Полная версия
Эмили печально улыбнулась.
– А кому жаловаться? Если кто и попробует, доктор Армстронг умеет рты затыкать. Он же здесь главный. Да и потом… куда бедным больным деваться? На улицу? Здесь хоть кормят и крыша над головой есть. А если жаловаться начнем, нас самих выгонят. А мне работа нужна. Хоть какой-то доход. Я же сирота, и меня содержать некому, – пожаловалась девушка.
– Но… это же преступление, – возмутилась я, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев. – Нужно сообщить властям, в Министерство здравоохранения… – осеклась на полуслове. Кажется, меня понесло, и я сболтнула лишнего.
Эмили как ошпаренная схватила меня за руку. Глаза ее стали огромными от ужаса.
– Тише ты. Не говори так громко. Кто-нибудь услышит. Умоляю тебя, Анна, не выдавай меня. Если доктор Армстронг узнает, что я тебе все это рассказала, мне точно несдобровать, – и в глазах собеседницы плескался неподдельный страх.
Я посмотрела в ее большие, полные страха глаза и поняла, что не могу ее предать. "Хотя очень хочется", – мрачно констатировала я.
– Хорошо, – пообещала я, стараясь не выдать охватившего меня отвращения. – Я никому не скажу. Но… как ты можешь спокойно работать в таком месте? – я нахмурилась.
– А что мне остается? – вздохнула Эмили, словно несла на себе весь мир. "А остается уволиться и найти другую работу. Но куда ж проще причитать и ничего не менять", – язвительно подумала я. – Зато у нас тут весело! – попыталась она разрядить обстановку, но безуспешно.
"Весело? Да тут от одной атмосферы в петлю влезть хочется!" – так и хотелось ответить, но я промолчала.
– Доктор Армстронг, знаешь, глаз положил на пару новеньких сестер. Любит он молоденьких и красивых. Так что будь с ним осторожнее, – предупредила меня соседка по комнате.
Я почувствовала, как у меня мурашки пробежали по коже. Представила, как доктор Армстронг с сальными ухмылками подкатывает к молоденьким медсестрам… "Да уж, не зря он мне сразу не понравился", – подумала я с отвращением.
– Он… пристает к сестрам милосердия? – у меня все передернуло от омерзения.
– Ну, напрямую – нет, – успокоила меня Эмили. – Но намеки всякие делает, подарочки дарит, в сад гулять приглашает… Если отказываешься, конечно, не уволит. Но жизнь сделает не сахар. Сама понимаешь, – скривилась девушка. – Я вот отказала и теперь живу под крышей, которая течет, в самой маленькой комнатушке и выполняю самую грязную работу, что есть в госпитале.
Я молча кивнула, осознавая, в какое змеиное гнездо я попала. Госпиталь Святого Луки оказался не благотворительным учреждением, а рассадником порока и мерзости. И в центре всего этого – доктор Армстронг, хитрый, алчный и, судя по всему, еще и любитель юных нимф.
"Но я не уйду, – сказала я себе. – Не сейчас. Я должна найти Антона, или как там его зовут в этом мире. Иначе зачем я вообще сюда приехала?"
– Скажи, а ты знаешь мальчика, который здесь работает? – спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее.
– А, ты про Антонио? Знаю. Он тут на птичьих правах. Сирота вроде как. Доктор Армстронг его приютил, чтобы даром работал, – грустно хохотнула девушка.
– В каком смысле? – я нахмурилась еще сильнее.
– В прямом, – пожала плечами Эмили. – Жалованья он не получает. Только еда и койка в подвале. И пашет как вол. Что прикажут, то и делает. И утки за больными выносит, и дрова колет, и полы моет… Все на нем, – перечислила Эмили круг обязанностей мальчика.
Я почувствовала, как у меня сердце сжалось от боли, как будто меня ударили под дых. Гнев, ярость и злость захлестнули меня. Я должна вытащить ребенка из этого ада, и как можно быстрее.
