У каждого своя война

Перед тем как отправиться дальше, Ганс зашел в бедную крестьянскую избу, в которой Виктор обычно готовил еду. Он действительно не знал, почему решил заглянуть туда. Сначала ему показалось, будто увидел призрака. Военнопленный Кестер (который, как Ганс думал, находится в глубоком тылу, примерно в 50-ти километрах отсюда) шагнул из темного угла и сказал: «Я остаюсь с тобой, начальник… мой господин».

Виктор так умоляюще смотрел на Вольшлегера, что тот подумал, будто русский лишился рассудка, и лишь потом понял, что тот говорит абсолютно серьезно. Командир батальона, в итоге, разрешил Виктору поехать с 6-й ротой, оставив его в качестве обслуги полевой кухни, после того, как Ганс аттестовал его самым благоприятным образом.

Немцы двигались все дальше и дальше на восток, вглубь России. Виктор оказался удивительно полезным. Он ремонтировал и обслуживал машины полевой кухни, позднее сам сел за руль грузовика, в котором развозилась еда. Кроме того, Кестер оказался мастером на все руки и не раз помогал хоронить погибших боевых товарищей. Вскоре он стал неотъемлемой частью 6-й роты. Ганс никогда не видел, чтобы тот был чем-то недоволен. Виктор приберегал для Ганса сигареты, а тот, в ответ, выдавал Кестеру свою порцию шнапса, которую русский всегда принимал с видимым удовольствием.

Виктор много рассказывал Гансу о России, о ее истории, языке, обычаях, людях. Но никогда не заводил речь о коммунизме или войне. Когда Ганс в первый и последний раз спросил его, что тот думает о войне, Виктор коротко, и вполне по существу, ответил: «Разве Гитлер спрашивал тебя, хочешь ли ты убивать русских? Сталин не спрашивал меня, хочу ли я убивать немцев. Мы с тобой друзья, начальник, зачем тогда спрашивать о войне?» Да, он всегда называл Ганса начальником, так было до тех пор, пока Кестер оставался с Гансом. Это, наверно, было вызвано тем, что он считал себя его личным военнопленным.

Глава 4.

Марусе было всего 15 лет, когда началась война. Она только что окончила школу и полученное 7-ми классное образование позволяло ей в дальнейшем выучиться на какую-нибудь профессию. Осенью она собиралась подать документы в Гродненское педагогическое училище, и лето 1941 года было последним, когда можно было еще побыть ребенком, маленькой девочкой под крылом у мамы. Мама Степанида работала дояркой, а отец Лисица Николай, скорняк, двумя месяцами ранее был призван на военные сборы, и писем от него не было до сих пор. В помощь матери Маруся, пока та была на работе, нянчила своих малолетних сестренок Дашеньку и Вареньку и занималась скотиной. Корова Душка, названная так за красивые глаза, жалобно мычала и просилась на луг. Маруся привязала ее за огородом и обратила внимание на раскаты грома, которые то и дело доносились из-за леса. Туч было не видно, и Маруся подумала, что идут военные учения, так часто бывало. По небу то и дело сновали самолеты. Сегодня их было особенно много – видимо, учения были большие. А ночью небо на западе светилось желтыми и красными бликами, и это было необычайно красиво. Через пару дней шум учений стих и деревня Дыбуньки Вишневского сельсовета зажила своей обычной жизнью. Под окнами проскрипела телега - председатель колхоза Иван Фомич поехал в район (в Вишневое) получать указания – телефона в деревне не было, и в этом не было ничего необычного.

В полдень с дороги послышался лязг гусениц и в деревню въехала колонна серых танков, на броне которых красовался отличительный знак – латинская буква «G». Всюду слышалась лающая немецкая речь. Деревенские были в растерянности: с Германией был мир и эти солдаты, видимо, принимали участие в совместных учениях. Однако вели они себя иначе, больше, как хозяева: к 16-ти часам приказали всем жителям собраться у колхозной конторы, там будет сделано важное объявление.

