Миф о Прозерпине

В это же самое время в южном крыле того же этажа Хью осторожно поддерживал Вэл за локоть, проводя её вдоль прозрачных офисных перегородок. Хью на ходу уточнял нюансы у личного менеджера, искренне убеждённый в правильности сделанного шага и готовности победить болезнь любой ценой.

Фил и Сьюзан повернули налево, пройдя в кабинет старшего координатора протокола. Спустя минуту Хью и Вэл прошли по параллельному коридору за матовым стеклом, направляясь в противоположный сектор к своему специалисту.

Их кабинеты находились по разные стороны одной стены.

Фил слушал сухую, бесстрастную и пространную речь о рисках и экспериментальном статусе — каждое слово падало как тяжёлый камешек. Пожилой врач методично объяснял все нюансы, будто читая лекцию в университете, а координатор раскладывал перед ним страницы договора. Фил взял тяжёлую ручку, снял колпачок и поставил ровную, чёткую подпись.

За стеной Вэл слушала абсолютно те же слова от своего консультанта. Девушка-менеджер аккуратно указала место для подписи. Вэл посмотрела на строчки договора, ровно выдохнула и уверенно расписалась.

Оба подписали согласие одновременно, разделённые лишь бетонной перегородкой.

Спустя час Фил и Сьюзан вышли на парковку. В воздухе чувствовался запах океана, смешанный с бензиновой гарью.

Фил сел на пассажирское сиденье, сжимая в кармане пальцами прохладный, тяжёлый флакон с первой дозой лекарства. Сьюзан плавно вывела машину на шоссе и сразу принялась с облегчением обсуждать расписание следующих визитов, планируя каждый их последующий шаг.

Фил смотрел на проплывающие за окном серые фасады зданий. Внутри копилась тихая, упрямая злость.

Он сказал себе, что злится только на собственное автоматическое согласие, — но, если быть до конца честным, злость цепляла и Сьюзан тоже: то, как легко она входила в его пространство, решала за него, планировала его жизнь вплоть до минут, даже не замечая, что где-то там, за этим удобным, вежливым согласием, он давно перестал спрашивать себя, чего хочет сам. Да она хочет его спасти и он тоже хочет вылечится. Но ведь можно было сначала обсудить варианты. Но Сьюзан решила иначе… Фил правда любил её. Но временами — вот как сейчас, слушая, с каким удовольствием она раскладывает по полочкам его же расписание, — ему хотелось только одного: чтобы она замолчала и хоть раз спросила, а не решила. Он тут же устыдился этой мысли и загнал её поглубже, потому что признаться в ней означало бы взять на себя то самое право голоса, которого он боялся едва ли не больше, чем самой болезни. Он годами без возражений принимал чужие решения.

Фил сжал пальцы в кулак. Если этот экспериментальный препарат сработает и даст стабильную ремиссию, он наконец заберёт право выбора себе. Фил уйдёт из банка, бросит советы директоров, передаст все документы Сьюзан и уедет в настоящую экспедицию — туда, к раскопкам Древней Месопотамии и Египта, о которых глухо мечтал все эти годы. Если удастся выжить, он впервые сам станет решать, чем занять свою жизнь.

Салон лайнера, выполнявшего рейс из Бостона в Сидней, тонул в полутьме. Мерный, низкий гул турбин убаюкивал пассажиров.

Хью спал в соседнем кресле — бесконечно любящий муж, который отдал все силы на организацию поездки. Голова его тяжело откинулась на подголовник, а лицо выражало глубокую, накопившуюся усталость.

Вэл смотрела в тёмный иллюминатор, за стеклом тянулась сплошная темнота.

Внутри поднималось тихое, твёрдое желание. Если лекарство подарит ей шанс и она выживет, она хочет наконец почувствовать любовь по-настоящему — не написать её в очередном романе, не сыграть роль любящей жены, а ощутить её каждой клеточкой.

ГЛАВА 7. КАК ТЕНЬ ПРЕКРАСНОЙ ПРОЗЕРПИНЫ

В нью-йоркской спальне горел лишь слабый ночник, заливая паркет мягким янтарным светом. Фил стоял у окна, сжимая в ладони небольшой прозрачный флакон. Пора было сделать этот шаг. Он снял крышку флакона, отпил немного, смакуя жидкость во рту. Что-то маслянистое, безвкусное, с легким, едва уловимым ароматом какого-то фрукта. Фил разом допил дозу экспериментального средства и лёг на широкую кровать.