– А где он сейчас? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Кто знает, – отмахнулась Эмили. – Он все время где-то шляется. То в кухне, то в прачечной, то в саду…
Я посмотрела на Эмили, которая уже зевала во весь рот. "Видно, я ее утомила своими допросами. Ну ничего, скоро и мой черед спать."
– Ладно, Анна, – сказала она, потягиваясь. – Пойду я спать. Устала. Ты тоже ложись. Завтра рано вставать.
Она забралась в свою кровать и тут же засопела. А я все сидела и смотрела в темноту, обдумывая услышанное. Госпиталь Святого Луки – это настоящая помойка, где правят алчность, ложь и похоть. И именно здесь я должна вращаться, чтобы найти сына.
Глава 4.
Карболка, хлорка и какая-то въедливая госпитальная тоска вперемешку – вот чем пахло каждое утро в госпитале Святого Луки. Запах въедался в кожу, в волосы, в мысли, напоминая, что я не на курорте, а в самом сердце… даже не знаю чего, но явно не добродетели. Эмили, словно заряженная батарейка, уже носилась по нашей мини-спальне, гремя посудой и выводя жизнерадостные трели аля "птичка на проводе". Я, с трудом разлепив глаза, поплелась умываться, чувствуя себя старой развалиной.
Мы с Эмили впряглись в утреннюю рутину. Кипячение бинтов навевало ассоциации с колдовским зельем, особенно если вспомнить, каким образом эти тряпки до этого использовались. Уборка палат – отдельный вид искусства: под кроватями, казалось, обитали целые колонии пыльных монстров. А уход за больными… Тут уж приходилось включать все запасы сочувствия и такта, чтобы не рухнуть в пучину отчаяния вместе с ними.
Я старалась выполнять все максимально тщательно. Перевязки получались у меня непростительно хорошо, о чем я сразу и не подумала, а следовало бы. Я же обещала и Энтони с Эльзой, и самой себе, что буду осторожна.
В тихий час, когда по госпиталю разлилась сонная тишина и даже самые беспокойные пациенты задремали, Эмили, утомленная работой, плюхнулась на кровать, обессилено вздохнув.
– Анн, слушай, а ты знаешь, ты перевязки делаешь просто блестяще. Как профессиональная сестра. Где ты этому научилась? Прямо талант, – и вот не было в ее словах подоплеки, а у меня даже руки задрожали от страха.
Она застала меня врасплох, я лихорадочно думала, чего бы такого сказать, чтобы это было максимально похоже на правду.
– Да это все благодаря тебе, Эмили, – выпалила я, стараясь говорить как можно убедительнее. – Ты так хорошо объясняешь. Я просто внимательно слушала и запоминала. Вот и весь секрет, – и я максимально безразлично пожала плечами.
Эмили расплылась в довольной улыбке, гордясь своей ролью учителя. "Кажется, пронесло, – облегченно вздохнула я. – Хоть бы не начала копать глубже."
Вскоре мое внимание привлекла отдельная палата в самом конце коридора. Она располагалась как-то обособленно, будто ее специально отгородили от остального мира. Вокруг нее постоянно вился шепот, сестры милосердия бросали туда украдкой сочувствующие взгляды, полные безнадежной обреченности. Меня разбирало любопытство. "Что там такое?" – не давало мне покоя.
– Эмили, а что там за палата в конце коридора? Почему все ходят вокруг нее на цыпочках и перешептываются? – я кивнула головой в сторону двери, которая даже снаружи выглядела иначе, чем общие палаты, в которых стояли в ряд койки с больными.
Эмили опустила глаза, словно ей было стыдно за то, что собиралась сказать.
– Там… там очень тяжелый больной лежит. Мужчина после страшного пожара. Сильные ожоги… Говорят, он не жилец. Не выкарабкается, – Эмили явно было жаль пациента.
