im - fftest 9077 bk+tts1 209

"Позвольте признаться Вам, Мисс Ковальски, я заметил, как Вы стали избегать меня. Не знаю, что виной тому: моя наглость или Ваша неприязнь? Что бы ни было причиной, я приму с пониманием, только, молю, объясните мне её. Я не хочу терзать ни Вас своей назойливостью, если то Вам немило, ни себя пустыми догадками. Я отстану, как только Вы об этом попросите или потребуете. Не буду оказывать знаки внимания, перестану ходить в клуб мистера Клинова. Но я не могу обещать, что забуду Вас. Вы словно искра на беззвёздном небе, накрывшем этот отвратительный город. Однако я постараюсь.

Навеки покорный и восхищённый Вами,

Эшворт"

Как только взгляд коснулся подписи, рука сжалась – и бумага болезненно зашуршала, скомкалась, скрыв приведшее в ужас послание. Возник соблазн откупорить бутылку красного полусухого и хлебнуть прямо из горла, однако Ханна сдержалась, посчитав это надругательством над великолепным, дорогим алкоголем.

Она накинула на плечи тонкий льняной плед. Её шаги были неуверенны и медленны, точно Ханна старалась прошмыгнуть мимо хищника. Тепло камина манило сейчас, как никогда прежде, будто оно могло успокоить нервы.

Томные секунды девушка наблюдала за тем, как как языки пламени голодно пожирают протянутые им конверт и послание, борются между собой за каждый сантиметр бумаги, которая отчаянно сгорала. Ханна не знала, что сподвигло её к такому действию: ненависть к поклоннику или страх стать его жертвой, верность Виктору или боязнь даже представить, что будет, если он узнает об этом письме. Но чувствовала, что поступает верно.

Она понадёжнее укуталась в мягкий плед, повернулась в сторону панорамного окна, из которого открывался вид на роскошный сад. И устремила свой взор на чёрное небо. Небо без звёзд.

VII

Вечернее небо заволокла мгла, и именно тогда Лос-Анджелес оживал. Светлые улочки, наполненные рутинной беготнёй, загорались яркими вывесками и фонарями, становились свидетелями множества любовных и светских интриг. Этот город питался сплетнями и богатым спектром противоречивых эмоций.

Глубокий зал наполняли вспышки фотоаппаратов, сияние стразов и органзы, завистливый шёпот, критика и восторг. Парфюмы, красивейшие модели и роскошь модного показа смешались в дурманящее амбре. Цоканья каблуков заглушались ритмичной музыкой, в такт которой стучали взволнованные сердца.

Белые лучи прожекторов преследовали девушку, обращая всё внимание исключительно на неё. Она сияла молодостью и красотой, её платье – золотом сатина. Её уверенная, чёткая походка была безупречна. Действительно достойна модного дома Соболева.

Каплевидные золотые серьги с сапфирами сверкнули, когда руки элегантным взмахом откинули назад локоны и тут же улеглись на талии. Ханна, не прекращая широко улыбаться, приложила пальцы к нижней губе и увела взгляд в сторону, позволив фотографам поймать великолепный кадр. Позирование длилось недолго, но его было предостаточно, чтобы вызвать ажиотаж.

Взгляд зацепился за давно знакомого гостя, занявшего место в лучшей секции – Николая Александровича. Осознание своей славы и обожания порой ударяло в голову так, что будто земля из-под ног уходила, потому Ковальская не смогла удержаться от порыва подмигнуть Клинову. Человеку, благодаря которому она заполучила то, о чём мечтала.

Какой ценой – уже не столь важно. Ведь ей восхищаются.

Соболев хлопает два раза – и следующая модель уже спешит на свой выход, когда Ханна только-только возвращается. Теперь он не следит за грациозной походкой блондинки на подиуме: та его ничуть не интересовала. Рука Виктора цепляется за запястье, на котором слегка болталась тонкая золотая цепочка; он тянет девушку на себя и соприкасается своими губами с её, даже не придав никакого значения моделям неподалёку. Ханна отпрянула чуть назад и наигранно возмущённо ахнула:

– Помаду размажешь.

– Разве это единственное, – его руки плавно оказываются на талии, чуть смяв блестящую ткань, – что тебя сейчас волнует?

– А что меня должно волновать?

