исполнения плана мне нужен был паспорт, выписанный на Аксинью. Позаимствовать его удалось лишь вчера, когда экономка готовила документы для отъезжающих в Вышневец, вытащив их из сейфа и сложив в шкаф.

Не представляю, как совершали побеги в прошлом женщины высокого положения, еще и без доверенной горничной под рукой. Веревку взять – уже проблема. Каждый любопытствующий поинтересуется: «А зачем барышне она, собственно, понадобилась?».

А мне нужна была масса вещей: простое белье, крестьянское платье: рубаха и сарафан, платок, обувь. Еще желательно тонкий тулупчик, так как апрель был холодным.

Но сначала документ. Бланк на гербовой бумаге я взяла у отца. У нас сохранилось несколько штук для собственных крестьян. Он был устаревшего образца, однако все еще действовал на территории Российской империи.

Хорошо, что паспорт не был заверен магически – для мещан и крестьян власть ограничилась бумажным бланком. Вот у меня в паспорт была зашита капелька крови, запечатан оттиск с ауры, и даже фотография имелась, ибо, одаренная. Для нас и учет строже, и ответственность выше.

С внесением данных в паспорт все было просто. Я задумчиво постучала кончиком пера по губам и написала: девица среднего роста, волос рыжий, вьется. У настоящей Аксиньи он был темно-русым, у меня светлым, красивого пшеничного оттенка. Бабка, когда была в настроении, говорила, что моя мать этими волосами барина и приворожила, зато цвет глаз у меня, как у покойной барыни – ярко-голубой. А вот у Огневушки – чисто костер на голове. И когда я получу ее личину, стану рыжей Аксиньей.

С печатью возникли сложности. Конечно, я использовала малахит и сделать из него печать без ручной резки оказалось труднее, чем писалось о подчинении камня в учебниках по магии.

В нашей библиотеке были собраны дневники прошлых поколений Демидовых, которые щедро делились с потомками секретами овладения даром. Отец надеялся, что Элиму эти труды пригодятся, но единственным тайным читателем по ночам у них была я.

Кроме записей Демидовых моей добычей были и учебники по общей магии, принадлежавшие Элиму. Думаю, я могла бы смело поступать в магический университет сразу на второй курс, но, увы, корона и слышать не хотела о том, чтобы допустить женщин к овладению магией. Учительствовать – пожалуйста. Машинистками – допустимо. Больницы – только приди. Даже газеты уже брали женщин в штат и печатали их заметки. Но магия оставалась той вершиной, за которой властным мужам чуялся хаос и развал страны.

Хотя на мой взгляд им стоило посмотреть на самих себя – войны не женщины развязывают.

Я с сомнением посмотрела на очередной оттиск печати на бумаге – который по счету. Волостное правление потеряло половину букв, а губерния превратилась в габрению.

Узнай Ведьма, чем я сейчас занимаюсь – пришла бы в ужас. Порой мне казалось, что решение тогдашнего государя даровать титулы всем магам было очень даже дальновидным. Страшно представить, куда могли бы приложить свои способности одаренные… И куда пошла бы я с таким криминальным талантом.

— Mein Gott! – донеслось из спальни. – Мы не можеть оставить корсет!

Сборы продолжались.

Вишневец отец купил в 1905 году, после того как поместье побывало во многих руках. Купил по дешевке – здание отчаянно нуждалось в ремонте — и сразу же затеял там масштабные работы.

В то время его избрали волынским губернским представителем, и дела губернии требовали регулярного присутствия. В Петербурге он бывал наездами, здесь оставались Элим, учившийся в гимназии и я, которую два года назад забрали из пансиона.

Летом мы все выезжали в поместье. Вишневец не походил на дворец или загородный особняк. Двухэтажное здание с трехэтажными ризалитами выглядело монументально, почти сурово. Местные называли его «замком», словно он когда-то действительно был средневековым замком.

Дом стоял на высоком берегу, и протекающая внизу Горынь отражала его темные, мрачные очертания. Внутри царил холодный полумрак, который, казалось, въелся в стены. Отец с гордостью говорил о том, что нанял для реконструкции самого Владислава Городецкого — известного киевского архитектора. В его планах было воссоздать былую роскошь: Зеркальный зал, Белый зал Корибутов... Но пока я видела лишь пустоту, запустение и следы недавней, поспешной работы.