Жгучая волна сочувствия окатила меня с головы до ног. "Бедняга, – подумала я, представив себе его мучения. – Неужели совсем ничего нельзя сделать?"
Вечером, когда я тащила с кухни гору тарелок с жидкой овсянкой (местная кулинария явно не отличалась разнообразием), меня перехватила старшая сестра милосердия, сестра Агнес. Женщина стальной закалки, с суровым взглядом и минимумом слов. Она пользовалась непререкаемым авторитетом среди персонала, и ее появление всегда вызывало легкое замирание сердца.
– Сестра Анна, – обратилась она ко мне своим хриплым голосом, глядя прямо в глаза, будто сканируя мою душу, – я вижу, вы стараетесь. У вас неплохо получается. Но я должна вас предостеречь. Будьте осторожнее с Эмили.
Я недоуменно вскинула брови. "С Эмили? Что она опять натворила?"
– В каком смысле? – спросила я, стараясь сохранить невозмутимый вид.
– Эмили – девушка добрая и отзывчивая, – продолжала сестра Агнес, чуть смягчившись в лице. – Но… она притягивает к себе неприятности как магнит. Не со зла, разумеется. Просто так получается. Но, поверьте моему опыту, сестра Анна, лучше держитесь от нее подальше. Особенно если вы хотите здесь задержаться.
С этими словами сестра Агнес замолчала, наградив меня пронзительным взглядом, полным скрытых смыслов, и молча удалилась, оставив меня в смятении. "Притягивает неприятности? Что это значит?" – растерянно подумала я, глядя ей вслед. И что за двусмысленное "особенно если вы хотите здесь задержаться?" Что здесь, черт возьми, происходит?
"Ну вот, – саркастично отозвался внутренний голос, – только-только начала осваиваться, как тут же на голову свалилась новая порция загадок. Госпиталь Святого Луки из унылого приюта для страждущих превращается в какую-то обитель детективного триллера. И мне, похоже, уготована главная роль – роль наивной сыщицы-любительницы, вляпывающейся во все подряд". Но, как бы там ни было, отступать я не собиралась.
Надежда, словно бабочка, трепетала где-то рядом, но никак не решалась сесть на ладонь. Дни тянулись нескончаемой чередой забот и разочарований. Каждый раз, как только видела на территории госпиталя светлую головку, мое сердце совершало безумный скачок, и я, забыв про приличия, неслась навстречу, надеясь, что вот он, Антон. Все не могла запомнить, что в этом мире его зовут Антонио. Ирония, но даже имена похожи. Но, увы, это всегда оказывался другой мальчик, с чужими глазами и чужой улыбкой. И тогда надежда с болезненным вздохом улетала прочь, оставляя меня наедине с колющей пустотой. Я прочесывала все закоулки Святого Луки: прачечная, кухня, конюшня, даже мрачный и наводящий тоску морг – везде, где мог появиться ребенок. Но Антон будто испарился, растворившись в этом огромном сером здании, пропитанном запахом лекарств, отчаяния и смерти.
Именно поэтому я решила навести о нем справки. Именно из-за отчаяния, хоть и обещала себе, что буду стараться держать в секрете свой интерес к ребенку. Задавленная тревогой, я подкараулила Эмили во время обеда.
– Эмили, помнишь, я спрашивала о мальчике, который помогал в прачечной? Светленький такой, лет семи? Антон… или Антонио, кажется, его зовут.
Эмили нахмурилась, стараясь припомнить.
– Ах да, об Антонио. Конечно, помню. Такой славный, тихий мальчик. Всегда старается помочь. Только вот что-то его давно не видно. Уже дня три, как исчез, – и она посмотрела по сторонам, словно он должен быть где-то рядом.
Удар под дых. Воздух перехватило, и все вокруг поплыло перед глазами.
– Исчез? Что ты имеешь в виду? Куда он делся? С ним все в порядке? – я не смогла сдержать панику в голосе, из-за чего Эмили нахмурилась и как-то странно посмотрела на меня.
