Наследство с когтями

— Считать его буду я.

Я осёкся.

— Вот именно, что вы, — подхватила Илария и откинулась к спинке. — Вы. По своим книгам. Которые я не вижу. Через год вы мне скажете, что чистого дохода не было, потому что весь валовый ушёл на корма, и формально будете правы.

Я открыл рот и сразу же закрыл.

С крыльца донеслось нечто, что я к тому моменту уже научился опознавать как драконий смех: сухой, короткий, вроде кашля.

Она совершенно права, — вмешался Кеша с явным удовольствием. — Мне нравится эта женщина. Впиши ей право на выписку.

— Что именно ей вписать?

Право раз в квартал требовать выписку по статье за подписью владельца. Не всю книгу — только по её статье. И укажи срок: семь дней с требования.

Я вписал.

Илария перечитала, шевеля губами.

— Вот теперь я это подпишу, — объявила она и потянулась за пером. — Тобиас, а вы мне покажете вашего управляющегося? - спросила она и я хмыкнул.

— Возможно, когда-нибудь, - ответил я, на что она лишь пожала плечами.

Думаю, мы друг друга поняли.

* * *

Дальше началось то, чего я боялся со вчерашнего вечера, и это была не операция.

Это был разговор о том, где её делать.

Я вошёл в кухню.

— Резать будем на кухонном столе.

Мавра поставила чугунок. Аккуратно. Не грохнула. И вот от этой аккуратности мне сразу стало не по себе.

— Нет, не будем, — отрезала она.

— Мавра, мне нужна ровная поверхность, кипяток под рукой и свет. Всё это есть только в кухне.

— На этом столе я мешу тесто, — напомнила Мавра, упершись в столешницу обеими ладонями. — Хлеб. Который ты жрёшь. Ты предлагаешь мне на нём резать птицу?

— Я его сам выскоблю и ошпарю кипятком.

— Ошпарит он, поглядите на него, — проворчала Мавра, не убирая ладоней.

— Мавра, давай без этого.

— Господин барон, вы меня не уговорите, — отчеканила она, и я мысленно поставил себе галочку: перешла на титул, значит, всерьёз.

Илария в этот момент сидела на лавке и с интересом наблюдала, не вмешиваясь.

— Хорошо, тогда прачечная.

— В прачечной крыша течёт третий год, — напомнила Мавра, забирая чугунок обратно.

— Тогда оранжерея, там светло.

— Там ваш… — Мавра запнулась и отвернулась к печи. — Там сквозняк гуляет.

— Малая гостиная, стол из красного дерева.

— Он у вас расшатанный весь, — отозвалась она через плечо.

Я сел на лавку.

— Мавра, назови мне тогда место, где можно.

Мавра вытерла руки о передник и посмотрела на меня как на слабоумного.

— Так стол же вынести можно, — удивилась она моей несообразительности. — Кухонный. Во двор. Под навес. Там и свету полно, и вода в двух шагах, и потом отскоблишь на воздухе, а не в моей кухне.

Возникла небольшая пауза.

— Это отличная мысль, Мавра.

Я поднялся с лавки.

— А то я не знаю, что отличная, — отозвалась она и вернулась к печи.

С крыльца снова кашлянуло.

* * *

Стол выносили вчетвером, потому что оказалось, что он дубовый, двухсотлетний и весит как небольшой обелиск. Гуш взялся за один конец и поднял. Мы с Пимом взялись за второй конец и подняли примерно на треть.

— Господин, отойдите в сторону, — велел Гуш, перехватывая столешницу поудобнее.

— Я вполне держу свой край.

— Вы его не держите, — не согласился он и приподнял стол одной рукой, доказывая свои слова.

Я посмотрел на свои руки. На двадцатиоднолетние баронские запястья и отошел в сторону.

Гуш вынес стол один. Пим шёл рядом и придерживал за угол с сосредоточенным лицом человека, вносящего решающий вклад.

Под навесом стол установили, выровняли клиньями и трижды ошпарили. Илария разложила инструменты — свои, потому что моих не было. Ножи, зажимы, крючки, иглы, моток жил, склянки. Всё чистое, всё разложено в порядке, и я снова поймал себя на дурацком облегчении: с этой женщиной можно работать.

Я разглядывал разложенные инструменты.

— Что у вас есть из обезболивающего?

— Сонная кашица есть, дурман-корень с молоком, — перечислила Илария и поморщилась. — Дозировка на птицу такого веса — примерно, - она задумалась. - Я никогда не считала.