Комнаты были огромными и пустыми. Кое-где стояла старинная мебель: тяжелые дубовые шкафы, массивные столы. Отец пытался вернуть в имение старые вещи, разыскивая их по аукционам. Пока что это были лишь отдельные, бессильные островки прошлого в море пустоты.

Больше дома мне нравился парк, в глубине которого угадывались правильные линии заросших ныне аллей. Там было приятно гулять, прячась от летней жары. Устраивать пикники на лугу. Даже Ведьма оттаивала на деревенском воздухе, теряя свою привычную строгость и позволяя мне допоздна засиживаться с книгой на веранде. Или кататься на велосипеде Элима.

Интересно, каким будет это лето для Огневушки, которая заменит меня в поместье?

ma chérie* — моя дорогая с фр.

C'est la vie* — такова жизнь с фр.

ma belle* — моя красавица с фр.

mon ange* — мой ангел

Unerhört!* — неслыханно с нем.

Глава 5

В будуар постучали, и я поспешно спрятала следы своей преступной деятельности в стол.

— Барышня, вас просят, — донеслось из-за двери.

— Войди, — разрешила я, торопливо стирая с пальца следы чернил.

В комнату заглянула служанка. Судя по испуганному лицу и бегающим глазам, у нас очередной визитер. И кто на этот раз?

Орлов-Давыдов, как и обещался, прислал судебные бумаги. Батюшка вчера швырнул их мне под ноги, крича, что это подлость обвинять его в несоблюдении закона, когда отец этого щенка — убийца и сидит в тюрьме.

Порой мне казалось — батюшка настолько верит в придуманный им бред, что уже и не помнит о том, какой была правда на самом деле. В его безумном мире лишь Демидов имел право казнить или миловать. Лишь он один знал, что лучше для остальных. И меня до дрожи пугал сумасшедший блеск в его глазах.

Я подняла бумаги, успев прочитать: «Исковое прошение. О восстановлении нарушенного права на получение законного наследства в связи с применением статьи Закона о родовой мести (Вендетте), внесенного императрицей Елизаветой Петровной», как отец выскочил из-за стола, выхватил бумаги и велел убираться прочь.

Так что вряд ли это Орлов-Давыдов, выбравший путь судебных исков.

Юсуповы тоже получили свои ответы.

Остается Голицын. Почему-то мне казалось, что Петр Дмитриевич слишком горд, чтобы унизиться до подкупа или шантажа.

— И кто меня просит? – спросила, поднимаясь из-за стола.

— Барыня, — прошелестела служанка, смотря себе под ноги. Новенькая. Боится даже собственной тени.

Я выжидательно вскинула бровь. Имя я клещами вытягивать должна?

— Княгиня Голицына Ольга Семеновна, — пролепетала служанка, бледнея. Любой пришедший к нам маг пугал прислугу до заикания. К своим-то попривыкли уже, а чужаков опасались.

Голицына? Ругательства застряли у меня в горле, заставив закашляться.

— Проводи в малую гостиную, — просипела я, взмахом руки отправляя служанку прочь.

Вот только маменьки жениха мне не хватало для сегодняшнего и без того непростого дня, — с раздражением подумала я.

Подошла к стене, заставив выехать из мраморной полуколонны кусочек камня. Открылась небольшая ниша – моя гордость и первый успешный опыт подчинения. Для моего отца не составило бы труда найти этот тайник, но не для Ведьмы.

С сожалением убрала в нишу недоделанную печать, бланк паспорта, сам паспорт и листы бумаги. Глянула на себя в зеркале: черный цвет мне не шел, на его фоне светлые волосы казались серыми, а черты лица терялись, становясь плоскими. Однако траур есть траур, тем более что Элима мне было искренне жаль. Он хоть был и вредным, но не злым ребенком. После смерти матери одиночество толкнуло его в мое общество, и мы даже сдружились, как могут сойтись наследник и внебрачная дочь его отца.

Ольга Семеновна ждала меня, сидя на краешке обитого шелком дивана. Одета она была в строгое серое платье с черной отделкой – намек на будущий траур по мужу, которого должны были казнить. За ее спиной ангелом смерти застыла еще одна дама. Вряд ли служанка. Судя по наряду — черной блузке и темно-фиолетовой юбке — скорее родственница или компаньонка.