– Да вроде, говорят, он приболел сильно. Какую-то заразу подхватил. Живет он в подвале в котельной со стариком Игнаром. Вот и сидит там, бедняга, не выходит. Жалко мальчонку… совсем один, никому не нужен, – Эмили вздохнула, а у меня все похолодело внутри.
Подвал… Котельная… Эти слова, словно отголоски кошмарного сна, зазвучали в моей голове. Я хотела сразу же рвануть туда, где сейчас болел мой ребёнок, но я не могла себе позволить этого. Как назло, нас с Эмили завалили рутинной работой, от которой было не увильнуть.
Вечер опустился на поместье, окутывая его в зыбкую пелену тумана и теней. Госпиталь затих, сестры милосердия, измученные долгим днем, разошлись по своим комнатам в поисках тишины и отдыха. Я тоже должна была отдыхать, чтобы набраться сил на завтра. Но я не могла. Я знала, что должна увидеть Антонио. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.
На кухне я исподтишка забрала свою нетронутую порцию овсянки – скудный ужин сиделки. Прикрыв тарелку полотенцем, чтобы не привлекать внимания, я спустилась в подвал. Винтовая лестница, уходящая в черную дыру, встретила меня сыростью, запахом гнили и угля. Каждый шаг, отдававшийся гулким эхом, словно приближал меня к разгадке.
Котельная встретила меня промозглым холодом, хотя, казалось бы, котельная должна была быть самым теплым местом в поместье. Но нет, холод и сырость пробирались под одежду. В полумраке, отбрасываемом тусклым светом одинокой лампы, висевшей под потолком, я увидела сгорбленную фигуру старика-кочегара Игнара. Он сидел на низеньком табурете у пылающей топки. Старик что-то бормотал себе под нос. То ли заунывная песня, больше похожая на похоронный плач, то ли монотонная молитва.
– Игнар? – тихо позвала я, стараясь не нарушить зловещую тишину подземелья.
Старик вздрогнул и резко обернулся, его лицо, изборожденное морщинами и покрытое копотью, выражало удивление и недоверие.
– Что вам нужно, сестра? Разве не время отдыха? Что привело вас сюда? – на старческом лице отразился вопрос.
Я прижала к груди тарелку с овсянкой и сделала шаг вперед, вглядываясь в темноту угла, где едва просматривались очертания какой-то мебели.
– Мне нужен Антонио… Эмили сказала, он болен. Я принесла ему еды. Может, хоть немного поест, – я шарила взглядом кругом в поисках ребенка, но никак не могла его найти.
Игнар помрачнел, его лицо стало еще более мрачным и суровым. Он махнул рукой вглубь котельной, в сторону полумрака.
– Болен он… Хуже не бывает. Лежит там… как тряпочка выстиранная. Уже третий день мается в бреду. Ничего не ест, не пьет. Плохо ему, очень плохо, – сокрушаясь, покачал головой старик.
С дрожащими коленями я прошла мимо кочегара и увидела ЕГО. На старом грязном матрасе, брошенном прямо на грязный пол, лежал мальчик. Он свернулся калачиком, пытаясь согреться, хотя и без того в котельной было невыносимо жарко. Лицо его горело, губы потрескались и кровоточили, а глаза были закрыты, словно он навсегда уснул. Дыхание было хриплым, прерывистым, каждое движение грудной клетки давалось ему с огромным трудом.
Волосы… Светлые, почти белые волосы разметались по грязной подушке.
Я рухнула на колени рядом с ним, не в силах сдержать слезы. Прикоснулась к его горячему лбу, провела рукой по спутанным волосам.
– Антон… Антонио… – прошептала я, пытаясь разбудить его.
Игнар молча наблюдал за мной из своего угла, его глаза, полные горечи и отчаяния, были прикованы к лежащему мальчику.