Она игриво, якобы непонимающе хлопает ресницами. В карих глазах обоих заиграли блики озорства. Виктор не отвечает, лишь тянется вниз, почти смыкает их губы вновь, однако танцовщица совсем легко, вовремя поворачивает голову, из-за чего поцелуй оказывается на тёплой щеке, оставив на ней совсем бледный, обрывистый след от помады. Прежде чем мужчина успел среагировать, Ханна ловко выскользнула из его рук; поймав игривый, неудовлетворённый взгляд, она лишь послала воздушный поцелуй и ускользнула в гримёрную, чтобы стереть нечёткий след от чужих губ.

Ханна повернулась к зеркалу одним боком, затем другим. Сложила ладони на животе, задрала ногу и изящно согнула в колене так, что позолоченная шпилька чуть не коснулась бедра. Непроизвольно раздался довольный смешок.

Казалось, простое белое платье с глубоким разрезом на левой ноге и оголённой спиной, однако оно идеально сидело на её фигуре. Слегка небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбивались совсем мелкие чёрные пряди, обнажил её точно лебединую шейку. Пунцовая помада оказалась выигрышным вариантом.

Это платье – мечта молоденьких кокеток, которые заглядываются на глянцевые страницы, и зависть возрастных дам в изысканных ресторанах – было только её. Сшитое на заказ, под определённые параметры, из идеально подходящей для такого фасона ткани. Мимолётное удовольствие, испытываемое при получении нескончаемых щедрых подарков, сейчас было совсем другим. Больше походило на злорадство.

Знакомый силуэт мелькнул в глубоком отражении пустой мастерской. Ханна не стала оборачиваться, через зеркало следя за тем, как заворожённо Виктор приближается. Когда удалось разглядеть его глаза, стало ясно: он доволен. И своей работой, и красотой девушки.

– Действительно твоё платье.

Мужчина приблизился так, что его грудь соприкоснулась с обнажёнными лопатками; его ладони нашли женскую талию. Взгляд скользил снизу вверх, наслаждаясь каждым изгибом тела и тем, как фасон идеально подчеркнул все достоинства фигуры. После Виктор посмотрел на возлюбленную через зеркало, теперь только на её лицо. Молодое, свежее, удовлетворённое таким долгожданным подарком.

Ханна тянется к нему за поцелуем, но он придерживает её подбородок; та смотрит с недопониманием, и он обратно поворачивает её голову к зеркалу.

– У меня есть ещё один подарок. Как дополнение.

Пальцы совсем ненадолго покинули её кожу. Жемчуг трёхъярусного ожерелья обвил шею, улёгся на острых ключицах. Как только Виктор застегнул новое изделие, Ханна коснулась украшения, глядя на него с восторгом. И вновь порыв нежности и благодарности нахлынул на неё. Она уложила пальцы на его щёку.

– Спасибо.

И после этого короткого шёпота поцеловала. Сама. Он сходил с ума от её поцелуев и даже сейчас, когда их ждали гости для продолжения великолепного светского вечера, не думал ни о чём другом, позволил себе забыться в желанной, высшей награде. Требовательно прижал к себе за талию, но покорился: позволил ей смять его нижнюю губу, целовать так, как хочется ей.

– Я уже забыл, насколько прекрасно ты умеешь благодарить.

– Тебе так важно простое «спасибо»?

– Нет. – Теперь же улыбнулся он. С нарочно оставленными яркими отпечатками женских губ, с счастливым, пусть и мелким блеском в глазах, Виктор был совсем другим. Таким живым. – Это всего лишь звук. А действия говорят намного больше и правдивее слов.

Ханна поняла его намёк. Если раньше она мечтала о признании, то сейчас уважение и роскошь, ювелирные изделия и постоянно обновляющийся гардероб стали рутиной – настолько скучной, что стали восприниматься как должное. Почти всегда она забывала, кто именно обеспечил ей это. Кто зарекомендовал Николаю Александровичу – казалось бы, совсем спонтанно, когда Виктор мог выбрать любую более узнаваемую девушку, – кто был бесконечно щедр на дорогие подарки, немалая часть которых совсем скоро превращалась в позабытый хлам, стоило моде вытеснить какой-то фасон, материал или цвет.

Омерзительное чувство гордыни внушило самоосуждение и отозвалось коротким головокружением, но даже его оказалось достаточно, чтобы колени подогнулись. Ноги едва держали. Верной опорой стало тело Соболева; Виктор крепко, почти властно сжал женскую талию.