При моем появлении Ольга Семеновна не встала, а ее сопровождающая одарила меня таким взглядом, словно я младенцами на ужин питалась.

Зря она так. Мне далеко до Салтычихи, которая верила, что кровь невинных усиливает дар и, главное, продлевает молодость и красоту.

— Ольга Семеновна, чем обязана? – я не стала садиться, встала напротив гостьи. Лицо той пошло красными пятнами, она шумно задышала, а в серых глазах прочиталось яркое желание поджарить меня до румяной корочки. И у нее даже получилось бы. Род Харитоновых, из которого происходила Ольга Семеновна, не был особо богат, зато их корни уходили в древность, а мужчины не раз проявляли доблесть на поле брани, будучи отличными боевыми магами.

Не все в империи были согласны с заведенными порядком, в тайне обучая своих дочерей основам родовой магии. Жаль, что мой отец не относился к их числу.

Давая время Голицыной прийти в себя, я отошла к окну, оставив вместо себя Вильгельмину меряться взглядами со второй гостьей. Кажется, там настоящее сражение взглядов намечалось.

Какое-то время в гостиной царила напряженная тишина, в которой были слышны лишь судорожные вздохи Ольги Семеновны. Наконец, та взяла в себя в руки.

— Мария Павловна, знаете, я даже вас не виню. Понимаю, ваш отец хочет наследника, а вы сами — титул.

Да, я в курсе пересудов, ходящих в обществе. Они, словно закваска на опаре, поднимались все выше и выше. Не удивлюсь, если императорская чета обсуждала мой брак за вечерним чаем. Слышала, императрица обожала обустраивать счастье своих подданных: титулованных и богатых, естественно.

Главное — все без исключения верили в то, что моей целью является титул, который я получу сразу после венчания и который останется со мной даже после развода. В разводе, кстати, тоже никто не сомневался. Ребенок – это еще мужа уговорить нужно, а титул мне полагался по личному велению императора.

Бытующее мнение, что для внебрачных детей титул является единственной целью в жизни, не оставляло мне и шанса на иное развитие событий, чем позорный брак и не менее позорный развод. От репутации, конечно, ничего не останется. Впрочем, от нее уже ничего не было.

— Мой сын, Петруша, — продолжила Ольга Семеновна с прерывистым вздохом. — Он не может на вас жениться, его сердце уже занято. Она дочь наших хороших друзей. Вы ее встречали у нас дома на елке. Лидочка. Чудный ребенок.

Я напрягла память. Ах, да. Лидочка. Высоченная и нескладная девица, легко краснеющая до алого румянца. Вытянутое лицо, крохотные глазки, скудные, тщательно завитые кудряшки. Хотя если Голицын полюбил ее за душу… Нет, даже так не верю. Потому что эта Лидочка на рождественской елке у Голицыных – единственном празднике, куда меня приглашали из христианского милосердия – ухитрилась с такой силой дернуть за подол моего еще по-детски короткого платья, что оторвала от него кусок, а потом еще и вырвала из моих рук конфету и зашвырнула куда-то в угол…

Заметившая мои красные от слез глаза, Ольга Семеновна тогда подарила мне в утешение чудную фарфоровую куклу, которую я не выпускала из рук до конца праздника. Та кукла до сих пор стоит у меня на полке в спальне.

— Увы, мы не успели объявить помолвку, — Ольга Семеновна поднесла к лицу кружевной платок. Глянула на меня, и в наполненных слезами глазах я прочитала пережитые боль и отчаяние за мужа, страх за сына и ненависть ко мне.

На короткое мгновение мне стало ее жаль, а еще больше – ее мужа. Не представляю, как он сейчас мучается в тишине одиночной камеры, считая отпущенные ему часы жизни. Испытывает ли страх, отчаяние, надежду или раздраженное желание закончить все быстрее?

— Но вы же не будете столь жестоки и не станете разлучать возлюбленных? – глянула она на меня с мольбой.

А мне вспомнилась наша первая встреча с Петром, его басовито-добродушное:

«Ну что ревешь? Тебе вон Феликс медальон подарил. Красивый же?»

Я кивнула, продолжая всхлипывать и размазывать сопли по щекам.

