Разлом Лазурных Небес 3

— Клановые ботаники за такое дерево душу бы продали, — заметила Су Юэ, спешившись у одного из стволов и осторожно, кончиками пальцев, коснувшись коры. — Ци в древесине... плотная. Не злая, не благая. Просто другая. Будто этот лес рос по совсем иным правилам, чем всё, что описано в травниках клана.

— Может, потому что здесь и правила другие, — тихо сказал Йе Хун, глядя вверх, туда, где спиральные кроны смыкались, оставляя лишь узкие щели неба, в которых уже проступали первые звёзды. — Мы всю жизнь считали, что Девять Стихий — это весь мир. А это, оказывается, был просто наш угол в нём.

Лин Фэн, до того молча осматривавший стволы с профессиональным вниманием мечника, оценивающего незнакомую местность на предмет засад, наконец подал голос:

— Мастер Йе, я бы предложил не разбивать лагерь прямо под этими деревьями. Не потому что они опасны — я не чувствую в них враждебной ци. Но незнакомое место требует уважения, а не самонадеянности.

— Разумно, — согласился Йе Хань.

— Конечно, разумно, он же сказал это первым, — вставил Чэнь Лэй с преувеличенной серьёзностью, слезая с лошади и разминая спину с громким стоном. — А если бы то же самое предложил я, все бы решили, что я просто хочу лечь спать подальше от того странного светящегося дерева, потому что оно похоже на что-то из детской сказки про голодных духов леса.

— Оно и правда похоже, — не удержался Йе Хань.

— Вот именно! Значит, мои страхи рациональны, а его — мудрость мечника. Где справедливость.

Йе Хун, укладывая седельные тюки у выбранного для лагеря места — небольшая проплешина без спиральных стволов, ближе к каменистому руслу пересохшего ручья, — не удержался от короткого смешка, но тут же посерьёзнел, взглянув на Лин Фэна, который в этот момент методично, без единого лишнего движения, размечал границы будущего лагеря невысокими метками из камней — привычка клана Ветра, как понял Йе Хань, готовить оборонительный периметр даже там, где явной угрозы нет.

— У нас в клане Йе разбивают лагерь проще, — заметил Йе Хун, не то с любопытством, не то с лёгким вызовом. — Костёр в центре, дозорный по очереди. Незачем городить каменные метки, будто мы ждём осады.

— В клане Ветра разбивают лагерь так, чтобы разница между «незачем» и «понадобилось, но было поздно» не стоила чьей-то жизни, — ровно ответил Лин Фэн, не поднимая глаз от камней. — Мы не в клановых землях, брат Йе. Здесь я предпочитаю не выяснять разницу на собственном опыте.

— Я двадцать лет хожу с мечом и как-то ни разу не пожалел о простом костре.

— Двадцать лет вы ходили с мечом по землям, где карта знала каждый камень заранее. — Лин Фэн наконец поднял взгляд, и в нём не было враждебности — только ровное, спокойное упрямство человека, привыкшего, что его метод доказал себя достаточно, чтобы не нуждаться в одобрении. — Здесь карты нет вовсе.

Между братом Йе Ханя и мечником клана Ветра повисло то особое молчание, что случается между двумя сильными людьми, каждый из которых привык быть первым в комнате, — не ссора, но и не согласие, скорее взаимная проверка, кто первым уступит. Ни один не уступил; просто Йе Хун пожал плечами и вернулся к тюкам, а Лин Фэн — к своим камням, и оба сделали вид, что разговор исчерпан, хотя было ясно: это далеко не последний раз, когда их манеры столкнутся на этой дороге.

Су Юэ, наблюдавшая за этим со стороны, чуть слышно вздохнула и придвинулась ближе к Йе Ханю, пока тот разжигал костёр — не магией, а обычным кресалом, потому что, как он однажды сказал ей, есть вещи, которые приятно делать руками, даже обладая силой, способной расколоть небо.

— Твой брат и Лин Фэн, — тихо заметила она, — оба привыкли быть самым сильным мечом в комнате. На такой дороге, как эта, это либо сделает отряд сильнее вдвое, либо доведёт до драки на второй неделе.

— Ставлю на первое, — сказал Йе Хань, раздувая первые язычки пламени.

— Я тоже. — Су Юэ улыбнулась, садясь рядом, чуть теснее, чем требовало простое удобство у костра. — Но было бы забавно посмотреть, если бы случилось второе. Тайно, конечно. Со стороны, с чашкой чая.