– Ну что ты? – Его сухие губы коснулись виска и опалили ухо размеренным дыханием, вызвав короткую и вместе с тем неприятную дрожь. – Пойдём. Гости уже заждались.

Пальцы разжались. Виктор отпустил Ханну и сразу же предложил свой правый локоть. Она глубоко вдохнула и постаралась забыть про самобичевание. Вместе с ним ускользнуло и осознание окружения.

Казалось, будто кадры происходящего обрывались и сменяли друг друга. Мысли были заняты мечтами, которые раньше казались прекрасными и достижимыми, но теперь стали нереальными. В этом мире не было места грёзам. Есть только холодный расчёт, который не подвластен каждому.

Блеск платьев и шорохи дорогих тканей напоминали о дешёвой, грубой униформе безвольной горничной. Кругом – сплошной немецкий, который вызывал отвращение. Ханна возненавидела его с начала войны и даже пожалела о том, что когда-то с удовольствием учила.

Работа на вилле врага была физически проще, чем в пыльном, душном цеху, но психологически гораздо тяжелее. Постоянно выдавленная улыбка, которую сменяли неконтролируемые слёзы, стоило оказаться наедине. Маска глупенькой, покорной девочки, знавшей только родной язык.

Её желание свободы было слишком велико. Пожалуй, никто даже подумать не мог, что так рваться на волю, будучи готовой рискнуть собственной жизнью, вообще возможно для одинокой девочки, оказавшейся взаперти за тысячи километров от дома.

Молоденькая красавица никому не внушала чувства опасности, ей доверяли, просто потому что знали, что она априори ни на что не способна. Даже когда юный курьер столкнулся с ней в коридоре, выронив папку так, что та ненароком раскрылась, а листы бумаги разлетелись, он не обратил внимания на звон медного подноса, ударившегося о пол: он смотрел только на девочку, тут же опустившуюся на колени.

Он не видел, как она сгребала разбросанный материал, складывая листы в ровные стопки. Он видел её растерянность; пусть она смотрела только в пол и молчала, на её лице так и читались извинения.

Юноша, очарованный её непорочной красотой и ухоженностью, что было поразительной редкостью в те годы, тоже опустился на пол и принялся помогать, без разбору складывая документы в папку и судорожно извиняясь на немецком.

Пока курьер был занят, девчушка наскоро сунула пару первых попавшихся листов под поднос, валявшийся неподалёку, и после протянула незнакомцу свою стопку. Он, поражённый нежностью, сиявшей в её карих глазах, под ярким светом роскошной люстры казавшихся янтарными, тяжело сглотнул и медленно принял листы, будто ненароком коснувшись её пальцев, но руку отнял быстро. Её кожа, когда-то нежная, огрубела от постоянной работы.

Осознав, что позволил себе слишком многое, юноша подскочил, взглянул на папку. Чудом не повредилась. Даже сейчас он не столько думал об огромной ответственности и о том, что в случае чего отвечать головой именно ему. Он заворожённо смотрел вслед девочке, убегавшей куда-то наверх и прижимавшей чуть поцарапанный поднос к своей груди.

Неожиданной гостьей на мероприятии оказалась Дарья. Нередко Ханна пыталась распутать интригу с её отсутствием на практически всех светских мероприятиях – по крайней мере, на большинстве из тех, которые посещала Ковальская, – но все догадки оказывались тщетны: не было ни улик, ни доказательств, ни готовности спросить об этом у Клиновой.

Задумчивый взгляд застрял на Дарье. Поражала её сегодняшняя скромность: броские украшения, пышные горжетки, яркие открытые одежды заменены элегантным чёрным платьем в пол, небольшими серебряными серьгами-кольцами и изящной бриллиантовой подвеской. Такой сдержанностью она, напротив, произвела фурор, но более мирный, полный уважения и принятия её как супруги уважаемого человека, а не как светской красотки. Такого количества взглядов и обсуждений, как прежде, ей никто не уделял.

И всё-таки любопытство настолько замучило Ханну, что она, приподнявшись на цыпочки, потянулась к уху Соболева:

– Я тебя ненадолго покину.

Равнодушие Виктора поразило: он тут же молча высвободил свой локоть и затерялся в толпе, с улыбкой принимал поздравления с очередным успешным модным показом и охотно сменял одну непринуждённую беседу на другую с несметным множеством личностей, которых Ханна едва знала.

