Ветра судьбы. Артана

— Смотри. Это бородавник. Запомни его на всю жизнь, как своё имя. Если перепутаешь — умрёшь.

Павел наклонился. Из земли торчало невзрачное растение с резными листьями и мелкими жёлтыми цветами, собранными в зонтики. Оно выглядело совершенно обычно, таких на Земле росло по обочинам дорог великое множество.

— Обычный сорняк, — сказал он с некоторым разочарованием.

— Нет, — строго ответил Хрыч, и в голосе его зазвенела сталь учителя, не терпящего возражений. — Это не сорняк. Это лекарство и яд одновременно. Видишь корень? — он пальцем отгрёб землю, показывая утолщение, похожее на репку, коричневое и морщинистое. — Это самая ценная часть. Если его отварить в воде, не меньше часа, и пить отвар — помогает от жара, от лихорадки, от любой хвори, что в теле завелась. Если растолочь в кашицу и приложить к ране — гной вытягивает, заживление ускоряет втрое. Знахари за такой корень последнюю рубаху отдадут. Но если съесть сырым, просто так, без варки, прямо с грядки...

— Что? — Павел почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Умрёшь быстрее, чем от любой раны, — спокойно сказал Хрыч, будто речь шла о погоде. — Судороги, пена изо рта, сердце останавливается. Красивая смерть, но быстрая. Не мучаешься почти, минута-две — и всё. Так что запоминай: сырой бородавник — смерть, варёный — лекарство. И не вздумай пробовать на вкус, пока не сваришь. Даже кусочек, даже маленький — и всё, Повел, нет тебя.

Павел кивнул, пытаясь запечатлеть в памяти и листья, и цветы, и корень. Он смотрел на растение с новым, уважительным страхом. Такое безобидное с виду, а внутри — смерть.

— А это крикун-трава, — Хрыч показал на другое растение, росшее чуть поодаль, — высокий стебель с узкими, мечевидными листьями и фиолетовыми колокольчиками, которые свисали вниз, словно стесняясь своей красоты. — Смотри внимательно. Очень внимательно.

Он осторожно, едва касаясь, провел пальцем по стеблю, и растение... закричало. Тоненько, жалобно, пронзительно, как брошенный щенок, как младенец, которого обидели. Крик был таким неожиданным и душераздирающим, что Павел отшатнулся, едва не наступив на бородавник.

— Ничего себе! — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Оно живое? Оно чувствует боль?

— Оно чувствует, — поправил Хрыч, с интересом наблюдая за реакцией ученика. — Не как мы, конечно. У него нет души, как у зверя или человека. Но оно чувствует прикосновение, чувствует, когда его рвут. Если сорвать — будет кричать долго, пока не завянет, пока последняя капля сока не уйдет из стебля. Жалобно так, заунывно. Люди в городах используют её по-разному. Кладут в еду врагам, например. Сама по себе она безвредная, безвкусная, запаха не имеет. Но если смешать с грибами-поганками, с ядовитыми кореньями, вкус перебивает, запах отбивает. Враг ест отраву и не подозревает, пока не поздно, пока яд не начал действовать. Хитрое растение, коварное. Потому и называют крикун-травой — предупреждает, что её трогать не надо.

— Жестоко, — сказал Павел, чувствуя, как в душе поднимается волна неприятия таких методов.

— Жизнь жестокая, — философски заметил гоблин. — Не ты, так тебя. В лесу нет места сантиментам, Повел. Запомни это раз и навсегда. Здесь или ты съешь, или тебя съедят. Или отравят. Или задушат во сне. Так что учись, пока я жив и могу тебя учить.

Они пошли дальше. Хрыч показывал десятки растений, и Павел пытался запомнить каждое, каждую деталь, каждую особенность. Голова шла кругом от обилия информации, но он понимал: это знание — его единственная страховка в этом мире.

— Вот это огневик, — Хрыч указал на растение с красными, почти алыми листьями, которые слабо светились в тени деревьев. — Видишь, какие яркие? Они даже в темноте немного светятся, багровым таким, тревожным светом. Если бросить в костёр — вспыхнет, как бензин, ярко и жарко, искры во все стороны. Можно использовать для сигнала, если заблудился, или для отпугивания тварей. Краулеры, например, огневика боятся как огня — в прямом смысле. Если обложиться ветками огневика, костёр можно не жечь — они сами светятся и греют, и запах у них для тварей противный.