— Ты становишься жестокой на этой дороге.

— Я алхимик. У нас профессиональный интерес к тому, как люди реагируют на давление. — Она прислонилась плечом к его плечу, и на мгновение весь странный светящийся лес, вся тяжесть мандата в его сумке, весь груз десяти тысячелетий, который нёс дух в его кольце, отступили куда-то на второй план, оставляя только тепло костра, её плечо рядом и звёзды в узких щелях спиральных крон. — Как ты, Йе Хань? По-настоящему. Не для отряда, не для духа за поясом. Для меня.

Он помолчал, глядя в огонь.

— Странно, — признался он наконец. — Три года я знал, где граница моего мира. Даже когда небо раскалывалось, я знал — вот Ланьтянь, вот клан, вот люди, которых я защищаю. Здесь я не знаю ничего. Ни земли под ногами, ни того, что нас ждёт завтра. И это... не пугает так, как должно было бы. Скорее — будто я наконец иду туда, куда всегда должен был.

Су Юэ ничего не ответила — просто взяла его руку в свою, и этого оказалось достаточно.

Утром третьего дня за границей отряд вышел из странного леса на открытую холмистую местность — и почти сразу же наткнулся на дым костра вдалеке, первый явный признак людей с тех пор, как закрылись ворота заставы Дэна.

Поселение оказалось совсем небольшим — десяток бревенчатых домов на вершине пологого холма, обнесённых частоколом не от врагов, как решил сперва Йе Хань, а, судя по вырезанным на кольях символам, скорее от духов — местные верования, судя по всему, отличались от храмовых практик Девяти Стихий так же сильно, как здешний лес отличался от клановых садов. Жители — смуглые от солнца, одетые в грубую холщовую одежду с орнаментом, какого Йе Хань никогда не видел ни на одной ткани столицы, — встретили пятерых всадников не враждебно, но с той настороженностью, с которой смотрят на редких чужаков, о которых давно сложены легенды, но которых никто никогда не видел лично.

Староста поселения, женщина средних лет с седой прядью в чёрных волосах и посохом, украшенным зубами какого-то крупного зверя, вышла навстречу первой.

— Вы говорите на языке равнин, — сказала она, и в её речи Йе Хань уловил странный, тягучий выговор, будто слова здесь произносили на четверть медленнее, растягивая гласные так, что привычные слоги звучали почти песней. — Издалека же вас занесло, раз вы вообще говорите на нашем языке равнин, а не на своём столичном щебете.

— Мы с запада, из Ланьтяня, — сказал Йе Хань, стараясь говорить медленно и разборчиво, хотя, кажется, проблема была не в скорости. — У нас мирная цель. Мы ищем проход дальше на восток.

Староста несколько мгновений разглядывала его, потом перевела взгляд на остальных — задержавшись на мече Лин Фэна дольше, чем на прочем снаряжении, — и вдруг усмехнулась, обнажив зубы, один из которых был окован тонкой полоской серебра.

— Дальше на восток, значит. Ну что ж, гостю с запада — гостеприимство равнин, даже если у гостя дурной вкус в маршрутах. — Она махнула посохом в сторону ближайшего дома. — Заходите. У нас как раз варится похлёбка из корнеплодов, которых вы, готова спорить на свою вторую лучшую козу, в жизни не пробовали.

Похлёбка оказалась острой настолько, что у Чэнь Лэя, единственного, кто взял добавку из чистого упрямства, выступили слёзы на глазах, а разговор за общим столом то и дело спотыкался о непонимание: местные измеряли расстояние не ли, а «переходами между водопоями», время — не стражами, а «сколько чая успеет остыть», и когда Йе Хань попытался спросить, знают ли они что-нибудь о Пустоши Пепла дальше к востоку, староста ответила длинной фразой на местном диалекте, из которой Су Юэ, обладавшая куда лучшим слухом к языкам, разобрала едва половину, а остальное пришлось восстанавливать по жестам и мимике — что-то про «землю, которая помнит слишком много, чтобы быть доброй» и «идти туда с открытым сердцем, но закрытым ртом».

— Она хочет сказать, — подытожила Су Юэ позже, когда отряд устроился на ночлег в предоставленном старостой сарае, пахнущем сеном и той же острой похлёбкой, — что земли за их поселением недобрые. Не злые в смысле опасности — злые в смысле памяти. Она несколько раз повторила слово, которое я слышала как «шрам», хотя, возможно, ошиблась с переводом.