– Говорил я главному, – вдруг заговорил он хриплым голосом, – говорил, что мальчонка хворает, помирает просто на глазах. Просил его, умолял, чтобы посмотрел его, полечил. А он что? Сплюнул в сердцах, да и отвернулся. "Не буду я, говорит, время тратить на сироту, на всякий сброд. Помрет – так туда ему и дорога. Не велика потеря". Вот тебе и милосердие…
Меня захлестнула волна ярости и отвращения. "Не велика потеря"? Да как он мог так сказать?! Да он же даже не удосужился его осмотреть. Врачи, больница, призвание… Где все это?! Где человечность, в конце концов?!
Но я быстро взяла себя в руки. Сейчас не время для гнева. Сейчас нужно спасать ребенка. Неважно, Антон это или Антонио, и совсем не важно, что фактически он мне никто. Важно только то, что он болен и нуждается в помощи.
– Я останусь с ним, – сказала я Игнару, поднимаясь на ноги и принимая твердое решение. – Буду ухаживать за ним всю ночь. Может, к утру ему станет лучше.
Кочегар молча кивнул, и в его глазах, казалось, мелькнула искра надежды.
Я огляделась в поисках каких-нибудь подручных средств. На столе, покрытом слоем угольной пыли, я нашла старую застиранную тряпку и миску с водой. Обмакнув тряпку в воду, я начала осторожно обтирать пылающее тело мальчика, стараясь хоть немного сбить жар. Он стонал, метался во сне, словно сражался с какими-то чудовищами, преследовавшими его в бреду. Я поила его водой из ложки, смачивая пересохшие, потрескавшиеся губы. Растирала его маленькие холодные ладошки и ступни, пытаясь согреть.
Всю ночь я не сомкнула глаз. Я сидела рядом с ним, не отрывая взгляда от его страдающего лица. Я боролась за его жизнь, как боролась бы за жизнь своего родного сына. Обтирала, поила, шептала ему утешительные слова, хотя и не знала, слышит ли он их. И молилась. Молилась всем известным и неизвестным богам, святым и грешникам, ангелам и демонам – всем, кто мог услышать мою мольбу. Я молилась, чтобы он выжил. Чтобы он не умер в этом сыром темном подвале, забытый и никому не нужный. В эту ночь он был моим сыном. И я не смела его потерять.
Утренний свет, проникая сквозь узкие щели подвальных окон, казался бессильным против вечной тьмы котельной. Копоть и сырость, казалось, впитались в стены, в каждый предмет, даже в самый воздух. Ночь прошла, а облегчения все не было. Антонио продолжал лежать без сознания, словно уснувший навеки. Его дыхание, и без того тяжелое, стало еще более прерывистым, каждой попыткой вдохнуть он словно надрывался. Маленькое тельце из последних сил сопротивлялось неумолимому ухудшению болезни, словно хрупкий росток, пробивающийся сквозь твердую землю. Я физически ощущала его борьбу, его стремление жить и не могла уйти. Оставить его сейчас – значило предать, выпустить его из рук в объятия смерти. Каждая секунда, проведенная рядом с ним, была попыткой перетянуть его обратно, в этот мир, полный боли, но и надежды.
Но обстоятельства плели свои коварные сети. Меня хватились бы, подняли бы на ноги весь госпиталь. Сестра Агнес не простила бы самовольного отсутствия, а расспросы лишь привлекли бы ненужное внимание к Антонио и его жалкому существованию в подвале. Я должна была вернуться в свою комнату, прежде чем мое исчезновение станет очевидным. Сердце разрывалось между долгом и состраданием, между страхом разоблачения и желанием спасти маленькую жизнь. Собрав остатки воли в кулак, я заставила себя подняться.