Я достал блокнот.

— Значит, посчитаем сейчас. Какой у неё вес?

— По прошлому месяцу четыре с четвертью, — отозвалась она.

— Четыре с четвертью килограмма?

— Четыре с четвертью чего, простите? — не поняла Илария.

— Неважно, оговорился. Четыре с четвертью чего у вас?

— Фунта, разумеется, — отчеканила она, глядя на меня очень внимательно.

Я вздохнул. Значит, ещё и в фунтах.

— Хорошо, зайдём иначе. Сколько кашицы вы дали бы кошке того же веса?

— Кошке я бы дала на самом кончике ножа, — отозвалась Илария, показав кончик мизинца.

— А птице того же веса сколько?

— А птице я бы дала вдвое меньше, — выговорила Илария медленно, откладывая склянку. - У них сердце частит, дыхание частит, и они уходят от такого совсем.

— Правильно. Ещё меньше, — я подумал. — Илария, у нас есть выбор: усыпить её глубоко и рискнуть, что не проснётся, или дать ровно столько, чтобы она не билась, и держать.

— Держать — это как?

— Держать будет Гуш.

Я кивнул в его сторону.

Гуш, стоявший в трёх шагах, кивнул.

— Она у нас умрёт от страха, — предупредила Илария, не поднимая головы от инструментов.

Я засучил рукава.

— Не умрёт, я её подержу.

— Вы только что сказали, что держит Гуш, — напомнила она.

— Я подержу её другим способом.

Я посмотрел на холстину.

Илария перевела взгляд на мой нос — вчерашнее она явно не забыла — и промолчала.

* * *

Пима я поставил на свет.

У него в руках было зеркало — старое, мутное, из малой гостиной, — и его задача была ловить солнце и класть на крыло. Простая задача, если не считать того, что солнце ходит.

— Пим, подойди-ка сюда.

— Чего мне сделать? — отозвался он, подбегая.

— Ты сейчас будешь стоять тут два часа и держать. Рука затечёт через двадцать минут. Меняешь руку, не опуская. Если тебе станет нехорошо — говоришь вслух, отходишь, садишься. Не геройствуешь. Понял?

— Всё понял, не подведу, — выпалил он и перехватил зеркало обеими руками.

— Повтори.

— Меняю руку. Если нехорошо — говорю и сажусь.

— Молодец.

Он покраснел до ушей.

Мавра принесла кипяток в двух чугунах и осталась стоять поодаль, сложив руки. Я хотел было отправить её в дом, но не стал. Пусть стоит. У неё за спиной семьдесят лет этого дома, ей на это смотреть нужнее, чем мне.

Кисейницу принесла Илария, завёрнутую в холстину. Птица не билась. Она вообще почти не сопротивлялась, и вот это было хуже всего: животное, которое перестало сопротивляться, обычно перестало и надеяться.

Я положил ладони поверх холстины.

И "открылся".

* * *

Это трудно объяснить.

С пеплогривом меня просто накрыло, я ничего не делал. Тут я сделал сам — потянулся навстречу, как тянутся в тёмной комнате рукой, и нашёл.

Игла под ногтем. Ровная, привычная, девятнадцатилетняя.

И следом, глубже — паника. Не острая. Тусклая, размазанная, тоже привычная: держат, значит, сейчас опять будет то, что всегда бывает, и надо перетерпеть, и потом станет как было.

Первое, что я попытался сделать, это внушить птице спокойствие.

Это, если честно, звучит по-идиотски, и в первый момент ничего не вышло. Потому что нельзя сказать животному «спокойно», если сам стоишь над столом с ножом и у тебя трясутся руки. Она чувствовала меня ровно так же, как я её. Мы были соединены в обе стороны, и я об этом не подумал.

Так что сначала пришлось успокоиться самому.

Я стоял с ладонями на холстине и минуты две дышал. Считал вдохи. Вспоминал, как в питомнике перед сложной операцией мыл руки ровно шестьдесят секунд — не потому, что надо шестьдесят, а потому, что за эти шестьдесят секунд меня всегда отпускало.

Паника пошла на убыль.

Не ушла. Стала тише, как отодвинутая.

Я положил ладони на холстину.

— Начинаем, все по местам. Гуш, корпус и лапы, не крыло. Держать ровно, не сжимать, если она рванёт — не догонять хваткой, ждать, пока я скажу. Илария, вы режете.

— Резать буду я?! — переспросила она, отступив на полшага.