Проглотив унижение, она быстро направилась к супружеской паре, однако почти сразу же была вынуждена остановиться.

– Мисс Ковальски.

Это был мужчина средних лет, обиду на которого хотелось забыть сразу же. Тот, кто преградил путь к осуществлению детской мечты и погрузил жизнь в мрак. Разговаривать с ним совершенно не хотелось, но в свете этикет был превыше всего.

– Моё почтение, – как бы она ни старалась говорить легко и приветливо, в голосе сквозила неприязнь, – мистер Блэквуд.

– Разрешите украсть вас. Обещаю, ненадолго.

Мужчина предложил свой локоть, однако Ханна его не приняла, а скрестила ладони на груди, показывая, что предстоящая беседа ей удовольствия не доставит. Он постарался скрыть возмущение: рядом оказался официант с подносом, потому Блэквуд непринуждённо подхватил с него флюте шампанского и сделал два небольших глотка.

– Поздравляю вас. Вы были прекрасны на этом показе. Великолепный дебют на подиуме, – мужчина равнодушно склонил голову к правому плечу, оглядев белое платье снизу вверх, – как и ваше новое платье. Подарок мистера Соболева?

– Давайте сразу к делу. Честно сказать, я была занята.

Мужчина раздражённо хмыкнул и опрокинул в себя шампанское, коротко шмыгнул. Ханна приложила пальцы к губам, скрывая улыбку: такое глупое, абсурдное поведение в высшем обществе рассмешило.

– Я предлагаю вам главную роль.

– Откажусь.

– Вы даже не послушали про сюжет.

– У меня всё равно нет времени. – Ханна скучающе увела взгляд в сторону, поправив мешавшуюся прядку. – Репетиции, выступления, показы. Сами понимаете.

– Понимаю, Мисс Ковальски. Я не тороплю. Этот проект только на начальной стадии разработки, он почти долгосрочен. Обдумайте моё предложение.

– Проекты, в которых я участвую, тоже долгосрочны.

Триумф накрыл танцовщицу. Она помнила до сих пор, как с горящей в живых глазах надеждой пришла на пробы второстепенной роли в фильме Блэквуда. Помнила неожиданное непрошенное прикосновение к колену, когда те сидели друг напротив друга и беседовали. В ответ дёрнула ногой, накрыла колено ладонью – но это ему ничуть не помешало продолжить начатое. Подскочила со стула, напрямую отказала получать роль желаемым образом, настойчиво напомнила о своём сценическом таланте – и получила лишь самую грязную брань, смешанную с угрозами.

Бездарность.

Никогда не получишь даже последнюю роль в низкосортном кино.

Не достойна сцены.

А сейчас он сам пришёл к ней, сам стал просить. Злорадство стало завладевать девушкой. Она гордо подняла подбородок. Даже на каблуках Ханна была ниже режиссёра, однако оба ощущали, что смотрит на него свысока.

– Совсем никак не получится уделить время съёмкам? Гибкий график возможен.

– Увы. Это всё, что вы хотели обсудить?

Наблюдая его глубокое отчаяние, она позволила себе улыбнуться уголками губ. Выждав несколько секунд ради приличий, вежливо – не без наслаждения своеобразной местью – попрощалась, развернулась, сделала несколько шагов в сторону своей подруги, как вдруг сзади донеслось:

– Глупые вы, женщины! Сами же потом подавитесь своей гордостью.

Изначально Ковальская не желала превращать неприятную беседу в публичный конфликт, но сейчас захотелось закончить это дело ярко, по-бунтарски, что бы это ни значило дальше. Окружающие ахнули: даже не обернувшись к мужчине, она подняла руку вверх – нарочно, чтобы все видели – и вслед за этим кольцо сверкнуло на среднем пальце, показанном Блэквуду. Тотальное безмолвие воцарилось в зале, но лишь на считаные мгновения: униженный, режиссёр выругался себе под нос, разбил пустое флюте о пол и покинул мероприятие. В ароматном воздухе повисло осуждение, но не в сторону Ханны. Бросить даме такую колкость на виду у всех, ещё и после этого покинуть мероприятие в кругу уважаемых лиц – какой скандал!

Но ей было всё равно. Уже не сдерживая самодовольную улыбку, она подобрала крупную клубнику с фруктовой тарелки. Стараясь сделать это как можно непринуждённее, она огляделась по сторонам, но уже нигде не было Дарьи. Злость на Блэквуда заставила сжать правую ладонь в кулак настолько, что кожу зажгло от давления ногтей.