— Не ошиблась, — тихо произнёс Йе Хань — и не он один это сказал.

*Она не ошиблась, — эхом отозвался Тень Сюань, и впервые за весь вечер в его голосе не было ни капли привычной насмешки. Голос духа звучал напряжённо, почти настороженно, как звучал он лишь дважды за всё время их партнёрства — оба раза перед тем, как случалось что-то по-настоящему скверное.*

Йе Хань, лёжа в темноте сарая, где остальные уже засыпали — Чэнь Лэй похрапывал в углу, Йе Хун и Лин Фэн устроились по разные стороны, будто даже во сне продолжали негласное соревнование за территорию, — тихо спросил, зная, что никто из спутников не услышит его половины разговора:

— Что не так?

*Не знаю точно. — Редкость сама по себе: Тень Сюань редко признавался в незнании чего бы то ни было. — С той минуты, как мы прошли ворота заставы, я чувствую... отголосок. Слабый, будто эхо очень старого крика, докатившееся через десять тысяч лет и оставшееся лишь дрожью в воздухе. Ци этой земли не такая, как в Девяти Стихиях, мальчик. Она... помнящая. Будто сама почва здесь была свидетелем чего-то, чего не забыла, даже когда забыли все, кто мог бы это помнить.*

— Битвы? Твоей битвы?

*Не знаю, — повторил Тень Сюань, и в этом повторе была тяжесть, какой Йе Хань не слышал от него прежде. — Но чем дальше на восток мы идём, тем яснее я это чувствую. Как будто земля здесь помнит войну, которую вела десять тысяч лет назад — и не простила её до сих пор.*

Снаружи, за стенами сарая, ветер пробежал по холмам поселения — и на мгновение, лишь на одно короткое мгновение, Йе Ханю почудилось, что в этом ветре слышен не просто шум ночной степи, а что-то ещё, глубже, старше, будто сама земля под ним тихо, едва слышно вздохнула во сне, которому было десять тысяч лет и который вот-вот собирался прерваться.

Он закрыл глаза, но заснул не сразу.

Впереди, за холмами гостеприимного, но чужого поселения, лежала Пустошь Пепла — и, судя по всему, лежало там куда больше, чем просто пепел.

Глава 3

Пустошь Пепла

* * *

Пепел начался за три дня до того, как кончилась трава.

Сперва это была просто пыль на ветру — серая взвесь, оседавшая на плащах тонким налётом, будто кто-то стряхнул золу из очага размером с гору. Чэнь Лэй чихнул первым и объявил это персональным проклятием востока. Потом трава начала редеть, будто выцветая, а на четвёртый день утра исчезла вовсе — отряд поднялся на невысокий хребет и увидел перед собой то, что земли Девяти Стихий не рождали уже тысячи лет.

Пустошь простиралась до горизонта — не песок, не камень, а пепел, слежавшийся в наст, хрустевший под ногами, как первый снег. Ветер гнал по нему длинные извивающиеся полосы, похожие на призрачные реки. Кое-где из серой равнины торчали оплавленные глыбы — не скалы, а стекло, огромные потрескавшиеся линзы, будто сама земля когда-то расплавилась и застыла заново.

— Стекло, — сказала Су Юэ, присев у ближайшей глыбы и осторожно проведя по ней рукой в перчатке. — Земля, чтобы остекленеть, должна была гореть при жаре, какую не даёт ни один известный мне огненный техник. Это не природа, Йе Хань. Это след.

*Это шрам,* — раздался голос Тени Сюаня, и впервые за много дней в нём не было привычной насмешки. *Я узнаю этот пепел. Не место — но именно такой пепел. Здесь горело что-то, что не должно было гореть.*

— Старая война? — тихо спросил Йе Хань, зная, что вслух его услышат только духовным чувством те, кто рядом.

*Не знаю. Десять тысяч лет назад битва шла на востоке, у самых Врат, за много тысяч ли отсюда. Но огонь такой силы... мог оставить след и здесь, если распространялся волнами. Или — здесь было что-то своё. Своя маленькая война, которую никто, кроме этой пустоши, не запомнил.*

Лин Фэн остановился рядом, положив ладонь на рукоять меча — не из угрозы, а из старой привычки чувствовать опору в незнакомом месте.

— Мне не нравится эта тишина, — сказал он. — В горах ветер поёт в ущельях. В степи трава шумит. Здесь звук словно... не долетает.