Когда жители собрались, перед ними выступил какой-то важный немецкий офицер, который на ломанном русском языке всех поздравил. Суть его поздравления заключалась в следующем: «В деревню пришла непобедимая немецкая армия освободить жителей от «жидовской» советской власти. Колхоз в Дыбуньках будет работать, - сказал он, - как и раньше, и председателем останется тот же Иван Фомич, только будет теперь больше порядка». В заключении он тоном, не терпящим возражений, приказал разместить во всех имеющихся домах немецких солдат и офицеров, а сам отправился в сторону колхозной управы, у дверей которой уже стоял часовой.

Так буднично началась для жителей белорусской деревни Дыбуньки немецкая оккупация.

В доме Лисицы разместился молодой офицер, который ни бельмеса не понимал по-русски и знаками показал, что ему нужна чистая постель и еда. Матери с детьми он велел убираться из дома, а Марусе великодушно разрешил остаться, но она этого не оценила и ушла со своими в маленькую баньку, что когда-то срубил отец на краю огорода. Двор дома так же был занят немцами. Повредив створку ворот, они умудрились загнать во двор танк, а сами, набросав на сеновал брезент и одеяла, устроили там подобие казармы. Где-то в деревне солдаты нашли самогон и шумели, пели песни до полуночи.

Мать заперла баньку на щеколду изнутри, и это оказалось не лишним – ночью за дверью кто-то скребся и пытался открыть дверь.

На следующее утро Маруся стала свидетелем воздушного боя: два немецких истребителя оседлали большой советский самолет с красными звездами на крыльях. Он пытался оторваться от них, делал различные виражи, но, в конце концов, загорелся и упал в пятистах метрах за деревней. Один из летчиков спасся, но его парашют несло прямо на дома, чему немцы были очень рады. Когда летчик приземлился, после непродолжительной стрельбы его удалось разоружить и взять в плен. Маруся видела, как под конвоем его повели в управу, где размещался главный немец. Трем пожилым мужчинам, из тех, что по оказии судьбы еще оставались в деревне, приказали вырыть на деревенском кладбище две могилы. В одной из них похоронили погибшего летчика, которого принесли от самолета, а другая могила оставалась свободной.

Утром следующего дня в деревню приехала колонна топливозаправщиков. Немцы заправили танки и уехали, оглашая окрестности шумом моторов и облаками выхлопных газов. Перепуганные жители некоторое время оставались в неведении относительно своей дальнейшей судьбы. Отправившись к журавлю за водой и проходя мимо кладбища, Маруся обратила внимание, что во второй могиле тоже кого-то похоронили.

Прошла неделя и еще три дня. На четвертый день в деревню на телеге приехал какой-то хмурый мужик с винтовкой и белой повязкой на рукаве и сказал, что он теперь будет олицетворять здесь «Новый порядок», и ему для этого потребуется выбрать старосту и назначить полицейских, из числа желающих. Старостой почти единогласно избрали председателя колхоза Гайдука Ивана Фомича, а вот с полицией вышла накладка. Большинство жителей были уверены, что Красная армия скоро вернется и прогонит оккупантов, и никто в полицию идти не хотел. В итоге, общими усилиями уговорили стать полицейскими Кузьмича, учителя немецкого, да Витьку Бульбу, которого знали по кличке «Бульбаш». После такой реорганизации, которая заняла целый день, на утро следующего дня Фомич велел всем колхозникам выходить на работу в поле - снова начались тяжелые деревенские будни, к которым жители были приучены с детства.

Глава 5.

Хмурого полицейского, который приехал в деревню представлять здесь новый порядок, звали Дмитрук Савелий. Он был родом из Гадяча и состоял на службе у немцев еще в 1939-го года. Война застала его батраком в Польше, и он воспринял приход немцев, как освобождение. Сказать, что это он сделал поневоле было бы неправдой – в разговоре с деревенскими он хвалил немецкий порядок и агитировал мужиков, которые сумели избежать советской мобилизации, записываться в Белорусскую вспомогательную полицию, соблазняя хорошим пайком и прочими привилегиями. Поговаривали, что Савелий до того, как стал полицейским, учился у немцев во Франкфурте-на-Одере. В деревенской управе, где он оборудовал себе жилье-кабинет, можно было ознакомиться с последними новостями – на столе, что стоял перед его дверью, Савелий иногда выкладывал газеты «Новый путь», которые привозил из района. Их можно было брать бесплатно, по одной в руки. Когда не было контроля, газет старались прихватить побольше (запасали на зиму) – естественные потребности в деревне никто не отменял, а зимой лопухи не растут.