Спустя несколько минут по телу растеклось приятное тепло, от которого будто все конечности налились свинцом. Огни Манхэттена за окном поплыли, вытягиваясь в туманные золотые полосы. Разум плавно и глубоко погружался в успокоительную, обволакивающую полутьму.

В Сиднее день был в самом разгаре. Облачно, но без осадков, легкий ветерок проникал сквозь чуть приоткрытое окно. Вэл сидела на краю постели. В руках у нее — точно такой же флакон. Врач настаивал на вечернем приеме лекарства, но Вэл не хотела ждать. Ее руки дрожали, а мысли крутились вокруг дочери. Ничего страшного не случится, если выпить дозу сейчас и просто выспаться. Хью на работе, Маргарет в школе, а потом ее заберет няня и отведет на балет.

Вэл выпила лекарство и опустила голову на подушку. Бодрые звуки города гасли, растворяясь в тишине. Сознание тихо уступало контроль наползающей темноте. Мысли плавали в голове, будто лёгкие лодки на воде. Они покачивались всё медленнее, пока сон не начал уносить их куда-то дальше.

Глаза открылись от слепящего, палящего солнца.

Фил очнулся в просторном мощёном дворе — голова кружилась от жары и незнакомых запахов. Он привстал со скамьи и осмотрелся. В сознании сразу пронеслись гурьбой мысли — Фил ничего не понимал. Они были и его, и не его одновременно, какие-то рваные воспоминания, обрывки разговоров. И вдруг его осенило, что находится внутри чужого тела. Каждая мышца, каждый удар сердца, тяжелая ткань туники — ощущения были странные. Вокруг возвышались белые колонны, пахло раскалённым камнем, диким чабрецом и сухой хвоей.

Первую секунду его накрыло замешательство от этой неразрывной связи с чужой физиологией.

— Валент! — раздался резкий, властный голос.

Из глубокой тени портика вышел Аурелий. Его суровый взгляд, глубокие шрамы на плечах и выправка сразу выдавали бывшего полководца.

— Подойди ближе, сын, — Аурелий остановился перед Валентом, заложив руки за спину. — Моё решение принято. Через месяц ты возьмёшь в жёны Филиппу, дочь Демосфенида. Вся городская знать уже знает о нашей сделке. Это укрепит род и принесёт нам земли в Антиохии.

В груди Валента мгновенно вспыхнул сухой, горячий бунт.

— Отец! Ты даже не спросил меня! — вырвалось у Валента. — Я желаю сам сделать выбор! Это моя жизнь!

Он шагнул ближе, и черты его лица застыли в холодной твёрдости.

— Твоя обязанность — подчиняться! Никто в этом доме не смеет перечить моей воле! Разговор окончен. Свадьба состоится.

Валент резко повернулся и бросился прочь из дома. Он бежал, не выбирая дороги, и ноги сами несли его к дому Юлии по узким, раскалённым улочкам Сицилии. Валент ворвался во двор, упал перед ней на колени и спрятал лицо в её ладонях, ища спасения от отцовского приговора.

Юлия опустилась рядом с ним прямо на пыльные плиты двора, не заботясь о том, что подумают соседи, и обхватила его лицо ладонями, вынуждая посмотреть на себя.

— Он назначил день? — спросила она тихо. Голос звучал ровно, но пальцы, которыми она гладила его по вискам, чуть подрагивали.

— Через месяц, — выдохнул Валент. — Дочь Демосфенида. Земли в Антиохии. Он даже не спросил, чего хочу я.

— Он никогда не спрашивал, — Юлия горько улыбнулась и прижалась лбом к его лбу. — Ты знал, чем это кончится, ещё когда впервые пришёл ко мне под той оливой. Мы оба знали.

Они сидели так до заката, среди старых, узловатых оливковых деревьев её двора, — она перебирала его волосы, он держал её за руку так крепко, будто это могло что-то изменить. Ни он, ни она не произнесли больше ни слова о свадьбе. Говорили о простом — о море, о том, какой урожай маслин ждут в этом году, — как будто у них всё ещё было время, которого на самом деле уже не оставалось.