Он был прав. Пустошь глотала звуки — шаги отряда, звон металла, даже голоса становились глуше, будто пепел впитывал их так же охотно, как впитывал бы воду. Йе Хун, шедший чуть впереди, обернулся и без лишних слов кивнул в сторону далёких силуэтов — не гор, не скал, а рядов вертикальных обломков, торчащих из пепла, будто рёбра исполинского зверя, зарытого наполовину.

— Останки, — сказал он. — Что-то огромное умерло здесь. Или было убито.

— Может, это просто скалы странной формы, — с надеждой предположил Чэнь Лэй, хотя по голосу было слышно, что сам он в это не верит.

— Скалы не бывают из потемневшего металла, друг мой, — заметил Лин Фэн, прищурившись на далёкие остовы. — И не ржавеют слоями в человеческий рост.

— Ненавижу, когда ты прав, — вздохнул Чэнь Лэй. — Это происходит слишком часто в последнее время.

Они шли ещё два дня вдоль края этого поля мёртвого металла, не приближаясь — какое-то общее, невысказанное чувство подсказывало всем пятерым, что подходить ближе не стоит, — когда на третье утро их встретили.

Всадники появились из ниоткуда: сперва рябь на горизонте, потом тёмные пятна, потом уже слишком поздно удивляться скорости — три десятка фигур верхом на костяных ящерах, длинных тварях с шкурой цвета пепла и глазами без зрачков. Лица всадников были скрыты серыми повязками, оставлявшими лишь узкую щель для глаз, и двигались они с той слаженностью, которая рождается не тренировкой, а поколениями выживания в месте, где ошибка стоит жизни.

Отряд остановился. Йе Хань поднял раскрытую ладонь — жест мира, понятный, как он надеялся, на любом языке континента.

Всадники окружили их полукругом, не приближаясь ближе тридцати шагов, и молчали так долго, что Чэнь Лэй не выдержал первым.

— Приветствую, уважаемые... — начал он с самой обаятельной из своих улыбок, но осёкся, когда один из всадников — судя по осанке, старший — направил на него костяное копьё, не произнося ни слова.

Затем вперёд выехал ещё один — ниже ростом, но с той особой прямотой спины, которая отличает не воинов, а тех, кто прожил достаточно, чтобы больше никого не бояться. Голос, когда старик заговорил, оказался неожиданно ровным и сильным, будто пепел этой земли не иссушил его, а закалил.

— Странники с запада, — сказал он на языке, который был архаичным, но узнаваемым — древний диалект, на котором в столице говорили разве что учёные над старыми свитками. — Пепел не помнит гостей. Он помнит только тех, кто здесь остался.

— Мы не хотим оставаться, старейшина, — ответил Йе Хань, безошибочно угадав, к кому обращаться. — Мы идём дальше на восток. Нам нужно лишь пройти через эти земли.

— «Лишь», — повторил старик, и в этом единственном слове прозвучала целая жизнь горечи. — Мальчик с запада произносит «лишь» о земле, где мой народ хоронит одного из десяти, рождённых здесь, прежде чем тому исполнится двадцать лет. Пепел ничего не даёт «лишь так».

Он подъехал ближе — теперь Йе Хань видел его глаза, тёмные, будто выцветшие от постоянного прищура против ветра с золой, и удивительно живые.

— Меня зовут Ша Тай. Я говорю за Пепельных Странников. Вы пойдёте дальше только через наши земли или в обход — а в обход это полгода пути через ледяные разломы на севере, где вы замёрзнете быстрее, чем дойдёте. Так что у вас, по сути, нет выбора. У нас — есть.

— Мы готовы заплатить за проход, — быстро сказала Су Юэ, уже потянувшись к поясной сумке с алхимическими запасами. — У нас есть пилюли, редкие травы...

— Держи свои пилюли, девочка с добрыми руками, — Ша Тай качнул головой, но в этом жесте не было презрения, скорее усталое узнавание. — Здесь свой закон, старше вашего золота: тот, кто хочет пройти по земле Странников, должен доказать, что достоин её не осквернить.

— Испытание, — тихо сказал Лин Фэн, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение — так реагирует человек, который ждал именно этого с самого начала пути.

— Испытание, — согласился Ша Тай. — Не бой. Мы не звери, чтобы измерять достоинство только силой удара, хотя вижу, юноша с мечом, тебе бы этого хотелось. — Он чуть улыбнулся под повязкой — Йе Хань угадал это по морщинкам у глаз. — Пепел проверяет не силу. Он проверяет, умеет ли чужак слушать землю прежде, чем идти по ней.

