Город без отражений

— Значит, нужен другой способ.

Терен посмотрел на неё.

— Ваша мать искала его. Она создала Архив теней — тайный реестр истинных имён. Имя удерживает человека в мире лучше зеркала. Именно поэтому существа на стекольне отступили, когда вы назвали себя.

— Где этот архив?

— Она спрятала его в единственном месте, куда Крой не мог заглянуть.

— В моём отражении.

Терен кивнул.

Снаружи раздался колокол. Один удар, пауза, ещё два. Сигнал Палаты о массовом нарушении реестра.

Ардан открыл ставню.

На улице люди останавливались у витрин. В зеркальных стёклах их отражения продолжали идти.

Некоторые переходили дорогу. Другие входили в дома. Одно отражение подняло камень и ударило стекло изнутри.

Город наполнился звоном.

— Великая рама открывается, — прошептал Терен.

В дверь забарабанили.

— Капитан! — крикнул снизу знакомый голос. — Приказ Совета. Откройте!

Ардан задул лампу.

— Чёрный ход через подвал. Ведёт к реке.

Мара помогла Терену подняться.

— Куда мы пойдём?

— К человеку, который умеет читать память в живом стекле.

— Такого искусства не существует.

— Поэтому он берёт дорого.

— Деньги у меня есть.

Ардан накинул плащ и посмотрел на серебряную нить на запястье.

— Ему не нужны деньги. Он берёт воспоминания.

Дождь изменил звук города. Капли били по стеклу так, словно кто-то терпеливо просился внутрь.

В подземный нулевой архив Мара снова пересчитала выходы. Их было 3, хотя при входе она заметила на один меньше. Терен держался рядом и делал вид, что не замечает, как Мара касается большого пальца, — привычка, оставшаяся с детства. В воздухе жил запах горелого серебра; от него поверхность ближайшего зеркала мутнела по краям.

— Мы можем вернуться, — сказал Терен.

— Можем, — ответила Мара. — Но тогда кто-то другой решит, что именно здесь произошло. А чужие решения в Вейграде слишком часто становятся чужой памятью.

Она произнесла это спокойно, хотя место вытолкнуло на поверхность отцовский смех за закрытой кухонной дверью. Воспоминание было ясным и потому подозрительным: настоящая память редко сохраняет правильный свет, точные слова и удобное чувство вины. Мара позволила ему пройти сквозь себя, не споря. Зеркальная магия цеплялась за сопротивление; принятую боль ей было труднее превратить в дверь.

След вывел их к тому, что сначала казалось случайностью: реестр с выскобленным именем Лидии. Мара наклонилась, не прикасаясь. На поверхности проступали мелкие линии, похожие на письмена, но складывались они только в отражении. Она достала карманную пластину, повернула её к свету и увидела между царапинами повторённый знак раскрытого глаза.

— Это оставили для нас? — спросил Терен.

— Нет. Для того, кто должен был прийти раньше.

— И кто это?

— Я, если бы двадцать лет назад не была ребёнком.

Ответ прозвучал резче, чем она хотела. Терен не стал утешать. Он лишь встал так, чтобы в пластине были видны две фигуры. Это был простой жест свидетеля: если кто-то исчезнет из памяти, оставшийся заметит пустое место.

Именно тогда коридоры меняют направление при каждой лжи. Сначала изменился свет, затем отражения повернули головы. Настоящие люди ещё не успели понять, что происходит, а их зеркальные двойники уже смотрели в сторону ближайшего выхода. Мара ощутила знакомое давление под рёбрами — будто невидимая рука пыталась вынуть из неё имя.

— Смотри на меня, — приказала она Терену. — Назови то, что знаешь наверняка.

— Ты Мара Велесова. Ты ненавидишь сладкий чай. Когда злишься, перестаёшь моргать. И ты не оставляешь людей в запертых комнатах.

— Последнее не факт.

— Для меня — факт.

Комната дрогнула. Несколько отражений вернулись к движениям хозяев. Мара поняла: заклятие пыталось заменить свидетельство правдоподобной версией. Версия могла быть красивой, убедительной и даже милосердной, но ей недоставало живого человека, готового отвечать за свои слова.