Осторожно, словно вор, стараясь не скрипнуть половицей, не разбудить Игнара, улегшегося у остывающей печи, я бесшумно выскользнула из котельной и по крутой винтовой лестнице поднялась в душные коридоры госпиталя. Каждый шаг отдавался в моей голове гулким эхом вины, словно злой упрек. Я кралась по коридору как преступница, боящаяся разоблачения, прижимаясь к стенам, словно надеясь слиться с ними, стать невидимой. Наконец добралась до своей комнаты и тихонько, со скрипом открыла дверь.
Эмили уже не спала, сидела на своей кровати и нервно теребила край одеяла. Увидев меня, она подскочила словно ужаленная.
– Анна. Хвала небесам! Где ты была всю ночь? Я места себе не находила. Я так волновалась, – запричитала девушка, а меня кольнул укол совести.
В ее голосе звучала искренняя тревога, смешанная с облегчением. Я знала, что могу ей доверять, делиться своими страхами и сомнениями. Она была единственным человеком в этом огромном госпитале, который видел во мне друга.
– Эмили… – прошептала я, обессиленно опускаясь на табурет, словно из меня выкачали всю энергию. – Я… я была в подвале… с мальчиком Антонио. Он очень болен.
И словно прорвало плотину, я рассказала ей все о том, как провела всю ночь в холодной сырой котельной, пытаясь облегчить его страдания. Я рассказала о равнодушии лекаря, об отчаянии Игнара, о собственном ужасе от беспомощности.
Эмили слушала, раскрыв рот от изумления, ее лицо становилось все более бледным и встревоженным. Когда я закончила, она молча подошла и крепко обняла меня, прижав к себе.
– Боже мой, Анна. Ты такая… смелая. Но это же безумие. Это очень опасно. Если кто-нибудь узнает, что ты там была, в котельной, да еще и ухаживала за мальчишкой… Никто не должен узнать, что ты там была. Слышишь? Никто!
– Я знаю, Эмили… Я понимаю, – вздохнула я, чувствуя себя загнанной в угол. – Поэтому я и прошу тебя: никому не говори. Это наш секрет, только наш. Обещай мне, Эмили, прошу тебя.
– Обещаю, – твердо ответила она, глядя мне прямо в глаза. – Клянусь, что никому не пророню ни слова. Я понимаю, чем это грозит тебе. Если сестра Агнес узнает… лучше даже не думать об этом. А мальчика… мальчика, конечно, очень жаль. Бедняжка…
Весь день я ходила как в тумане. Работа валилась из рук, мысли постоянно возвращались к Антонио, к его слабому дыханию, к его горячему лбу. Я чувствовала себя ужасно виноватой, что оставила его одного в этом проклятом подвале. Каждый раз, когда старшая сестра милосердия Агнес бросала на меня свой подозрительный взгляд, мое сердце сжималось от страха. Каждый час казался невыносимо долгим, каждая минута приближала меня к моменту, когда я смогу снова спуститься в подвал и проверить, жив ли Антон.
Наконец, когда солнце, словно провинившийся школьник, скрылось за горизонтом и багряные тени окутали госпиталь Святого Луки, я, не дожидаясь скудного ужина, украдкой покинула свою комнату и, словно вор, направилась к подвальной лестнице. Сердце бешено стучало в груди, отбивая панический ритм.
Спускаясь по скользким каменным ступеням, я шептала молитвы, обращаясь к Богу, к Деве Марии, к святым – ко всем, кто мог хоть как-то помочь мне. Я молилась о чуде, о внезапном исцелении, о любом знаке, который бы подтвердил, что все мои усилия не напрасны.
Но, увы… Реальность оказалась жестокой и неумолимой. Достигнув котельной, я увидела, что мальчику стало только хуже. Он по-прежнему лежал без сознания, его дыхание стало еще более слабым и поверхностным, словно ниточка, готовая оборваться в любой момент. Жар не спадал, кожа горела, а губы были также покрыты болезненными трещинами.
Увидев меня, Игнар, неподвижно сидевший у печи, только печально покачал головой, словно констатируя неизбежное. В его глазах, обычно суровых и непроницаемых, сейчас читалась глубокая вселенская скорбь.