Старейшина указал копьём на равнину за спиной своих всадников, казавшуюся совершенно однородной, разве что кое-где темнели едва заметные проплешины неправильной формы.

— Пепельное поле. Под настом полторы тысячи лет копится сила, оставшаяся от того, что здесь горело. Она спит — до первого неверного шага. Ступишь не туда — и то, что вспыхивает под ногой, оставляет от человека даже не пепел, а память о пепле. Один из вас пройдёт от края до края, тридцать шагов, ночью, без факела, без духовного чувства, направленного вниз, — только слухом и осторожностью. Пройдёт — вы получите проход и наше слово защиты от здешних тварей. Оступится...

Он не договорил. И не нужно было.

— Кто идёт? — тихо спросил Йе Хун, и все, не сговариваясь, посмотрели на Йе Ханя.

*Не смотри на меня так уверенно,* — раздался в голове голос Тени Сюаня, суше обычного. *Я закрывал Врата темницы Бога-Императора, мальчик, а не гулял по минным полям пастухов. Тут твоё духовное чувство им нельзя использовать — а без него я вижу не больше твоего.*

— Спасибо за поддержку, — пробормотал Йе Хань вслух, чем заслужил недоумённый взгляд Ша Тая.

— Он разговаривает сам с собой, — любезно пояснил Чэнь Лэй старейшине. — Не пугайтесь, это семейное.

— Пойду я, — внезапно сказала Су Юэ, и вся лёгкость мгновенно ушла из её голоса.

— Су Юэ...

— Йе Хань. — Она посмотрела на него так, как смотрела всегда, когда решение было уже принято и обсуждению не подлежало. — Я алхимик. Половина моей работы — это чтение того, что не видно глазу: запаха, тонкой перемены в воздухе, едва уловимого дрожания ци в травах. Если кто-то из нас и умеет слушать землю руками и ушами, а не грубой силой прорыва, — то это я, а не человек, привыкший решать проблемы кулаком.

Йе Хун хотел возразить, Лин Фэн явно готов был вызваться сам — испытать себя было именно тем, ради чего он присоединился к экспедиции, — но что-то в лице Су Юэ заставило всех промолчать. Даже Тень Сюань не издал ни звука.

Ша Тай долго смотрел на неё, потом медленно кивнул.

— Смелый выбор. Обычно чужаки посылают самого сильного воина, будто пустошь можно одолеть мечом. — Он что-то тихо сказал своим людям на языке, которого отряд не понимал, и всадники начали расступаться, освобождая проход к полю. — Ночью, когда осядет дневной ветер и звук перестанет прятаться. До тех пор — отдыхайте. Пепел не любит, когда торопятся.

Ночь опустилась над пустошью резко, без сумерек, будто кто-то задул огромную лампу. Небо оказалось на удивление ясным — ни одной тучи, только холодные, чужие звёзды, и в их свете серая равнина казалась застывшим морем. Странники разожгли костёр поодаль, но приглашать к нему не спешили; отряд устроился отдельно, и впервые с начала похода никто не шутил.

— Ты уверена насчёт этого? — тихо спросил Йе Хань, сидя рядом с Су Юэ, пока та методично, слишком методично проверяла завязки сапог.

— Нет, — честно ответила она. — Но я уверена, что права насчёт того, кто здесь лучше слышит тонкие вещи. Не отбирай у меня эту победу сейчас, из страха.

Он промолчал, потому что возразить было нечего, и вместо этого молча снял с шеи тонкий нефритовый амулет — подарок матери, единственную вещь, которую носил с детства не снимая, — и надел его на неё.

— Просто чтобы я знал: часть меня рядом с тобой на каждом шаге.

Су Юэ ничего не сказала — просто сжала его руку так крепко, что побелели костяшки, а потом встала и пошла к границе поля, где её уже ждал Ша Тай с невысокой девушкой-проводницей, судя по возрасту не старше пятнадцати, но с абсолютно спокойными, недетскими глазами.

— Это Ай Ло, — сказал старейшина. — Рождена на пепле, слышит его лучше многих взрослых. Пойдёт следом на трёх шагах позади — не направлять, закон этого не позволяет, а засвидетельствовать честность испытания. Помочь не может. Только смотреть.