— Вы. У меня руки заняты и у меня нет вашего опыта работы с этим телом. Я говорю, вы делаете.

— Тобиас, я не…

— Илария, послушайте меня. Вы восемь лет ставили этой птице зонд в горло. Вы знаете её анатомию лучше меня. Я знаю, где болит. Вместе мы её вытащим, порознь — нет.

Она взяла нож.

Руки у неё не тряслись. Совсем. Я потом узнал почему, но об этом позже.

* * *

Резали час двадцать.

Я не буду описывать это подробно, потому что подробно — это в племенную книгу. Скажу главное.

Нарост оказался не суставом.

Илария вскрыла кожу над бугром, развела, и я успел подумать «сросшийся мозоль», а потом она выговорила очень ровным голосом:

— Тут капсула.

— Что вы там нашли?

— Капсула. Соединительная. Плотная, — пауза. — Внутри что-то есть.

Птица под моими руками дёрнулась, и я едва удержал в ней «спокойно», которое чуть не выскользнуло, как мокрая рыба.

— Гуш, держи. Пим, свет левее. Ещё. Стой так.

— Тобиас, я такое уже видела, — выговорила Илария, не убирая ножа. — Один раз, у собаки.

— И что там было?

— Дробина.

Мы посмотрели друг на друга через стол.

Я крепче прижал холстину.

— Вскрывайте её.

Она вскрыла капсулу.

Внутри, в мутной желтоватой жидкости, лежал обломок. Сантиметра три длиной, чёрный от времени, с одной стороны обломанный, с другой — заточенный.

Наконечник. Маленький, тонкий, гранёный.

Такими бьют птицу.

* * *

Дальше я работал молча, потому что если бы я начал разговаривать, я бы перестал держать.

Достали. Вычистили капсулу до чистого. Промыли. Илария зашила — четырьмя стежками, аккуратно, изнутри, — и наложила повязку с мазью, состав которой я записал себе на манжету, потому что бумаги под рукой не было.

Крыло легло.

Не идеально — сустав был разработан криво за девятнадцать лет, и это уже не отменишь. Но легло. Прижалось к телу, как правое.

Я убрал ладони.

Птица лежала на боку, дышала часто и мелко, и в ней уже не было иглы. Была тупая горячая боль от разреза — совсем другая, свежая, честная боль, которая проходит.

И под ней — то самое, для чего у меня не было слова.

Ожидание. Которое, оказывается, всё ещё было.

— Она проснётся? — спросил Пим сипло. Он всё ещё держал зеркало, хотя солнце ушло за навес десять минут назад.

Я наконец убрал ладони.

— Проснётся обязательно. Опусти руку, ты молодец.

Он опустил руку, и его тут же повело в сторону. Мавра оказалась рядом раньше, чем я успел шагнуть.

— Сидеть, кому говорю, — велела она и посадила его на землю. — Голову вниз. Вот так. Дыши.

— Да я нормально себя чувствую, — попробовал возразить Пим.

— Дыши, кому говорю, - недовольно буркнула Мавра и смерила меня негодующим взглядом.

Ох, чувствую ждать беды...

* * *

Ужинали в кухне впятером, и это, кажется, был первый раз за очень долгое время, когда за этим столом сидело больше двух человек.

Иларию Мавра усадила молча, но с таким видом, что отказаться было нельзя. Гуш сел с краю, на лавку, которая под ним скрипнула, но смирилась. Пим ел так, как едят четырнадцатилетние после сильного испуга, — то есть за троих и не поднимая головы.

— Ты, значит, барона тен Овеска дочка будешь, — начала Мавра, подкладывая Иларии добавки.

— Его дочка, всё верно, — подтвердила Илария, не поднимая головы от миски.

— Старшая?

— Единственная.

— А, ну да, ну да, — протянула Мавра и переставила солонку.

Илария посмотрела на неё поверх ложки.

— И что означает «ну да, ну да»?

— Ничего не означает. Ем.

— Мавра, ты что-то недоговариваешь, — заметила Илария.

— Я же говорю, ничего оно не означает, — отозвалась Мавра невозмутимо. — Просто вспомнила, что вашей матушке в позапрошлом году сватали Мертенса из Вельны. И что она отказала. И что мне это тогда показалось разумным, потому что у Мертенса зубы.

— У Мертенса действительно зубы, — согласилась Илария.

— Вот и я говорю.