— А это сон-трава, — Хрыч показал на растение, очень похожее на земной одуванчик, только пух был не белым, а сиреневым, переливающимся на солнце всеми оттенками фиолетового. — Красивая, да? А опасная. Если дунуть на неё — пыльца разлетится, и все вокруг заснут на несколько часов. Глубоким, мёртвым сном. Даже краулеры, если вдохнут, засыпают. Правда, и сам уснуть можешь, если не успеешь задержать дыхание или ветер в твою сторону подует. Охотники иногда используют — подкрадываются к стае серов, дуют на сон-траву, а потом режут спящих. Тоже способ.

Павел смотрел на прекрасное, безобидное с виду растение и чувствовал, как мурашки бегут по коже. Смерть могла скрываться где угодно — в ярком цветке, в сочной траве, в красивом грибе.

— А это железняк, — Хрыч остановился у дерева с серебристой корой, которая переливалась на солнце, будто настоящее железо. Дерево было огромным, выше всех остальных, и казалось, что оно смотрит на них свысока, как древний царь на мелких муравьёв. — Самое ценное дерево в лесу. Древесина твёрже камня, топор не берёт, стрела отскакивает, огонь не жжёт. Рубить его нельзя. Бесполезно.

— А как же тогда использовать? — удивился Павел. — Если оно такое твёрдое?

— Просить надо, — загадочно улыбнулся гоблин, и в глазах его заплясали хитринки. — По-хорошему просить. С уважением.

— Просить? Дерево?

— Лес живой, Повел. Всё живое. Каждая травинка, каждый жук, каждый муравей, каждое дерево. Ты здесь гость. Веди себя хорошо, уважай лес — лес поможет. Будешь гадить, ломать, убивать просто так, ради забавы — лес накажет. Заблудишься, в трясину угодишь, краулеры найдут. Железняк, если попросить, сам отдаст ветку. Нужно только объяснить, зачем она тебе, для какого дела. И поблагодарить потом, подношение оставить — горсть зерна, кусочек соли, красивый камень. Дерево любит, когда его благодарят.

— И часто ты так делаешь? — скептически спросил Павел, которому такое отношение к деревьям казалось диким.

— Всегда, — серьёзно ответил Хрыч, и в голосе его не было и тени сомнения. — Я в этом лесу родился и вырос. И хочу в нём умереть своей смертью, а не быть съеденным за неуважение. Ты думаешь, я шучу? Думаешь, сказки рассказываю? Попробуй как-нибудь сломать ветку просто так, без спроса, для забавы. Посмотрим, как быстро ты заблудишься и попадёшь в лапы к краулерам. Лес помнит обиды, Повел. И не прощает.

Павел не стал спорить. Мало ли, вдруг Хрыч прав? В этом мире всё было возможно. Он уже видел светящиеся деревья, говорящие растения, магию. Почему бы деревьям не быть разумными?

Дальше были грибы — огромные, с человеческую голову, растущие на пнях и валежнике. Они выглядели как пришельцы из другого мира — причудливые, яркие, непохожие ни на что, виденное Павлом раньше. Одни светились в темноте мертвенно-бледным светом, другие пахли тухлым мясом, привлекая мух и падальщиков, третьи издавали тихий, едва слышный звон, если до них дотронуться — будто внутри у них были спрятаны крошечные колокольчики.

— Эти можно есть, — показывал Хрыч, осторожно срезая гриб с толстой, мясистой ножкой. — Они вкусные, если пожарить с луком. А эти нельзя — сожжёшь кишки, будешь неделю мучиться, а потом всё равно умрёшь, если знахаря вовремя не найдёшь. Эти — если высушить и растереть в порошок, сон навевают, крепкий, без сновидений. Знахари используют для больных, чтобы те не мучились. А эти — галлюцинации вызывают, видения. Если съешь, увидишь духов леса. Или краулеров. Но краулеры потом настоящие придут, на запах, так что лучше не надо, если жить хочешь.

