Измена. Тайный никах Эльбруса

Элеонора Алтай

Измена. Тайный никах Эльбруса

1

Я стою перед зеркалом и не узнаю себя.

Глаза — тени, как будто я не спала неделю. Щёки ввалились, губы потрескались от нервов и вечной тошноты, которая не отпускает ни днём, ни ночью. Я сжимаю край раковины, чтобы не упасть. Пальцы дрожат. Всё тело дрожит. И всё внутри — будто трещит, как лёд под ногами, который ещё держится, но уже готов провалиться.

Сегодня я приехала в «Аист» — элитный перинатальный центр, куда попадают только те, у кого есть деньги, связи… и надежда. Я — из последних. Надежда.

Два года я молюсь. Два года я пью травы, глотаю таблетки, хожу к бабкам, которые шепчут заклинания на арабском, потому что Эльбрус всё чаще смотрит на меня с той самой тенью в глазах — тенью разочарования. Я чувствую это. Он не говорит, но я вижу: он ждёт ребёнка. Наследника. Мальчика. А я всё не могу. Я — пустая. Я — сломанная. Я — не та, кого он хотел.

И вот сегодня утром, перед тем как выйти из дома, я беру тест. Белая полоска. Потом первая, красная.

За ней медленно, как будто издеваясь, появляется вторая. Я замираю. Считаю до десяти. Снова смотрю. Да. Две.

Я беременна.

Сердце стучит так, будто хочет вырваться из груди. Я плачу. Нет, я не плачу — я рыдаю, как ребёнок, сидя на полу ванной, обнимая колени.

Я беременна.

Наконец-то.

После двух лет ожидания, боли, уколов, унизительных процедур, после того, как Эльбрус начал уезжать в Дагестан, не говоря мне, сколько дней пробудет там, после того, как он стал целовать меня в лоб, как сестру, после того, как перестал брать меня за руку, — я наконец-то стану матерью.

Я вытираю слёзы. Надеваю платье, которое он подарил мне на день рождения — чёрное, обтягивающее, с глубоким вырезом на спине. Я хочу быть красивой. Хочу, чтобы он посмотрел на меня и понял: я всё ещё его женщина. Я — та, кто носит его ребёнка. Я — та, ради кого он должен остаться.

Я приезжаю в «Аист». Всё здесь — стерильно, дорого, как музей. Белые стены, мягкий свет, запах лаванды. Приёмная — полна женщин с уже округлившимися животами, не как у меня.

Они улыбаются. Они счастливы. У них всё получилось. А у меня — только начало. Только надежда.

Меня ведут на УЗИ. Врач — пожилая женщина с добрыми глазами. Нина Борисовна. Она улыбается, когда смотрит в монитор.

— Поздравляю, Ирина, — говорит она тихо, но так, что у меня кровь застывает в жилах. — Вы беременны. Пять недель. Всё в порядке. Малыш прижился.

Я не могу говорить. Я смотрю на экран. Там — крошечная точка. Мерцает. Живёт. Это мой ребёнок. Наш ребёнок.

Я плачу. Тихо. Беззвучно. Слёзы катятся по вискам, стекают в уши. Я чувствую, как что-то внутри меня раскрывается, как цветок после долгой зимы.

Я живая.

Я — мать.

Нина Борисовна вытирает мне живот, помогает сесть. Я дрожу. От счастья. От страха. От невероятности этого момента.

— У нас тут есть одна традиция, — улыбается она. — Мы показываем новых мамам стенд с нашими «счастливыми папами». Это вдохновляет.

Я киваю. Иду за ней по коридору. Меня ведут к большому деревянному щиту, украшенному резьбой и цветами. На нём — десятки фотографий. Мужчины держат новорождённых.

Улыбаются. Плачут. Гордятся.

Я смотрю. И вдруг… Замираю.

На одной из фотографий — Эльбрус.

Мой Эльбрус.

Он стоит у окна, в белой рубашке, с расстёгнутым воротом. Его тёмные глаза смотрят на младенца в его руках. Он улыбается. Улыбается так, как он не улыбается мне уже месяц.

Аккуратно, нежно. С любовью.

В его руках — мальчик. Новорождённый. Завёрнутый в белое одеяло. Глаза закрыты. Мирно спит.