Я молча ел кашу и старался не участвовать. Опыт восьми лет в коллективе, где было четыре женщины и одна кофеварка, научил меня: если при таком разговоре открыть рот, дальше говорить будут про тебя.

— А вы, господин барон, женаты не были, — немедленно вставила Мавра и подложила добавки уже мне.

Вот.

— Не был ни разу.

— И невесты нет.

— Мавра, у меня четыреста тридцать два золотых долга.

— Одно другому не мешает, — возразила Мавра и забрала у меня пустую миску. — Бывает, что и помогает.

Гуш издал звук. Очень короткий. Я не сразу опознал в нём смех, потому что до этого не слышал ни разу.

— Дядя Гуш, а вы видали, как он её держал? — влез Пим с набитым ртом. - Он ладони положил, и она перестала. Совсем перестала. Я думал, она забьётся, а она лежит.

— Видал я, как он держал, — подтвердил Гуш и отодвинул миску.

— Это же магия?

— Пим, не приставай к людям, — оборвала его Мавра.

— А чего я такого спросил-то? — возмутился он.

— Того. Ешь.

Илария за всё это время не проронила ни слова, но я чувствовал её взгляд затылком, и он был очень заинтересованный.

* * *

Обломок она выложила на стол, когда убрали посуду.

— Смотрите сюда, — велела она и развернула тряпицу прямо между хлебницей и солонкой.

Взяла пинцетом, поднесла к свету лучины и повертела.

— Значит, девятнадцать лет назад, — подытожила она, вертя обломок пинцетом.

— Или раньше. Капсула нарастала не сразу.

— Тобиас, кисейница жила в закрытом дворе. За стеной. Всю жизнь.

— Я это прекрасно знаю, — отозвался я.

— Тогда как?

Я не ответил, потому что ответов было слишком много и все неприятные. Стреляли снаружи, через стену, наудачу. Или стреляли внутри. Или её принесли уже подстреленной, а записали как здоровую.

— Илария. По записям — когда её привезли?

— Она не привезена. Она здесь родилась.

Вот тебе и раз.

— Значит, стреляли прямо на территории.

Я отодвинул кружку.

Илария положила обломок обратно на тряпицу и вытерла пинцет.

— Тут есть ещё кое-что, — добавила она и поднесла обломок ближе к лучине. — Посмотрите на грань.

Я посмотрел.

По одной из граней шла насечка. Три коротких штриха под углом, потом кружок. Очень мелко, но чётко — такое ставят не для красоты, а чтобы отличать своё от чужого.

Я забрал у неё пинцет.

— Это клеймо.

— Оно не гильдейское, — определила Илария и вернула обломок на тряпицу. — Гильдейские я знаю, я снаряжение закупаю. Это личное.

Гуш через стол протянул руку и взял обломок двумя пальцами — так осторожно, как будто боялся раздавить, и, наверное, правда боялся.

Посмотрел.

— Такое клеймо я уже видел, — произнес он и положил обломок обратно.

Все повернулись к нему.

Восемь фраз в неделю — это, если что, не преувеличение. Я потом считал.

— Где? — спросил я.

— На каменоломне, — Гуш положил обломок обратно на тряпицу. — К нам ходил человек. Брал зверьё. Ловчий. У него на всём такое стояло — на болтах, на силках, на клетках. Три чёрточки и кружок.

— Как звали?

Гуш подумал.

— Имени его не знаю, — признал Гуш, разводя огромными ладонями. — Его звали Ловчий, больше никак не звали.

— И давно он там появлялся?

— Семь лет назад, — он сделал паузу. — Он и раньше ходил. Люди говорили — лет двадцать ходит.

Я посмотрел на обломок.

Двадцать лет.

— Мавра, ты про такого слышала?

За спиной у меня звякнуло. Не разбилось — просто звякнуло, как звякает миска, которую поставили чуть резче, чем собирались.

— Мало ли кто по округе ходит, — отозвалась Мавра и переставила миску чуть резче, чем собиралась.

Я обернулся.

— Мавра, я к тебе обращаюсь.

— Я говорю: мало ли кто ходит, — она собрала со стола хлебные крошки в ладонь, ссыпала в передник и пошла к печи. — Поздно уже. Госпоже тен Овеск ехать три версты в темноте, а лошадь у неё некованая, я видела.

— Кованая у меня лошадь, — возразила Илария, поднимаясь из-за стола.

— Плохо кованая, — отрезала Мавра.

И встала к печи спиной.

Второй раз за два дня.