Скучающий взгляд ненароком остановился на Викторе, который только что закончил очередной короткий диалог. Тогда Даша забыла обо всём: казалось, даже о том, что находилась в присутствии мужа. Её рука соскользнула с локтя Николая, и она побежала бы в центр зала, если бы Клинов не ухватил её за запястье. Всё произошло настолько быстро, что он ненароком сдавил кожу супруги так, что на ней наверняка в скором будущем появится небольшой синяк.

– Дашенька, ты куда?

Она быстро перевела отчаянный взгляд на мужчину, однако Николай уже успел за ним проследить. Возмущение было мастерски подавлено.

– Душно, Николай Александрович.

Клинов кивнул, но не отпустил: напротив, сам взял её за локоть. Грубо, что дама на миг забыла, как дышать, а в глазах блеснул истинный страх.

– Позволь, я проведу.

Однако оба прекрасно знали: это была не просьба или предложение, а указ. Даше захотелось дёрнуть рукой, чтобы высвободить её из крепкой хватки; Николай, будто прочитав её мысли, разжал пальцы и как ни в чём не бывало подставил свой локоть. Дарья покорно, но неохотно взялась за него. Как бы ни хотелось, она не смогла удержаться от соблазна обернуться, взглядом отыскав Виктора в толпе вновь.

VIII

Неоновый свет сиял на гладкой коже танцовщиц, сверкал в пьяных глазах гостей, переливался клубами сигаретного дыма, который устремлялся вверх к потолку и, не успев достичь его, растворялся в медлительном джазе. Мужчина пустил глупую шутку и сам же посмеялся с неё, вжал папиросу в стеклянную пепельницу; Ханна заставила себя коротко хихикнуть из вежливости. Почему-то сейчас смущение особо давило на тело. Нетрезвый взгляд из раза в раз возвращался к зоне декольте, и девушке хотелось закрыть грудь обеими руками; вместо этого она сжимала кожу на внутренней стороне бедра, почти не замечая боли. Терпкий запах табака неприятно щекотал нос. Общество этого мужчины явно было неприятным, но он заказывал один тумблер виски за другим, потому Ханна покорно терпела.

Чем больше клиент закажет, тем больший бонус получите.

Она давно не гналась за щедрыми гонорарами: незачем. Они не удовлетворяли нескончаемые пожелания, а Виктор делал это запросто и охотно. Давал даже больше, чем ей хотелось.

Она путалась среди парфюмов, уже не понимала, когда какой аромат будет уместен, а потому всегда спрашивала у Виктора. Нескончаемые оттенки помад даже даме казались одинаковыми. Платьев, перчаток, платков было настолько много, что не все из них хоть раз были увидены обществом. Долгие минуты Ханна не могла определиться, какие туфли обуть на этот раз. Каждый образ стал маской, и Ханна затерялась в их множестве.

Всякие подарки перестали доставлять ту мнимую радость, которую она когда-то выплёскивала объятиями, поцелуями и благодарностями за такую щедрость. Музыка на каждой пластинке уже не позволяла отвлечься и насладиться мечтательным листанием новейших глянцевых журналов. Реплику любого даже смутно знакомого человека легко можно было предугадать.

Всё становилось таким скучным, что едва удавалось вспомнить, что именно произошло сегодня или вчера. Каждый день идентичен. Ничем не отличается от минувших.

С каждым новым глотком алкоголя мужчина выглядел всё дурнее, и от этого зрелища, несуразных разговоров и долгих взглядов стало мерзко. Последней каплей оказалось неожиданное прикосновение к ляжке. Большие, неприятно мокрые пальцы едва успели забраться на чулок; Ханна возмущённо подскочила со стула.

– Вам пора.

Она старалась говорить спокойно и убедительно, но голос дрожал от отвращения и злости. Посетитель промямлил что-то неясное в ответ, и на Ханну нахлынула волна омерзения и отчаяния. Она совсем не понимала, что предпринять, но кто-то осторожно взял её под локоть.

– Вы сильно пьяны. Расплачивайтесь и уходите, иначе у вас будут неприятности.

Ноги едва не подкосились. Хотелось верить, что голос просто похож, но профиль этого человека невозможно было не узнать. Он внушал ужас тревожными мыслями, заставлял просыпаться в поту.