Работа в колхозе (а немцы колхоз оставили) кипела с утра до позднего вечера. Окучивали картофель, пололи морковь и свеклу. Поскольку давно не было дождя, на единственной лошади, которая оставалась в хозяйстве, возили из пруда воду для полива капусты. Марию отрядили на сено. Заготовка шла на лугах возле речки. Туда выехали бабы да девки, некоторые с грудными младенцами. Стан оборудовали в тени деревьев: устроили шалаши - там придется жить до конца сенокоса. В котелках, подвешенных на жердочках, варили обед и ужин. Косить начинали «со светом», по росе. «Чем росистее трава, тем легче косить», говаривал Фомич. Косарями назначили престарелого Демьяна-сапожника да Ерему (последнего не забрали в Красную армию по причине скудного ума). Иногда помогать им вызывался Витька – полицай, которого Савелий назначил на сенокос для охраны и присмотра. Прислонив старую «мосинку2» к березе и скинув рубаху, «Бульбаш» лихо укладывал на землю ровные травяные пласты. Чего-чего, а косить Витька умел. Мария пристроилась за косарями и разбивала скошенную траву рукояткой граблей, чтобы солнце и ветер могли лучше ее просушить. Так вот и работала целыми днями под палящими лучами солнца. К вечеру разбитое и почти сухое сено требовалось сгрести в валы (длинные гряды), а из них уже сделать копны. На другой день, когда роса сойдет, копны следовало развалить кругами, а потом опять к вечеру собрать; в итоге, когда сено окончательно просохнет, его всей толпой метали в стога. Такой порядок обыкновенно бывает при уборке в ведренное время, но ежели случайно находят тучки и перепадают дожди, то случается много дополнительных хлопот: когда тучка еще заходит или, невзначай, пойдет дождь, сено, нужно немедленно скопнить, и оно остается в копнах на все время ненастья. Но как только проглянет солнце, копны снова разваливают и ворошат сено до тех пор, пока оно совершенно не просохнет. Эту науку, привитую кровавыми мозолями, Маша усвоила на всю жизнь.

Демьян, похоже, совсем выбился из сил. Он остановился перевести дух и приложился к косе точильным камнем.

-«Для кого косим, – адресовал он Витьке свой вопрос, - слышал, немцы к зиме всю скотину заберут?».

Витька остановился, воткнул косу древком в землю и достал обрывок газеты, из которой, поплевав, начал крутить самокрутку. Левая рука потянулась за табачком, который, судя по оттопыренному левому карману, Витька хранил там.

Не получив ответа на вопрос, Демьян съязвил:

-«Не боишься на «фюлера» плевать? Савелий, коль прознает, худо будет…».

Витька что-то пробурчал себе под нос.

-«Где табачком-то разжился?» - добавил Демьян уже примирительно; ссориться с полицией не входило в его планы.

Табачок Витька приобрел в районном центре, где располагалась немецкая комендатура. Вместе с Савелием он был там накануне на инструктаже.

Жирный немец в пенсне битый час разжёвывал собравшимся обязанности вспомогательной полиции, из чего Витька усвоил, что главное, что от него требовалось, это докладывать Савелию обо всем подозрительном, и не предпринимать самостоятельно никаких действий.

В связи с полученными инструкциями, Витьку мучила и занозой в мозгу сидела мысль о Валюхе, молодке лет 25-ти, что тремя днями ранее с дочкой прибежала из Минска и теперь проживала у своей тётки Агафьи. Регистрацию она не проходила, хотя Витька точно знал - Савелий держит на карандаше всех, кто проживает в деревне.