Павел кивал, запоминал, старался не путать. Перед глазами мелькали грибы — красные, синие, полосатые, пятнистые, с шляпками причудливых форм, с ножками, покрытыми странным узором. Голова шла кругом от обилия информации, но он чувствовал, как знания укладываются в памяти, создавая сложную, многомерную карту этого мира.

К вечеру они вернулись в нору, нагруженные кореньями, грибами и пучками трав. Павел чувствовал себя выжатым, как лимон, но довольным. Он узнал столько, сколько не узнавал за всю свою земную жизнь, проведенную за компьютером и отчетами.

Хрыч разложил добытое на циновках у входа в нору, чтобы просушить на ночном воздухе — говорят, лесная сырость придает травам особую силу. Павел сидел рядом, наблюдая, как учитель ловко сортирует растения, раскладывая их по кучкам: съедобные, лекарственные, ядовитые, магические.

— Лес — это аптека, — подвёл итог Хрыч, развешивая пучки трав для просушки на специальных крючках под навесом. — И еда, и лекарство, и оружие. Всё в одном. Только знать надо, что где лежит, как собирать, когда собирать, с какими мыслями собирать.

— А если не знать?

— Тогда лес станет твоей могилой, — просто ответил гоблин, даже не повернув головы. — Поэтому учись, Повел. Времени у нас много. Лес большой, трав много, всего не перечислить. Но основы ты должен знать твёрдо. Как свои пять пальцев. Как имя матери.

Павел посмотрел на разложенные вокруг травы, на грибы, на коренья. Каждое растение было либо лекарством, либо ядом, либо едой. И только знание отделяло одно от другого. Тонкая грань между жизнью и смертью, которую нужно было научиться чувствовать.

— Я выучу, — сказал он. — Всё выучу. До последней травинки.

— Выучи, — кивнул Хрыч, и в голосе его послышалось одобрение. — А завтра пойдём дальше. Лес большой. Трав ещё много. Есть такие, что только раз в году цветут, в полнолуние. Есть такие, что растут только на костях. Есть такие, что сами охотятся на животных. Лес полон чудес, Повел. И чудеса эти могут тебя убить быстрее любого краулера.

Он зевнул, потянулся, хрустнув суставами, и полез в нору, бормоча что-то про усталые кости и молодых, которым всё нипочём. Павел остался сидеть у входа, глядя на светящиеся лишайники на деревьях, на звёзды, начинающие загораться в тёмном небе, на тени, что прятались между стволами. Где-то вдали ухнул древесный дракончик, зашуршали листья — может, ветер, может, зверь, может, кто-то страшнее.

Лес жил своей жизнью. Ночной, тайной, опасной. И Павел начинал понимать, что это за жизнь. Не умом — нутром, кожей, каждым нервом.

Он улыбнулся каким-то своим мыслям и полез следом за Хрычом. Завтра будет новый день. И новый урок. А пока нужно было спать, набираться сил для новых знаний, новых открытий, новых опасностей.

Нора встретила его запахом трав и тёплой земли. Где-то в углу мерно посапывал Хрыч, и этот звук был удивительно успокаивающим. Павел закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только после по-настоящему тяжёлого дня.

Глава 5. Карты и вера

Дождь лил третий день подряд. Не такой, как на Земле — мелкий и нудный, способный испортить настроение, но не более того, а настоящий лесной ливень, когда вода льёт сплошной стеной, застилая горизонт, а небо становится чёрным, как ночью, даже в полдень. Капли были такими крупными и тяжёлыми, что, казалось, пробивают землю насквозь, и каждый удар отдавался глухим эхом в глубине норы. Сидеть в тесном убежище было тоскливо, но Хрыч не терял времени даром. Он вообще никогда не терял времени даром, словно знал, что каждый миг без учебы — это шаг к гибели.

— Сегодня — география, — объявил он, разворачивая на полу большой кусок бересты, испещрённый линиями, кружками и странными значками, напоминающими древние руны. Береста была старой, пожелтевшей от времени, кое-где потрескавшейся, но линии оставались чёткими, словно их нанесли только вчера. — Без географии ты в лесу как слепой котёнок, как червяк в навозной куче. Заблудишься — и костей не соберут, даже хоронить будет нечего. Лес прощения не знает, Повел. Он ошибок не прощает.