Тридцать шагов. Йе Хань, стоя на границе поля вместе с остальными, никогда прежде не думал, что такое короткое расстояние может тянуться так долго.

Су Юэ сделала первый шаг медленно, почти с закрытыми глазами, чувствуя наст под ногой прежде, чем перенести на неё вес. Второй — так же. На третьем шаге она замерла на добрых десять ударов сердца, склонив голову, будто прислушиваясь не к звуку, а к чему-то под звуком, — и потом мягко, почти по дуге, обошла точку, которую никто из наблюдавших не видел и не мог увидеть.

— Она услышала, — прошептала Ай Ло, и в голосе девочки прозвучало неподдельное удивление.

Дальше было хуже. На середине поля Су Юэ остановилась надолго, слишком надолго, и Йе Хань почувствовал, как рядом напрягся Йе Хун, готовый рвануться вперёд при первом же неверном звуке, плевав на все законы пустоши. Ветер шевелил серую пыль, и в этой глотающей звуки тишине было слышно лишь дыхание пятерых людей, вставших на краю невидимой смерти.

Потом Су Юэ шевельнулась — не вперёд, а чуть в сторону, странным, неровным движением, будто танцуя с невидимым партнёром, — и продолжила путь. Она закончила тридцатый шаг, ступив на твёрдую, безопасную землю, и только тогда позволила себе тяжело выдохнуть — так, будто не дышала все тридцать шагов разом.

Чэнь Лэй издал звук, средний между всхлипом и победным воплем, и первым бросился к ней бегом, за что немедленно получил окрик от Ша Тая — «по краю, глупец, не по полю!» — и торопливо обежал по границе, оскальзываясь в пепле.

— Как ты это сделала? — спросил Йе Хань позже, когда лагерь немного успокоился, а Су Юэ, всё ещё дрожащими руками, пила горячий отвар, заваренный из её же трав.

— Ты не поверишь, — она слабо улыбнулась. — Земля здесь не молчит. Она гудит, очень тихо, ниже, чем способно уловить обычное ухо, — но там, где под настом дремлет та сила, гул чуть меняется, будто струна натянута туже. Я просто слушала разницу. Как слушаю разницу между зрелой и незрелой травой по запаху.

*Впечатляюще,* — заметил Тень Сюань, и в этот раз в его голосе не было обычной иронии. *Десять тысяч лет я знал сильных культиваторов, гордых культиваторов, культиваторов, что ломали горы одним ударом. Немногие умели просто слушать. Это, мальчик, редкий и опасный для меня тип человека — тот, кто оказывается прав чаще, чем я.*

— Скажи ей это сам, — тихо предложил Йе Хань.

*Ни за что. Она и так слишком много о себе понимает.*

Наутро Ша Тай сдержал слово. Отряду выдали проводников на первый день пути через земли Странников — трёх молчаливых всадников, знавших безопасные тропы через поля мёртвого стекла, — а сам старейшина проводил их до границы лагеря пешком, чего, судя по удивлённым взглядам его людей, не делал давно.

— Твоя женщина прошла испытание достойно, — сказал он. — Но я вижу в твоих глазах, мальчик с запада, не праздное любопытство путешественника. Ты идёшь не поглядеть на край карты. Ты идёшь на восток за чем-то конкретным.

Йе Хань не стал лгать.

— Мы ищем Врата. Древнюю темницу, которая, как нам сказали, снова пробуждается.

Что-то изменилось в лице старика — впервые за всё время знакомства с ним отряд увидел не осторожность, а настоящий, глубокий, старый страх, тот, что не пугается меча, потому что боится чего-то гораздо худшего, чем смерть от клинка.

Ша Тай остановился, и его люди остановились вместе с ним, тревожно переглядываясь.

— Значит, вы всё-таки идёте туда, — тихо сказал он. — Мой народ живёт на пепле уже двенадцать поколений. Мы не знаем, откуда взялся этот пепел — знание умерло вместе с теми, кто пережил ту старую войну, а от них остались только сказки для детей у костра. Но одну вещь эти сказки повторяют одинаково, из поколения в поколение, без единого расхождения: там, на дальнем востоке, за пределами того, что видел хоть один живущий Странник, лежит нечто, что однажды уже пыталось выйти. И тогда горело небо. Мы называем это Старой Войной, хотя не знаем, кто в ней сражался. Знаем только одно: чем ближе к тому месту, тем тише становится земля — а земля, мальчик с запада, никогда не молчит просто так. Она молчит, когда боится.