Когда стемнело, Юлия первой отстранилась.

— Иди домой, Валент, — сказала она мягко, но твёрдо. — Пока отец не отправил за тобой людей.

Он поцеловал её ладонь и ушёл, не оборачиваясь, — потому что знал: если обернётся, не сможет заставить себя уйти.

Вэл открыла глаза — и её накрыло ощущение сухой, палящей жары. Она мгновенно оказалась внутри чужого присутствия.

Она лежала на мягком ложе в просторной комнате с высокой мозаикой на стенах. В голове стояла лёгкая, плывущая дурнота, похожая на хмельное опьянение.

Юная Филиппа списывала это состояние на душный полдень Антиохии и утомление последних дней. Филиппа поднялась с ложа, поправила складки тонкой шёлковой туники и вышла в залу. Вэл смотрела ее глазами, но не могла управлять её телом — она была лишь легким ветерком в чужой голове и отчетливо осознавала каждое движение, каждую чужую мысль.

На подоконнике, в глиняном горшке, желтел небольшой кустик нарциссов — единственное, что Филиппа сама, без чьего-либо позволения, посадила и вырастила в доме. Проходя мимо, она машинально коснулась лепестков кончиками пальцев, и Вэл вместе с ней ощутила короткую, необъяснимую нежность к этим цветам. Филиппа их очень любила.

Дом бурлил суетой. Служанки проносили кувшины с благовониями, на столах покоились сундуки с украшениями. В центре стояла мать Филиппы, бережно разворачивая свиток драгоценного пурпурного шёлка.

— Посмотри, дочка! — на лице матери вспыхнула радостная улыбка, когда она прикладывала ткань к плечам Филиппы. — Сам Аурелий прислал такой роскошный подарок! Твой свадебный наряд станет самым роскошным во всей Сицилии. Ты будешь счастливейшей из женщин!

Филиппа улыбнулась матери и послушно кивнула, разглядывая яркие ткани. Но Вэл, находясь внутри этого опыта, ощущала, как под пальцами ткань казалась воплощением чужой воли, и внутри шевельнулось упрямое сопротивление навязанной судьбе.

Пробуждение наступило у каждого в его собственном времени.

В Нью-Йорке Фил резко сел на кровати, когда за окном ещё только начинали разгораться первые предрассветные огни. Сердце учащённо билось. Имена и фразы ускользали, растворяясь в сознании, но на губах остался сухой привкус знойного воздуха, а в груди — жгучий, чужой эмоциональный след, оставшийся от вспышки злости на чужой приказ.

В Сиднее Вэл открыла глаза в тишине своей спальни, заставая за окном багряный закат. На лбу выступила лёгкая испарина. Вэл провела ладонью по шёлку одеяла. Внутри сохранялось странное, не её собственное чувство — острое неприятие навязанного пути и чужое раздражение, с которым она прежде никогда не просыпалась.

Она села, вдохнула — и замерла. В комнате явственно пахло цветами. Сладко, чуть терпко. Вэл нахмурилась и обвела взглядом спальню: ни вазы, ни лепестка — в доме живые цветы не держали никогда, из-за аллергии Хью. Она списала это на остатки сна и слишком яркого воображения и всё же ещё долго сидела, вдыхая пустой воздух, пытаясь понять, откуда взялся этот запах.

ГЛАВА 8. СКВОЗЬ ПАЛЬЦЫ ТОМНЫЕ МГНОВЕНЬЯ

Утро на Манхэттене началось с тяжелого, тягучего ожидания.

Фил стоял у огромного панорамного окна гостиной, прижавшись лбом к холодному стеклу и зажав пальцами запястье, ощущая, как под кожей толчками проходит кровь по венам. За окном уже просыпался шумный город, но Фил напряжённо ловил лишь малейшие сигналы собственной плоти: подвижность пальцев, глубину каждого вдоха, фокус и чёткость в глазах. Его мозг жадно искал хоть какую-то перемену, пытался выхватить один знак того, что принятый экспериментальный препарат начал трансформировать клетки и останавливать болезнь.

Сьюзан вошла в комнату с чашкой свежезаваренного кофе, от которой