Они двинулись дальше, отмечая путь мелом на рамах. Через каждые десять шагов Мара заставляла себя сохранить одну подробность: трещину, пятно копоти, сорванную петлю, чужой волос. Так из мелочей возникала последовательность. Не чудо и не пророчество — поступки. Кто-то пришёл сюда заранее, подготовил ловушку и был уверен, что жертвы станут сомневаться в себе раньше, чем в увиденном.

За следующей дверью их ждал выбор. На одном стекле Мара увидела город спасённым и тихим. На другом — людей, возвращавшихся из забвения растерянными, сердитыми, непохожими на тех, кого ждали родные. Между зеркалами не было пути, который обещал бы счастье всем.

— Какое настоящее? — спросил Терен.

— Оба возможны.

— Тогда как выбирать?

Мара приложила ладонь к холодной раме.

— Не выбирать картинку. Выбирать действие, за которое согласен отвечать после того, как картинка окажется ложью.

Она разбила первое стекло рукоятью архивного ножа. Благополучный город рассыпался без звука. Во втором отражении вернувшиеся подняли головы, словно услышали удар, и один из них улыбнулся. Не благодарно — вызывающе. Мара улыбнулась в ответ. Живые не обязаны быть удобными доказательствами правильности её решения.

Внутри рамы обнаружилась тонкая запись. Буквы проступили от тепла её пальцев, и смысл оказался неприятнее угрозы: Северин Крой знал мать Мары и помогал ей скрыть ключ. Мара прочитала дважды. Во второй раз слова не изменились.

— Скажем остальным? — спросил Терен.

— Всё, кроме вывода.

— Почему?

— Потому что вывод должен выдержать чужие вопросы. Иначе это ещё одно зеркало, в котором я любуюсь собственной правотой.

Они переписали находку, поставили время и подписи, а затем добавили третью строку — что каждый из них помнил до входа. Так учила Лидия: свидетельство начинается не с уверенности, а с границы собственной памяти. Когда Мара закончила, буквы на скрытой пластине потемнели и больше не пытались перестроиться.

На обратном пути место снова испытало их. Из бокового прохода донёсся голос матери Мары — усталый, тёплый, живой. Он позвал её домашним именем, которого не знал никто из нынешних спутников. Мара остановилась. На один страшный миг ей захотелось отдать все найденные доказательства за право услышать ещё одно слово.

Терен не схватил её за руку.

— Я слышу голос, — сказал Терен. — Но не вижу человека. Решение твоё.

Мара закрыла глаза, досчитала до семи и пошла дальше. Голос стал злым, потом испуганным, потом детским. У порога он замолчал. В карманной пластине отражалась пустая дверь, а на плече Мары лежала рука Терена — настоящая, тяжёлая, не обещавшая вернуть прошлое.

Снаружи город встретил их шумом воды и колёс. Обыденность не уничтожила случившееся, зато вернула ему меру. Мара записала находку в рабочую книгу, оставив широкий край для будущих возражений. Под записью она вывела: «Память не приговор. Свидетель — не хозяин. Имя не принадлежит тому, кто его хранит».

— Это новое правило? — спросил Терен.

— Пока только попытка.

— А когда станет правилом?

— Когда переживёт нас.

Позже, когда первое потрясение отступило, Мара вернулась в подземный нулевой архив. Она всегда возвращалась на место после того, как остальные считали работу законченной. Страх менял масштаб вещей; только во второй визит становилось видно, какие следы оставил человек, а какие подсказки услужливо подложила магия.

Терен ждал у входа и держал кожаную папку. О голосе Лидии они не заговорили. Молчание между ними не было тайной — скорее отсроченным разговором, которому следовало дать правильное время.

— Я нашёл свидетеля, — наконец сказал Терен. — Дежурный фонарщик. Утверждает, что видел свет за час до события.

— Утверждает или помнит?

— Какая разница?

— Утверждение можно проверить. Память приходится беречь даже тогда, когда она ошибается.

Свидетель говорил сбивчиво и трижды менял цвет увиденного света. Мара не поправляла. Она просила описать не главное, а края: куда текла вода, какая рука замёрзла первой, скрипела ли вывеска, лаяли ли собаки. Ложная память заботилась о центре истории и редко тратила силу на ненужные подробности. На четвёртом вопросе выяснилось, что перед вспышкой все уличные зеркала отразили полдень.

— Но было за полночь, — сказал Терен.

— Значит, нам показали не другое место. Нам показали другое время.