Я смотрел на эту очень прямую, очень занятую спину, и думал, что в этом доме, оказывается, есть человек, который знает больше дракона.

Илария поднялась, накинула плащ и, пока завязывала тесёмки, тихо обронила мне у двери:

— Она соврала.

— Я заметил.

— Тобиас, я вам вот что скажу, и не обижайтесь, — девушка затянула узел. — Мне тут очень не нравится. Не вы. Тут.

— Мне тут тоже не нравится.

Я придержал ей дверь, а затем, когда она уже была крыльце, добавил:

- Мне тоже...

* * *

Кеша лежал там, где и всегда, и по нему было видно, что он всё слышал от первого слова до последнего.

— Ксаверий.

Слушаю.

Я развернул тряпицу и положил перед ним на доски.

Дракон опустил башку. Понюхал — не носом, а как-то иначе, поводя ноздрями на расстоянии в пол-ладони. Долго рассматривал грань.

И я почувствовал — не через дар, он тут был ни при чём, а просто увидел, — как у него по загривку "прошло".

От основания черепа до лопаток. Как проходит по человеку, которому назвали фамилию, которую он двадцать лет не слышал. Как мурашки.

Убери это, — потребовал он и отвёл морду.

— Ты знаешь это клеймо.

Убери, Реннел.

Тряпицу я не убрал.

— Ксаверий, послушай меня. В крыле этой птицы девятнадцать лет сидел наконечник. Она родилась в закрытом дворе. Значит, стрелял кто-то, кто был внутри. Я хочу знать кто.

Дракон медленно поднял голову и посмотрел на меня.

Жёлтый глаз с горизонтальным зрачком, и в нём не было ничего от вчерашнего насмешливого крючкотвора.

Ты хочешь знать слишком многое, — заметил он и поднял голову. — Ты хочешь знать про восемь строк. Ты хочешь знать про клеймо. Реннел, тебе через два с половиной месяца считать виды, у тебя их пять из шести, и у тебя один золотой девяносто четыре медяка. Ты уверен, что хочешь тратить голову на то, что случилось так давно?

— Я хочу знать, кто в моём заповеднике стрелял по животным.

В твоём заповеднике? — повторил Кеша.

И засмеялся — тем самым сухим кашлем, только на этот раз в нём не было ничего весёлого.

Хорошо, будь по-твоему, — уступил он наконец. — Тогда так. Я отвечу тебе на один вопрос из трёх. На один, Реннел, выбирай. Про строки, про клеймо или про то, зачем Марвейнам перекрёсток.

— Почему на один?

Потому что на два я не готов, — признался дракон очень просто, и мне от этой простоты стало неуютно.

Я стоял на крыльце с тряпицей в руке.

Из-под навеса доносился голос Иларии — она объясняла Пиму, как менять повязку, и объясняла второй раз, потому что первый он не запомнил. Мавра гремела чугунами, отмывая их от кипятка. Гуш нёс стол обратно, один, придерживая столешницу подбородком.

Кисейница спала на соломе в корзине, и у неё больше ничего не болело.

Я убрал тряпицу в карман.

— Тогда рассказывай про Марвейнов.

Правильный выбор, — одобрил Кеша и поднялся. — И вот тебе за него первое: они уже здесь.

— В смысле?

В смысле — на прошлой неделе через Урочище прошли двое. С юга, через болотную сторону, где ограды нет полверсты. Шли не таясь, с мерной цепью. Мерили от восьмого камня к четвёртому.

Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы.

— Ты видел и молчал?

Я видел и ждал, — не согласился дракон. — Пока ты начнёшь задавать вопросы. Ты начал вчера. Сегодня третий день, как я тебя знаю, и ты за это время сделал больше, чем твой дед за девять лет. Так что нет, Реннел, я не молчал. Я проверял.

Он поднялся, потянулся и пошёл с крыльца.

Мерная цепь у камней означает одно, — обронил он на ходу, не оборачиваясь. — Они не собираются ждать аудитора. Они все решили.

Глава 4

Повязку сняли на девятый день.

Все девять дней её менял Пим — сам, дважды в сутки, утром и перед закатом, и я к нему в это время не лез. Первые два раза стоял рядом, потом стоял в трёх шагах, потом стал уходить.

На пятый день он подошёл ко мне с очень серьёзным лицом.

— Господин Тобиас, у меня к вам дело, — начал он, комкая в руках шапку.

Я отложил перо.

— Что у тебя за дело?