Павел склонился над картой, вглядываясь в замысловатые линии. Горы, леса, реки, значки городов и деревень — всё это было нарисовано грубо, но, как уверял Хрыч, с точностью, выверенной годами странствий и обмена информацией с другими обитателями леса. Гоблин водил корявым пальцем по бересте и комментировал, и голос его звучал торжественно, как у летописца, повествующего о великих событиях:

— Вот здесь мы. Оскольный Лес. Видишь большое зелёное пятно, похожее на разлитую краску? Это он и есть. На много дней пути в любую сторону. На север, на юг, на восток, на запад — везде лес, лес, лес, пока за горы не уйдёшь или до моря не доберёшься. Здесь живут гоблины, как я, полурослики иногда встречаются, изгои всякие, кто не прижился у людей или у своих. Люди сюда суются редко — боятся. И правильно делают. Для человека этот лес — смерть. Для нас — дом.

— А кто тут хозяин? — спросил Павел, с интересом разглядывая карту. — У леса есть хозяин? Кто здесь главный?

— Лес сам себе хозяин, — ответил Хрыч, и в голосе его послышались нотки глубокого уважения. — Есть, правда, Старые Хранители — духи, которые тут живут с незапамятных времён, с тех пор, как мир только создали. Но они не вмешиваются в дела смертных. Им всё равно, кто тут охотится, кто умирает, кто рождается. Они смотрят за лесом, за деревьями, за зверьём, за тем, чтобы равновесие не нарушалось. А люди для них — как муравьи для нас. Есть — и ладно, нет — и ладно. Главное, чтобы лес не горел и зверьё не переводилось.

— А ты их видел?

— Нет. — Хрыч мотнул головой, и уши его испуганно прижались к голове. — И не хочу. С духами лучше не встречаться. Они непредсказуемые. Могут помочь, если понравишься. А могут и в дерево превратить, если не понравишься. Я слышал, одного охотника, который слишком много зверья набил без нужды, Хранители в пень превратили. Так и стоит теперь у тропы, мохом оброс, птицы на нём гнёзда вьют.

Хрыч повёл пальцем на запад, туда, где зелёное пятно леса граничило с жёлтыми равнинами и значками городов, похожими на маленькие крепости:

— За лесом — Людские Земли. Вот здесь большое королевство — Эридания. Столица — Эридан-на-Холмах. Там живёт король, лорды, рыцари в блестящих доспехах. Красиво, говорят, но гнило внутри. Интриги, заговоры, борьба за власть, яды в вине и ножи в спину. Воюют постоянно с соседями. С Торвальдом, например, уже лет сто воюют, никак не поделят спорные земли.

Он показал на северо-запад, где карта становилась более гористой и суровой:

— Торвальд — страна воинов. Там северяне живут, суровые люди. Морозы, снега, скалы, ветра такие, что кости ломит. Эльфов не любят, магию не любят — только мечи и силу уважают. Если торвальдец дал слово — сдержит, даже если умрёт при этом. Если пообещал убить — убьёт, даже если через двадцать лет. Простые они, грубые, но честные. И опасные, как бураши. Лучше с ними не ссориться.

— А эльфы где?

Хрыч показал на западное побережье, где зелёные пятна лесов соседствовали с синими линиями рек и моря, образуя причудливый узор:

— Эльфы здесь. Леса Вечной Осени называются. Чужаков не пускают. Живут по тысяче лет, никуда не спешат, всё думают о высоком, стихи сочиняют, на звёзды смотрят. Высокомерные, заносчивые до невозможности. Считают себя лучше всех. Людей презирают за короткую жизнь и суету. Гномов — за жадность и грубость. Нас, гоблинов, вообще за грязь под ногами, за плесень на пне. Но оружие у них хорошее, луки особенно. И магия сильная, древняя, от самих богов унаследованная.

— А гномы?

— Гномы под горами живут, — Хрыч ткнул пальцем в горную гряду, отделяющую Людские Земли от восточных равнин. Горы были нарисованы зубцами, похожими на пилу. — Подгорное Царство. Города в скалах, шахты глубиной до самого сердца мира, кузницы, где день и ночь стучат молоты. Жадные до золота до безумия, до дрожи в коленях, но слово держат крепче камня. Если гном сказал «сделаю» — сделает. Даже если умрёт по дороге. Торгуют со всеми, кто платит. Людей не любят, но терпят — люди покупают их оружие и доспехи, платят хорошую цену. Эльфов не любят сильно, потому что эльфы леса не дают рубить, а дерево гномам нужно для подпорок в шахтах и для рукоятей к инструментам. В общем, сложно у них, запутано.