Мара разложила копии показаний на каменном парапете. Рядом лег рисунок находки — реестр с выскобленным именем Лидии. Если перевернуть лист и смотреть сквозь него на свет, линии совпадали с планом старых водостоков. Один канал вёл к зданию, которого не значилось ни на одной современной карте.

— Случайность? — спросил Терен.

— Случайность не тратит столько усилий, чтобы выглядеть случайностью.

Они спустились к каналу. Вода доходила до щиколоток и была неподвижной, хотя над головой шумела река. На стенах через равные промежутки висели маленькие зеркала обратной стороной наружу. Мара не поворачивала их. В архивной школе учили, что неизвестное зеркало надо открыть как письмо: установить отправителя, адресата и причину, по которой послание не уничтожили.

На третьей раме сохранился отпечаток воска. На шестой — нитка с форменного плаща. Девятая была тёплой. За ней кто-то дышал.

— Если там человек? — тихо спросил Терен.

— Тогда мы обязаны открыть.

— А если не человек?

— Тогда обязаны открыть медленнее.

Они натянули свидетельскую нить между запястьями. Мара повернула зеркало. За стеклом находилась маленькая комната, освещённая летним солнцем. За столом сидела девочка семи лет и старательно выводила в тетради имя Мары. Она подняла голову точно в тот миг, когда зеркало открылось.

— Ты опоздала, — сказала девочка.

Мара узнала собственный голос, но не собственную память.

— К чему?

— К тому дню, когда можно было никого не потерять.

На столе появились две чашки. Во второй поднимался пар. Мара почувствовала яблоко и корицу, услышала шаги матери в соседней комнате. Ловушка не обещала невозможного. Она предлагала всего лишь остаться на минуту, задать один вопрос, увидеть одно лицо. Самые прочные двери всегда начинались с маленького разрешения.

— Назови дату, — сказал Терен.

Девочка нахмурилась.

— Зачем?

— У всякого настоящего дня есть дата.

Комната за зеркалом мигнула. Солнечный свет стал плоским. Девочка открыла рот, но вместо ответа из него посыпалась серебряная пыль. Мара захлопнула раму и опечатала её солью.

Под зеркалом обнаружилась надпись, оставленная ногтем: «Северин Крой знал мать Мары и помогал ей скрыть ключ». Она не доказывала вывод, но связывала разрозненные события с чьим-то намерением. Так история переставала быть чередой чудовищных совпадений.

Когда они выбрались наверх, коридоры меняют направление при каждой лжи. На этот раз Мара не бросилась гасить последствия в одиночку. Она передала Терену копию записи и велела прочесть её вслух перед двумя посторонними. Слова, разделённые между людьми, теряли власть тайного приказа.

— Ты доверяешь мне? — спросил Терен, когда всё закончилось.

— Доверяю достаточно, чтобы проверять.

— От тебя это почти признание.

— Не привыкай.

Он улыбнулся, и на короткий миг его отражение улыбнулось одновременно с ним. Мара заметила это и почувствовала облегчение, слишком простое для торжества. Она внесла в журнал имя свидетеля, время разговора и все противоречия. В конце оставила пустую строку.

— Для чего она?

— Для того, что мы пока не готовы увидеть.

Пустая строка была честнее точки. Она признавала: расследование продолжается, а найденная правда не даёт права закрыть чужую историю удобным выводом.

В архиве они работали до утра. Мара разделила стол мелом на три части: подтверждённое, вероятное и желаемое. Последняя колонка была самой важной. Именно туда она записала надежды, которые могли заставить их принять удобную ложь за доказательство.

— Ты всерьёз собираешься записывать собственные ошибки заранее? — спросил Терен.

— Ошибки заранее называются предположениями. Если их не записать, после победы они притворятся прозрениями.

Они восстановили путь по минутам. В показаниях не хватало четверти часа; в реестре — одной подписи; в памяти Мары — лица человека, который должен был стоять у двери. Все три пустоты имели одинаковую форму. Когда поверх схемы положили зеркальную кальку, возник адрес.

По адресу находилась прачечная, закрытая много лет назад. Хозяйка помнила каждого клиента, кроме одного: человека, приносившего совершенно чистые простыни. В его карманах она однажды нашла осколки регистрационных пластин и вернула, не задавая вопросов.