«Эх, жаль мне нечего тебе дать, — сокрушался Петр, хлопая себя по карманам, затем вопросительно повернулся к другу.

Сергей со вздохом вытащил из книги павлинье перо, которое использовал как закладку. С сомнением глянул на меня, потом с сожалением на перо.

«Да отдай ей, — сказал Петр. – Смотри, как глазки загорелись».

«Это перо райской птицы?» — с восхищением спросила я, тщательно вытерев руки перед тем, как с восторгом принять подарок. Перо завораживающе переливалось на солнечном свету, мерцая, словно его обсыпали звездной пылью и казалось по-настоящему волшебным.

«Вот дуреха!» — покатился со смеху Феликс.

«Ой, не могу, — схватился он за живот, зафыркал: – Эта райская птица орет так, что хочется пойти, взять топор и отрубить ей голову».

Я не поверила. Невозможно быть настолько красивой и при этом орать столь противно.

«Это павлин, — снисходительно пояснил Сергей. – У отца в крымском поместье с десяток таких водится. И да, крик у них препротивный. А так… Курица и курица. Только большая и с хвостом».

Судя по перу в моих руках – хвост там был шикарный.

К сожалению, во время похорон матери перо пропало, что было воспринято мною, как еще один дурной знак свалившихся на меня бед.

Я подошла к дивану, и Ольга Семеновна поспешно встала.

— Ваш сын, — на моих губах заиграла горькая усмешка, — сможет воссоединиться с возлюбленной через год после развода. Но вы вправе обжаловать вынесенное решение у его величества.

Глаза Ольги Семеновны расширились, в них промелькнуло много всего. За годы жизни в Петербурге я научилась досконально различать оттенки этого взгляда от яркой брезгливости до ледяной пустоты, словно смотрели на мебель, а не на живого человека.

Сейчас во взгляде Ольги Семеновны полыхал целый костер.

-Ты… Вы… — выдохнула она, тяжело дыша и сжимая ладони в черных кружевных перчатках.

Мир дрогнул, поплыл, и воздух между нами зазвенел от напряжения.

Вильгельмина шагнула ближе, положила мне ладонь на локоть, готовясь в случае чего прикрыть собой. На лице второй гости я прочитала обеспокоенность. Если Голицына не сдержит рвущийся наружу дар, первый удар придется на нас троих.

— Проклятая девка! – крикнула она, и мне в лицо прилетел порыв жара. Плохо дело. Огневушка защитит от удара, но ее щит вызовет лишние вопросы. Нельзя рисковать.

— Я люблю вашего сына! – бросила я в лицо взбешенной княгини, придав словам должную степень отчаяния. Хорошо бы еще покраснеть от смущения.

Голицына моргнула. Замерла. Даже дышать перестала. Глянула на меня неверяще. А я напряженно прислушивалась к полотну мира. Возмущение постепенно стихало, и чужая сила перестала давить и кружиться вокруг меня огненными протуберанцами.

— Как же так, Машенька? – растеряно спросила Ольга Семеновна, и в ее красивых глазах снова заблестели слезы.

Я пожала плечами. Что тут сказать… Что нужно держать контроль над даром, а если не получается, то не приходить в дом врага. Если сейчас пострадали бы люди, княгиня отправилась бы в особое учреждение для нестабильных. Именно им нас пугали воспитательницы пансиона, когда кто-то ленился на медитациях. Именно о нем рассказывали страшные истории по ночам в спальнях. Говорили, что оттуда никто не возвращается…

— Твой отец… — выдохнула Ольга Семеновна, не в силах принять тот факт, что дочь врага любит ее сына. Наше возможное родство не укладывалось у нее в голове.

— Думаю, мы сказали друг другу достаточно, — придала я голосу твердости и, уже не церемонясь, указала на дверь. – Прошу покинуть наш дом.

Голицына на мгновенье прикрыла глаза, крепясь. Потом коротко кивнула и, не прощаясь, вышла из гостиной. Ее сопровождающая задержалась на мгновенье, чтобы бросить мне злобное:

— Будь ты проклята, чертово отродье.

Я только усмехнулась в ответ. Проклятия меня пугали лишь из уст Юсуповых. Все остальные были просто словами.