– При всём уважении, – в ответ на невнятную угрозу Дилан изо всех сил сжал правую руку в кулак, сдерживая подступивший гнев, – вы не имеете права домогаться до сотрудниц ресторана. Мне позвать охрану или владельца?

Незнакомец затих на несколько секунд; казалось, тумблер вот-вот расколется в его побелевших пальцах. Через мучительные мгновения он всё-таки грязно выругался себе под нос, бросил на стол несколько купюр, даже не подозвав к себе официанта и не попросив счёт, встал и уплёлся прочь. Ханна постаралась высвободить руку из осторожной хватки, и Дилан покорно отпустил её, однако тут же предложил свой локоть. Галантно, но в то же время настойчиво.

Страх прилип к телу, покрывшемуся мурашками, и скрутил живот изнутри. Хотелось убежать прочь. Она смотрела на юношу снизу вверх, с приоткрытым ртом, даже не замечая, насколько тяжело становится дышать. Всё вокруг будто перестало существовать: больше не было слышно гула бессмысленных разговоров и подлых сплетен, не сновали вокруг официанты с подносами напитков и изысканных блюд, не убаюкивал нежный джаз.

Ковальская случайно посмотрела прямо в его глаза – и то оказалось ошибкой: в их глубине сияла тусклая надежда, пробравшая насквозь и внушившая жалость. Дрожащие пальцы всё-таки протиснулись вперёд и сомкнулись вокруг неожиданно крепкого локтя; Эшворт улыбнулся в ответ. Совсем легко и сдержанно – настолько, что танцовщица, как бы ни пыталась, не нашла в этом намёка на угрозу.

"Что я творю? – сердце гоняло кровь настолько бешено, что едва не тошнило от страха. – Почему Виктор работает именно тогда, когда он так нужен?"

Тело становилось ватным; Ханна оступилась и едва не подвернула ногу, пока её вели к столу. Размеренный голос ничуть не успокоил; вежливость, с которой Дилан приглашал присесть и отодвигал стул, казалась лживой, но всё-таки убаюкивало осознание своей безопасности хотя бы здесь, в ресторане Николая, на публике.

– Мисс Ковальски, выпьете со мной?

– Я на работе.

Кажется, Дилан понял не нежелание, а скорее обоснованный страх делить с ним бутылку красного вина, потому настаивать не стал.

– Мне необходимо объясниться перед вами. – Эшворт отпил немного алкоголя, настраиваясь на долгожданную беседу. – Полагаю, своей навязчивостью я смутил вас, и я не спорю, что виноват. Вы имеете право не отчитываться передо мной, а я не могу осудить вас, даже если вы разорвали или сожгли моё письмо.

Ханна едва не поперхнулась. Недавно она не могла поднять свой взгляд на лицо собеседника, не то с опаской, не то заворожённо разглядывала его руки – крупные и сильные, вместе с тем красивые и ухоженные. Но сейчас она не удержалась и посмотрела прямо в его глаза вновь, вспоминая его пустой, но в то же время леденящий душу взгляд с фотографии на первой полосе. Глаза были такого же цвета тёмной лазури, но что-то изменилось в том, как мужчина смотрел на девушку. Лояльно, с пониманием, даже благоговейно.

– Дилан, мне известно о вашем прошлом.

В голове пронеслась целая сотня мыслей, и из-за такого потока Дилан только поджал пухловатые губы, не придумав, как бы ответить потактичнее, на долгие мгновения увёл взгляд в сторону пустующей сцены. В том, как побледнели его напряжённые костяшки, угадывались потерянность и безнадёжность.

– Не посчитаете невежливым, если спрошу, откуда?

– Пресса помнит всё.

– Вот как. – Фотограф откинулся на спинку своего стула, задумчиво и ненадолго укусив нижнюю губу. Он не мог позволить себе взглянуть на своего кумира после такого. Стыдно. – Как бы желта пресса нынче ни была, она сказала правду. Мне бы хотелось оправдаться перед вами, но я понимаю, что не имею права ни на ваше внимание, ни на сочувствие, ни тем более на прощение.

Неожиданно нагрянуло молчание, несуразное и некомфортное. Хотелось ляпнуть хоть какую-нибудь глупость, лишь бы не находиться в тишине между ними.

– Надеюсь, мои, вернее, ваши лилии долго радовали ваш глаз. – Дилан улыбнулся с заметной горечью и чувством лёгкого стыда за такую спонтанную и нелепую речь.