– Ему не лучше, сестра… Все также мучается. Не знаю, сколько еще протянет… Ночь бы эту пережил, а то, может, и до утра не дотянет.
Отчаяние ледяными пальцами сдавило горло, лишая возможности дышать. Я опустилась на колени рядом с Антоном, прикоснулась к его горячей безжизненной руке, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни. Но тщетно. Он умирал. Медленно, мучительно, прямо у меня на глазах. И я ничего не могла сделать.
Здесь, в этом проклятом подвале, вдали от нормальных врачей, от лекарств, он просто угаснет, как никем не замеченный цветок, сорванный с корнем и брошенный в грязь. Я не могла этого допустить! Я должна что-то предпринять, предпринять хоть что-то. Но что?
В голове гулко билась только одна мысль, парализующая своей невыносимой правдой: "Он умрет, если ты ничего не сделаешь! Он умрет!". Паника волной захлестнула меня, лишая разума и воли. Я сидела рядом с Антоном, держа его маленькую бессильную руку в своей, и чувствовала, как жизнь покидает его словно вода сквозь пальцы.
Отчаяние слилось с решимостью, породив конкретный, хотя и до безумия рискованный план. Сидеть на месте, покорно наблюдая, как жизнь утекает из Антона, стало невыносимо. Я обязана сделать хоть что-то, попробовать любой, даже самый отчаянный вариант. И единственное, что маячило в мутном свете надежды, – это медикаменты. Госпиталь Святого Луки, несмотря ни на что, наверняка располагал хоть какими-то лекарствами, способными притормозить развитие болезни. Пусть это будут устаревшие препараты, примитивные аналоги современных антибиотиков, но хоть что-то, что даст маленькому тельцу шанс выстоять в этой схватке со смертью.
Сбросив с плеч оцепенение, я решительно поднялась с колен, оставив понурого Игнара в полумраке котельной. В его глазах читалась смесь сочувствия и обреченности. Он лишь молча кивнул, словно понимая мои намерения, но не находя в себе сил остановить. Я знала, что ставлю на карту все: свою репутацию, свободу, возможно, даже жизнь. Но страх за Антона, острая, режущая жалость к беззащитному ребенку заглушали любой другой голос, любой разумный довод.
Ступени винтовой лестницы, обычно незаметные, в этот раз казались бесконечными. Каждая ступенька болезненно отдавалась в ногах, словно на них висели неподъемные гири отчаяния. Добравшись до коридора, я замерла, прислушиваясь к тишине. Сиделки, что заступали в ночную смену, видимо, сидели в комнатушке и болтали, попивая отвар. А те сестры, что заступят утром, отдыхали в своих комнатах, готовясь к предстоящему тяжелому дню. Это давало мне крошечный, но драгоценный шанс.
Мне нужно было найти комнату, где хранили медикаменты. Кладовую, где в строгом порядке расставлены всевозможные снадобья и порошки. Я знала, что такое помещение должно быть в каждом госпитале. Вопрос лишь в том, где его искать в запутанных коридорах Святого Луки. Я напрягла память, пытаясь вспомнить хоть малейшую деталь. Вспомнила! Однажды, проходя мимо одного из коридоров, я случайно увидела сестру милосердия, выходящую из комнаты с полным подносом лекарств. Это было в крыле, где располагались палаты для больных.
Я осторожно двинулась по коридору, стараясь ступать как можно тише. Каждая половица жалобно скрипела под ногами, казалось, выдавая мое присутствие. Палаты были погружены в полумрак, лишь слабый мерцающий свет ночных светильников выхватывал из темноты лица спящих больных, бледные и измученные. Я заглядывала в каждую комнату, надеясь найти хоть какой-то намек, какую-то деталь, указывающую на местоположение лекарственной кладовой. Пустые надежды, никаких подсказок.