Когда с оскорбительным грохотом за гостями закрылась дверь, я пошатнулась, оперлась о спинку кресла. Ноги сделались ватными, а сердце вспомнило о том, что следовало испугаться, и птичкой заметалось в груди.

— Шайсе, — мрачно выругалась Вильгельмина. Я удивленно глянула на нее. Кажется, визит произвел на нее сильное впечатление.

И действительно глаза гувернантки сверкали от возмущения, а всегда кислое лицо пылало праведным гневом.

— Даже если ви незаконный дитя, ви не должны дать им себя оскорблять. Это возмутительно.

Я вскинула брови. Занятно. Похоже, Ведьма считала, что никто, кроме нее и моего отца, не в праве меня унижать.

— Я жаловаться!

— Пустое, фрау Вильгельмина, — поспешила я успокоить разбушевавшуюся гувернантку. – Ничего не произошло.

— Но могло. Она вас хотеть… — и фрау выразительно замолчала.

Да, Голицына явно хотела меня убить, но в последний момент сдержалась. Почти уверена, ее сын не в курсе визита маман. Петр не стал бы унижаться до лжи. Слишком честен и благороден.

— Ви не должны соглашать на этот брак, — произнесла внезапно Вильгельмина. – Он сделать вас несчастен. Детский любофь – несерьез. Людь меняться со временем.

«Людь» действительно меняются, вырастая. Кто-то в лучшую сторону, а кто-то и в нелюдя превращается.

Что до моей детской любви… Самое лучшее, что я могла для нее сделать – это забыть.

— Даже если ви любить этот молодой человек, ви не смочь наполнить его сердце своим чувством. Поверьте мне.

И я верила. Как и в то, что именно несчастная любовь высушила сердце немки, превратив его в сухарь.

— Спасибо, фрау Вильгельмина, — искренне улыбнулась я ей. – Я постараюсь убедить отца.

Батюшка посчитал ниже своего достоинства опровергать слухи о том, что именно он потребовал от меня замужества. Его сейчас волновали иные вещи: сохранение за ним поста представителя Волынского дворянства, долги, повисшие над нашим семейством, переговоры с ростовщиками об отсрочке выплат по векселям до свадьбы и многое, многое другое.

Мысли скакнули на мучавший меня эти дни вопрос: какого жениха выбрать для батюшки? Он, конечно, рассчитывает, этот год продержать моего мужа у нас в особняке, желательно в кандалах, еще желательней – прикованным к кровати. Но боюсь, женихи используют свое влияние на императрицу, и та потребует, чтобы я вошла в семью мужа. Мол, не будем нарушать вековую традицию.

Прямого вреда мне чинить не станут – после развода я должна покинуть новую семью целой и невредимой, но и остального хватит с избытком.

Конечно, я надеялась, что замужества не случится, но жизнь приучила не вычеркивать до конца самый плохой вариант, имевший шанс испортить мне судьбу.

К Юсуповым было откровенно страшно. Проклянут не на смерть, так на частое посещение уборной. Да и мало ли чем может навредить талантливый проклятийник, пусть и с ограничителем? Причем два проклятийника. Уверена, Николай не простит мне унижения отказа, как я ему – предложение выйти за него замуж.

У Голицыных меня ждала женская часть семейства – чтобы довести до белого каления и заставить сбежать. И это не мужчины, которым ход в мою спальню запрещен. Свекровь может навещать молодую и днем, и ночью, уча уму-разуму.

Оставался Орлов-Давыдов. Его семья была богатыми землевладельцами. В Петербурге им принадлежал милый двухэтажный особняк на Английской набережной. В нем я точно стану частью обстановки – меня будут замечать ровно с такой же «внимательность», но вряд ли попытаются вредить, разве что похоронить под тоннами судебных решений.

Пара дней до моего отъезда были наполнены суетой. Паковались чемоданы, сундуки. Были наняты три подводы – отец решил перевезти часть вещей из петербургского особняка в Вышневец. Думаю, он до конца не был уверен в успешности затеянного мною замужества. Так что с нами отправлялись картины, скульптуры, ковры и пузатые стулья, обитые желтым шелком.

Я же была занята иными вещами.

— Аксинья, ты у нас девушка видная, — подступилась я к служанке с разговором.

— Ну что вы, барышня, — засмущалась та, и на пухлых щеках проступил розовый румянец.