— А орки?

— Орки за горами, — Хрыч показал на восток, за горную гряду, где на карте были нарисованы пустоши и степи, обозначенные жёлтым и коричневым. — В Пустоши. Племенами кочуют, охотятся, воюют друг с другом, детей учат с пелёнок мечом махать. Не всегда злые, как люди думают. Просто жизнь у них тяжёлая — земли бедные, скота мало, жрать нечего, зимы холодные. Вот и лезут в набеги, когда голодно. Иногда грабят, когда есть что грабить. Но если договориться, предложить еду или золото, или оружие — могут и союзниками стать. Я слышал, некоторые племена с людьми торгуют, даже с эльфами иногда, если те снизойдут. Редко, но бывает.

Павел рассматривал карту, впитывая информацию, как губка. Мир Артаны был огромен. Намного больше, чем он думал. За лесами, горами, пустошами скрывались другие земли, другие народы, другие культуры. И он, человек из другого мира, должен был найти своё место в этом сложном, многогранном мире.

— А Ветры Судьбы, про которые ты говорил? — спросил он, возвращаясь к теме, которая волновала его больше всего. — Это боги? Или что-то другое?

— Нет, — Хрыч покачал головой, и уши его закачались в такт движению. — Ветры — это сила. Никто не знает, откуда она взялась. Говорят, когда мир только создавали, что-то пошло не так, и образовались дыры между мирами. А Ветры — это дыхание этих дыр, выдох самой вселенной. Иногда они подхватывают людей и переносят, как тебя. Из одного мира в другой. Или из одного места в другое, но далеко-далеко, за тысячи вёрст. К Ветрам не молятся. Им всё равно, есть ты или нет, молишься ты или плюёшь в их сторону. Они просто дуют, и всё. Как обычный ветер. Только сильнее.

— А кому тогда молятся? Если богов нет?

Хрыч задумался, почесал острый подбородок, покрытый редкой щетиной, и в глазах его появилось выражение глубокой задумчивости:

— Кого любят и потеряли, — сказал он наконец, и голос его стал тише, мягче, словно он говорил о чём-то сокровенном. — Я, например, с матерью разговариваю, когда трудно. Она давно умерла, а я всё равно с ней говорю. Рассказываю, что случилось, спрашиваю совета, как поступить. Иногда кажется, что отвечает. Шепчет что-то на ухо, подсказывает. Помогает. Легче становится.

Впервые за всё время знакомства Павел увидел в глазах гоблина не хитрую искру, не озорной блеск, не учительскую строгость, а настоящую, глубокую, выстраданную печаль. Хрыч тоже терял близких. Хрыч тоже знал, что такое одиночество и боль утраты. И это делало их ближе, понятнее друг другу.

— А ты? — спросил гоблин, поднимая глаза на Павла. — Ты кому-нибудь молишься? У вас там, в твоём мире, есть боги?

— Не знаю, — честно признался Павел, чувствуя, как привычная тяжесть ложится на сердце. — На Земле... в моём мире... многие верят в бога. В одного, который всё создал, всем управляет, всё видит. Храмы строят красивые, свечи ставят, просят о помощи, о здоровье, о деньгах, о любви. Но я никогда не чувствовал, что он слышит. Что ему есть до меня дело. Стоял в церкви, смотрел на иконы, а внутри — пустота. Никакого отклика. Как в стену говорить.

— Может, и не слышит, — пожал плечами Хрыч, и в этом жесте не было цинизма, только констатация факта. — Может, он тоже есть, но ему всё равно, как Хранителям леса. Создал мир, запустил механизм и ушёл по своим делам. А может, и нет его. Я не знаю. И никто не знает. Мы можем только верить. Или не верить. Выбор за каждым.

Павел кивнул. В чём-то Хрыч был прав. Вера — это личное. У каждого своя, выстраданная, выношенная в душе.