— Почему молчали? — спросила Мара.

— Потому что он назвал имя моего сына, — ответила женщина. — Сын умер младенцем. Никто, кроме меня, его не знал.

Мара записала имя мальчика полностью. Свидетельница заплакала не от горя, а от облегчения: впервые за сорок лет кто-то произнёс его вслед за ней. На внутренней стороне двери прачечной обнаружился тот же знак, что сопровождал их расследование.

Вернувшись, Мара перенесла адрес в колонку подтверждённого, а фразу «Северин Крой знал мать Мары и помогал ей скрыть ключ» — в вероятное. Затем зачеркнула в желаемом слова «я успею спасти всех».

— Жестоко, — сказал Терен.

— Зато не к ним. К себе.

За окнами зажигались утренние фонари. Их отражения тянулись по стеклу длиннее настоящих фигур. Мара закрыла журнал и поставила две печати — свою и Терена. Теперь, если одну память перепишут, вторая сохранит не только вывод, но и путь к нему.

Глава 4. Торговец прошлым

Они выбрались к реке через угольный подвал. Над Нижним берегом поднимался дым: горели две зеркальные мастерские и лавка часовщика. На мостовой лежали разбитые витрины. Стража оттесняла людей от стекла, но отражения продолжали двигаться в каждом уцелевшем осколке.

Терен идти дальше не смог. Ардан отвёл его к старому лекарю, которому доверял, и велел не называть настоящего имени. После этого они с Марой спустились к пристаням.

Торговец прошлым жил на барже, пришвартованной под Первым мостом. На двери каюты не было ни имени, ни замка. Внутри горели десятки свечей, а вдоль стен стояли банки с мутной водой. В каждой плавало воспоминание: детский смех, запах снега, чьи-то пальцы на клавишах.

Хозяин баржи оказался маленьким сухим стариком с глазами разного цвета.

— Капитан Ардан, — сказал он. — Вы всё-таки решили продать последнее воспоминание о сестре?

— Нет, Юст. Нам нужно открыть чужое отражение.

Старик посмотрел на Мару.

— Не чужое. Оно выросло вместе с ней.

— Вы знаете, кто я?

— Я знаю, чего в вас слишком много.

Юст подвёл её к круглому зеркалу, поверхность которого была чёрной, как глубокая вода.

— Положите ладонь на стекло. Оно возьмёт плату само.

— Какую?

— Узнаете, когда перестанете помнить.

Ардан встал между ними.

— Сначала объясните, что произойдёт.

— Её отражение откроется изнутри. Если там действительно спрятан архив, она увидит его. Если там сидит нечто другое, оно увидит нас.

— Есть безопасный способ?

— Безопасные способы существуют только у людей, которые никуда не идут.

Мара приложила ладонь к стеклу.

Холод вошёл в пальцы и поднялся по руке. Каюта исчезла. Она стояла в родительской кухне. Отец резал хлеб, за окном падал первый снег, мать напевала песню без слов.

На столе лежала раскрытая книга. На каждой странице было написано одно имя.

Мара шагнула ближе.

Книга захлопнулась.

В кресле у окна сидела её собственная копия. Не зеркальная — настоящая, объёмная, в таком же тёмном платье. Только волосы у неё были распущены, а глаза казались серебряными.

— Ты долго, — сказала копия.

— Кто ты?

— Та часть тебя, которой велели помнить.

— Где Архив теней?

— Во мне. Но открыть его можно только ценой имени.

— Чьего?

Копия указала на отца.

Он по-прежнему резал хлеб, не замечая их.

— Его имя связывает тебя с прошлым. Отдай его — получишь первое имя из архива.

— Нет.

— Тогда город забудет три тысячи других.

Мара подошла к отцу. Она помнила его руки, запах табака на пальто, низкий голос. Но имя уже начинало ускользать. Зеркало брало плату независимо от решения.

— Останови это.

— Ты сама положила руку на стекло.

В кухне появилась дверь. За ней звучал звон разбивающегося города.

Мара закрыла глаза.

— Я отдаю имя отца. Но не воспоминания о нём.

— Имя держит воспоминания вместе.

— Тогда я соберу их заново.

Копия улыбнулась впервые.

— Теперь ты говоришь как хранитель.

Мир вспыхнул белым.