А рядом с Эльбрусом — женщина. Молодая. В лёгком платке. Тонкие губы, тёмные глаза. Она смотрит на него.

На него. Не на ребёнка. Как будто он — её солнце.

Под фото — табличка: «Эльбрус Абдуллаев, Дзера Абдуллаева, 2024 г. Первый сын».

Я не дышу.

Сердце останавливается. Потом бьётся с такой силой, будто хочет разорвать грудную клетку. Я смотрю на это фото. Перечитываю имя. Перечитываю дату. 2024. Прошлый год. Значит, он уже год как отец.

У него сын.

У него другая семья.

У него другая жена.

— Ирина? — слышу я голос Нины Борисовны. — Вы в порядке?

Я не отвечаю. Я не могу. Я смотрю на фото. На его руки. На его улыбку. На его ребёнка. На её имя.

Абдуллаева.

Он дал ей свою фамилию.

Он назвал её своей.

А меня?

Меня он называет «жена». А её — «Абдуллаева».

Разница.

Я отступаю. Ноги подкашиваются. Я хватаюсь за стену. Холодная. Как лёд.

Как моё сердце.

— Это… это ошибка, — выдавливаю я. — Это не он, машинально вырывается у меня.

— В чём здесь ошибка? — улыбается Нина Борисовна. — Очень активный клиент. Приезжает каждый месяц. Говорит, что хочет ещё одного ребёнка. Не всегда с первого раза папы получают желанного мальчика. А у Дзеры — сразу получилось.

Я сжимаю зубы.

Так, что челюсть сводит.

— Так тоже иногда бывает. У Дзеры всё получилось с первой попытки. Очень крепкая пара. Очень религиозные. Никах читали по совету матери Эльбруса. Она очень важный человек, Залина. Вы, кстати, с ней знакомы?

Я не отвечаю.

Я не могу.

Я поворачиваюсь и иду прочь. Быстро. Словно за мной гонятся. Я не смотрю по сторонам. Я не вижу ничего. Только это фото. Только его улыбку. Только её имя.

Я сижу в машине. Не включаю зажигание. Просто сижу. Руки на руле. Глаза закрыты.

В голове — только один вопрос: когда?

Когда он уезжал в Дагестан? Когда возвращался с подарками, которые я не просила? Когда ночами не отвечал на звонки? Когда говорил: «Дело семьи»? Когда молчал, смотрел в окно, курил свою чёртову сигару?

Я вспоминаю всё. Каждый день. Каждое слово.

Каждый взгляд.

И теперь всё складывается. Как пазл. Как кошмар.

Он не изменял мне. Он просто создал вторую семью.

По шариату. По воле матери. По традиции. Он прочитал никах с другой. А я? Я — просто русская, которая не может родить. Я — обуза. Я — временная.

А Дзера — настоящая. Она родила ему сына. Она — Абдуллаева.

Я — никто.

Я открываю глаза. Смотрю в зеркало. Там — женщина с опухшими от слёз глазами. Сломленная. Раздавленная. Но в её глазах — не слёзы.

В них — огонь.

Я не плачу. Я не кричу. Я замираю.

Как змея перед ударом.

Потому что я не жертва. Я — его жена. Я — мать его будущего ребёнка. И я не позволю ему просто взять и уйти. Не позволю ему стереть меня из своей жизни. Не позволю ему считать меня слабой.

Он думает, что я не узнаю? Что я смирюсь? Что я уйду?

Он не знает меня.

Я еду домой. Руки дрожат. Я включаю музыку — громко. Чтобы не слышать голос в голове, который предательски шепчет: «Ты не нужна ему. Ты — пустая. Ты — ничто».

Но я не верю. Я верю в то, что он любит меня. Я верю в то, что он целовал меня по ночам, шептал: «Ты — моя, только моя». Я верю в то, как он держал меня, когда я плакала, как он гладил мой живот, как будто уже чувствовал там жизнь.

Но теперь я знаю: он делал это и с ней.

Я въезжаю во двор. Подъезжаю к подъезду. Вижу его машину. Чёрный Range Rover. Он дома.

Я выхожу. Медленно. Спину прямая. Голову — высоко. Я не падаю. Я не бегу. Я иду.

К нему.

К правде.