— А знаешь, — вдруг сказал Хрыч, и глаза его хитро блеснули, — я вот что думаю. Может, боги — это не те, кто сидит на небесах и командует. Может, боги — это те, кто рядом, кто помогает, кто учит, кто спасает. Вот я для тебя кто? Учитель. Спаситель. Друг. Может, я для тебя — бог? А ты для меня? Ты появился в моей жизни, когда я уже думал, что всё, один до смерти доживать буду. А ты пришёл, и стало веселее. Может, ты для меня — подарок судьбы? Или тот самый ветер, что принёс мне радость?

Павел улыбнулся, и на душе стало тепло от этих простых, но таких искренних слов:

— Спасибо, учитель. За всё. За карту, за рассказы, за то, что учишь меня, за то, что терпишь мою глупость.

— Не за что, — отмахнулся гоблин, но по глазам было видно — ему приятно. Очень приятно. — Ты ученик. Я учитель. Так и должно быть. Так мир устроен.

Он свернул карту, бережно, словно это было величайшее сокровище, убрал её в угол, где на специальной полке лежали другие берестяные свитки, покрытые пылью и пахнущие древностью:

— Теперь спи. Завтра, если дождь кончится, пойдём на зайцев охотиться. Настоящих охотников покажу.

— На зайцев? — удивился Павел. — Это же легко. Я вон сколько их в лесу видел, они от меня бегают.

Хрыч хитро прищурился, и уши его задрожали от сдерживаемого смеха:

— На злых зайцев, Повел. Которые на людей нападают. Зубы — во какие, — он развёл пальцы на полметра, изображая чудовищные клыки. — И прыгают, как бешеные, и злые, как краулеры. Легко, говоришь? Посмотрим завтра, как ты запоешь, когда такой заяц на тебя попрёт.

Павел представил себе зайца с полуметровыми зубами, несущегося на него, и поёжился. Оптимизма поубавилось.

— А может, не пойдём? — осторожно спросил он.

— Пойдём, пойдём, — довольно захихикал Хрыч. — Учиться надо. Всё пробовать. Заяц — это хорошая школа. Быстрый, злой, хитрый. Если научишься с зайцем справляться, с сером легче будет.

Павел вздохнул, но спорить не стал. Учитель знал лучше.

Он залез в свой угол, закутался в вонючее, но тёплое одеяло из шкур, и закрыл глаза. Дождь за стеной норы шумел ровно и успокаивающе, барабаня по земле, создавая ощущение уюта и защищённости. Где-то далеко ухнул ночной зверь, но это было уже не страшно — рядом сопел Хрыч, ворчал во сне, и это было главным успокоительным.

— Хрыч, — позвал он в темноту, сам не зная зачем.

— Чего? — сонно отозвался гоблин.

— А ты правда веришь, что я выживу? Что у меня получится стать своим в этом мире?

Гоблин помолчал, сопя и ворочаясь, потом ответил, и голос его звучал уверенно, без тени сомнения:

— Верю. Ты цепкий, как репей. И учишься быстро, как молодой бураш. А главное — ты хочешь жить. По-настоящему, каждой клеткой, каждым нервом. Это важнее всего. Тот, кто хочет жить, всегда выживет. Даже если весь мир против него.

— Спасибо, — тихо сказал Павел.

— Спи давай. Завтра рано вставать. Зайцы ждать не будут.

Павел улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Дождь шумел, убаюкивая, Хрыч посапывал, лес жил своей ночной жизнью за стенами норы. И в этом было что-то правильное, настоящее, чего так не хватало в его прошлой жизни.

Он не один.

А значит, всё будет хорошо. Или, по крайней мере, будет так, как должно быть.

Глава 6. Первая охота.

Дождь кончился на четвёртый день так же внезапно, как и начался. Проснувшись утром, Павел не услышал привычного барабанного стука по земляной крыше норы. Вместо этого была тишина — звонкая, прозрачная, наполненная птичьими голосами и запахом мокрой земли. Он вылез наружу и зажмурился — лес стоял мокрый, сверкающий, пахнущий озоном и прелой листвой. Солнце пробивалось сквозь поредевшие тучи, и светящиеся лишайники на коре деревьев гасли, уступая место обычному дневному свету. Каждая травинка, каждый лист были усыпаны каплями, которые горели в лучах солнца, как тысячи крошечных бриллиантов.