Мара пришла в себя на полу каюты. Ардан держал её за плечи. Юст стоял рядом с пустой банкой.

— Что вы забрали? — спросил капитан.

Старик показал банку. В воде плавало слово, но Мара не могла его прочесть.

— Имя её отца.

Она знала, что у неё был отец. Видела его лицо. Помнила, как он нёс её на плечах через летнюю площадь. Но имя исчезло, оставив аккуратную пустоту.

На внутренней стороне её запястья проступили серебряные буквы:

ЛИДИЯ ВЕЛЕСОВА.

— Первое имя, — сказала Мара. — Архив открывается по одному.

Юст отвернулся к окну.

— Тогда вам понадобится столько воспоминаний, сколько людей вы хотите вернуть.

— Нет, — ответила она. — Моя мать не могла создать способ, который повторяет преступление Кроя. Должен быть другой ключ.

Снаружи кто-то постучал по борту баржи.

Ардан обнажил клинок.

Из воды поднялась женщина. Платье прилипло к телу, волосы закрывали лицо. Она ступила на палубу, не оставив ни одной капли.

— Нера, — прошептал он.

Женщина подняла голову. У неё было лицо его сестры и серебряные глаза отражения.

— Клим, — сказала она. — Ты так долго меня помнил. Теперь позволь мне вспомнить тебя.

Нера вошла в каюту, и все свечи погасли.

Ардан не опустил оружие, но рука у него дрогнула.

— Как ты выбралась?

— Через трещины. Теперь их много.

Она говорила голосом молодой девушки, хотя прошло семнадцать лет с её исчезновения. На вид ей по-прежнему было шестнадцать.

Мара посмотрела в чёрное зеркало. Оно отражало Ардана, Юста и её саму. На месте Неры колыхалась вода.

— Это не ваша сестра.

— Я знаю, — тихо ответил капитан.

Существо улыбнулось.

— Но ты хочешь ошибиться.

Оно шагнуло к нему. Ардан отступил. Не из страха — чтобы сохранить расстояние для удара.

— Что случилось в тот день? — спросил он.

— Мы пошли на ярмарку. Ты купил мне красную ленту. Потом в зеркальном шатре погас свет.

Ардан побледнел. Этих подробностей не мог знать никто.

— Где лента?

— Ты завязал её на перилах Второго моста, когда искал меня.

— Неправда. Я бросил её в реку.

Клинок рассёк воздух. Голова существа качнулась набок, пропуская удар, и рука с длинными прозрачными пальцами метнулась к лицу Ардана.

Мара подставила круглое зеркало. Пальцы вошли в него, словно в воду. Юст перевернул сосуд с красным воском и запечатал поверхность.

Нера закричала. Её рука оказалась зажата по локоть.

— Имя! — крикнул старик. — Назовите настоящее имя!

Ардан сжал зубы.

— Нера Иллария Ардан.

Существо выгнулось. По коже прошли трещины.

— Дочь Элиаса и Мейры. Родилась зимой, когда замёрзла Чёрная река. Боялась собак и не умела лгать.

С каждым словом лицо Неры становилось живее. Серебро уходило из глаз. Она рухнула на колени.

— Клим…

Теперь в её голосе был страх.

Ардан замер.

— Продолжайте, — сказала Мара. — Имя удерживает её.

Он опустился рядом.

— Ты сломала руку в девять лет. Сказала отцу, что упала с лестницы, но на самом деле полезла на крышу. Ты ненавидела молоко. Хотела стать корабельным мастером.

Нера заплакала.

Чёрное зеркало за их спинами задрожало. Из воска вырвалась зажатая рука, но теперь она была человеческой.

Юст зажёг свечу и внимательно посмотрел на девушку.

— Это она. Не вся, но настоящая часть.

Ардан снял плащ и укрыл сестру.

— Почему ты вышла сейчас?

— Он отпустил меня. Сказал, что ты приведёшь хранительницу.

— Крой?

Нера покачала головой.

— Тот, кто стоит за Кроем. У него нет имени. Он живёт между первым взглядом и отражением.

Юст выругался.

— Зеркальный король, — сказал он. — Старые мастера называли его Первородной Тенью.

— У тени нет голоса, — повторила Мара.

— У обычной — нет. Но эта научилась говорить голосами тех, кого съела.

Нера схватила брата за рукав.