— Мне надо, чтобы вы сами посмотрели, — выговорил Пим. — Мне кажется, я все делаю правильно, но вдруг нет?

Я поднялся из-за стола.

— Что именно тебе не нравится?

— Вокруг шва стало розовое, — доложил он и провёл пальцем по своей руке, показывая. — Не красное, а розовое. И тёплое.

Я пошёл смотреть.

Вокруг шва было розовое, не красное, и тёплое ровно настолько, насколько положено на пятый день. То есть всё шло правильно, а мальчишка за пять дней научился отличать нормальное заживление от воспаления, потому что смотрел на него дважды в сутки и никто не внушил ему, что это скучно.

Я выпрямился.

— Правильно видишь, так и должно быть. Если станет красное, горячее и она начнёт отдёргивать — зовёшь немедленно, хоть ночью.

— А если я вас зря разбужу среди ночи? — засомневался он.

— За «зря разбудил» я тебе спасибо скажу.

Я положил руку ему на плечо. За «постеснялся разбудить» я тебя выгоню.

Он покивал.

И, судя по всему, поверил и в первое, и во второе.

* * *

У меня наконец появилась племенная книга.

Начал я её на третий день после операции, из чистой злости: перечитывал перед сном записи предков — те самые двенадцать тетрадок за двести лет, и наткнулся на строку «пеплогриву давали свёклу, ел плохо». Без даты. Просто так, посреди страницы.

Я встал, оделся, спустился и до утра расчерчивал.

Взял конторскую книгу из тех, что нашлись в шкафу — чистую, куплена явно на будущее и лежала лет тридцать. Разграфил: дата, особь, возраст, вес, корм задано, корм съедено, стул, поведение, лечение, кто наблюдал.

Последнюю графу я добавил не сразу. Сперва подумал, что она лишняя.

Потом подумал ещё раз и понял, что она главная.

Потому что если под наблюдением стоит подпись, то у наблюдения появляется автор. А у автора — самолюбие. А самолюбие — единственная сила, которая заставляет людей вносить записи ежедневно, а не когда вспомнится.

Первым в графе «кто наблюдал» расписался Пим. Печатными буквами, старательно, с нажимом. Я потом видел, как он этот разворот показывал Мавре.

Мавра на это отозвалась: «Ну и чего? Написал и написал».

И весь вечер ходила довольная.

* * *

Заодно я наконец обошёл все шесть дворов подряд, с книгой, и завёл на каждый вид отдельный разворот.

На это ушло четыре дня, и за четыре дня я узнал про своё хозяйство больше, чем за предыдущие три недели, потому что раньше я ходил туда, где "горело", а теперь пошёл по порядку.

Третий двор. Одиннадцать мунликов на площадь, рассчитанную, по моим прикидкам, особей на восемь. Они грызлись. Не всерьёз — но у двух самок были потёртые холки, а это первый признак того, что зверь постоянно "уступает дорогу".

Расселять было некуда. Я записал: «Перенаселение, 11 на 8. Требуется четвёртый двор. Стоимость — не считал, потому что нет смысла».

Пятый двор. Три копуна, все самцы, все взрослые. Норы в углу, глубокие, с валиками. Выходили они раз в сутки, оглядывались и уходили обратно, и за четыре дня я так и не увидел ни одного дольше пяти секунд.

Прудовые скользни. Их я вообще не смог посчитать. Записал «около сорока» и приписал: «Способ учёта не разработан. Придумать».

Сосновый. Тот, которого никто не видел.

По словам Гуша выходило: ночной, один, старый, живёт в кроне за прудом. Я две ночи просидел под этой сосной с фонарём, накрытым тряпкой, и не увидел ничего. На третью ночь я услышал — что-то прошло надо мной, очень близко, и я не услышал ни звука крыльев, только воздух.

Записал: «Присутствие подтверждено. Вид не установлен. Наблюдение не удалось».

И приписал: «Не лезть. Он тут дольше меня».

* * *

А на четвёртый день я нашёл Гортензию.

То есть я знал, что она есть — она числилась в описи палаты, — но я полагал, что она живёт в каком-нибудь из дворов, и три недели не мог сообразить, в каком.

Она жила в библиотеке.

Библиотека в господском доме была на втором этаже, не топилась с позапрошлого года, и я туда заходил один раз в первую неделю, чтобы оценить, можно ли продать книги. Оказалось, нельзя: половина отсырела.

Теперь я зашёл второй раз — искать записи о видах.