— Сегодня ночью Крой соберёт Совет во Дворце. Он откроет Малую раму и заменит тех, кто ему мешает. Завтра городом будут управлять отражения.

— Как попасть во дворец? — спросила Мара.

— Советский приём, — ответил Ардан. — Вход по приглашениям, охрана на каждом мосту.

Юст усмехнулся.

— На приёмы всегда пускают тех, кого хотят увидеть, и тех, кого не замечают.

Он открыл шкаф. Внутри висело длинное платье цвета тёмного серебра и мундир советского курьера.

— Почему у вас есть одежда нашего размера? — спросила Мара.

— Я торгую прошлым. Иногда заранее знаю, кому оно понадобится.

Нера осталась на барже: ей требовались соль, тепло и непрерывно повторяемое имя. Перед уходом она подозвала Мару.

— Твоё отражение боится тебя.

— Почему?

— Потому что знает: в конце останется только одна.

Самым опасным оказалось не то, что они увидели, а то, как быстро увиденное показалось привычным.

В рынок памяти под дождевыми навесами Мара снова пересчитала выходы. Их было 3, хотя при входе она заметила на один меньше. Нера держалась рядом и делала вид, что не замечает, как Мара касается большого пальца, — привычка, оставшаяся с детства. В воздухе жил неправильная тень; от него поверхность ближайшего зеркала мутнела по краям.

— Мы можем вернуться, — сказала Нера.

— Можем, — ответила Мара. — Но тогда кто-то другой решит, что именно здесь произошло. А чужие решения в Вейграде слишком часто становятся чужой памятью.

Она произнесла это спокойно, хотя место вытолкнуло на поверхность первый день, когда собственное отражение опоздало. Воспоминание было ясным и потому подозрительным: настоящая память редко сохраняет правильный свет, точные слова и удобное чувство вины. Мара позволила ему пройти сквозь себя, не споря. Зеркальная магия цеплялась за сопротивление; принятую боль ей было труднее превратить в дверь.

След вывел их к тому, что сначала казалось случайностью: флакон с голосом десятилетней давности. Мара наклонилась, не прикасаясь. На поверхности проступали мелкие линии, похожие на письмена, но складывались они только в отражении. Она достала карманную пластину, повернула её к свету и увидела между царапинами повторённый знак раскрытого глаза.

— Это оставили для нас? — спросила Нера.

— Нет. Для того, кто должен был прийти раньше.

— И кто это?

— Я, если бы двадцать лет назад не была ребёнком.

Ответ прозвучал резче, чем она хотела. Нера не стала утешать. Она лишь встала так, чтобы в пластине были видны две фигуры. Это был простой жест свидетеля: если кто-то исчезнет из памяти, оставшийся заметит пустое место.

Именно тогда торговец Юст требует детское воспоминание Мары. Сначала изменился свет, затем отражения повернули головы. Настоящие люди ещё не успели понять, что происходит, а их зеркальные двойники уже смотрели в сторону ближайшего выхода. Мара ощутила знакомое давление под рёбрами — будто невидимая рука пыталась вынуть из неё имя.

— Смотри на меня, — приказала она Нере. — Назови то, что знаешь наверняка.

— Ты Мара Велесова. Ты ненавидишь сладкий чай. Когда злишься, перестаёшь моргать. И ты не оставляешь людей в запертых комнатах.

— Последнее не факт.

— Для меня — факт.

Комната дрогнула. Несколько отражений вернулись к движениям хозяев. Мара поняла: заклятие пыталось заменить свидетельство правдоподобной версией. Версия могла быть красивой, убедительной и даже милосердной, но ей недоставало живого человека, готового отвечать за свои слова.

Они двинулись дальше, отмечая путь мелом на рамах. Через каждые десять шагов Мара заставляла себя оспорить одну подробность: трещину, пятно копоти, сорванную петлю, чужой волос. Так из мелочей возникала последовательность. Не чудо и не пророчество — поступки. Кто-то пришёл сюда заранее, подготовил ловушку и был уверен, что жертвы станут сомневаться в себе раньше, чем в увиденном.

За следующей дверью их ждал выбор. На одном стекле Мара увидела город спасённым и тихим. На другом — людей, возвращавшихся из забвения растерянными, сердитыми, непохожими на тех, кого ждали родные. Между зеркалами не было пути, который обещал бы счастье всем.