Вот и сейчас вокруг Агафьи собрались бабы со своими охами да вздохами. Валюха рассказывала, как в Минске, на Немиге немцы оборудовали еврейское гетто. Туда забрали её соседей Рахманчиков. С Аликом, их сыном, пока было можно, дружила её малолетняя дочка Оксана. Алик часто бывал у них дома. К сентябрю 1941 года евреев заставили носить жёлтые круги на спине и груди. Алика из гетто перестали выпускать, и Валентина однажды, когда ещё не было погромов (и Алика можно было спасти), бегала к нему (в ограде церкви Петра и Павла на Немиге была щель, в которую она пролезла и попала на улицу Островского, где жили Рахманчики). Она хотела забрать Алика в деревню (он был блондин), но родные решили: не надо. Погибли Рахманчики в первый же расстрел.

-«Почему отдыхаем? – Витька подключился к бабьему разговору, - на зиму себе не наработаете, как жить будете?».

Бабы притихли. Предстоящая зима являлась очень актуальной проблемой. Главное в этой жизни было пережить зиму. Для этого делалось все возможное, и заготавливалось все, что можно было взять из огорода и леса.

Из огорода Мария вёдрами носила картошку в домашний погреб, с матерью её сначала перебирали. Мелкую отдавали скоту, гнилую мыли, срезали гниль, а остатки картофелин тёрли на крахмал. Это была посильная работа, но не любимая. Остатки клубня надо было тереть до самого маленького остатка, чтобы было меньше отходов, которые шли на корм скоту. От этой работы пальцы на руках были всегда истёрты в кровь. Но зимой из этого картофельного крахмала можно было сварить кисель.

Летом перед Машей ставилась задача насобирать и засолить, и насушить грибов, как можно больше, чтобы хватило варить грибной суп.

Между тем вечерело. Солнышко малиновым шаром прорезалось сквозь охватившие его густые тучи и опускалось за горизонт. Значит, завтра будет дождь. Бабы потянулись к шалашам. Ещё одни день был прожит.

Глава 6.

Лёнька сидел на берегу пруда. Солнышко висело в зените и жарило до боли, а поплавок замер и, не шелохнувшись, стоял уже который час. Клёва не было. На поплавок откуда-то принесло стрекозу, она сидела на нем и радостно подёргивала крылышками. «Ну все, - решил Лёнька и стал собираться домой, - теперь до вечера клевать не будет». Он было уже потянулся за удочкой, но вдруг поплавок дёрнулся и исчез. Схватившись за удилище, он ощутил, что на том конце боролась за жизнь не просто рыба, а очень крупная рыба. Она металась: то всплывала, а то уходила на глубину, наконец, Лёнька вытащил её. Это был линь грамм на 700, он бился в траве и глотал воздух слюнявым ртом. Лёнька схватил рыбу обеими руками, но не удержал – она выскользнула и исчезла.

В ушах загремело: «Рота подъем!». Скрип кроватных сеток, топот, крики старшины вернули его в действительность – он уже 1,5 года служил матросом Краснознаменного Тихоокеанского флота, и не просто матросом, а сержантом. Только побывать на настоящем корабле за время службы ему не довелось, потому что служил он отдельном батальоне охраны судоремонтного завода, что размещался в посёлке Славянка Приморского края. Служба его не тяготила: после окончания учебных курсов, где ему было действительно тяжело, в батальоне охраны Леонид не то чтобы отдыхал, но и сильно не напрягался: каждые двое суток заступал в караул разводящим, вот и все, что считалось службой, а через 1,5 года его демобилизуют, и он поедет домой, так он считал.

Сны о доме часто приходили Леониду тихими безлунными ночами, а вот сегодня приснилась рыба. К чему бы? Финская война случилась без него и благополучно его миновала, она продолжалась всего 105 дней, как раз в это время парня муштровали на сержантских курсах. Других неприятных предпосылок не предвиделось: с японцами и немцами был мир. Правда сегодняшний подъем не походил на то, к чему Леонид привык: физическая зарядка прошла по сокращённой программе – преодолели всего половину маршрута, а раньше по утрам добегали до самого маяка Бюссе. После завтрака вместо отдыха перед караулом посадили чистить оружие. Что-то было не так, определённо. По субботам если не было караула, обычно отпускали служивых на танцы в сельский клуб. Уже вечерело и с первыми сумерками со стороны клуба стали доноситься знакомые звуки баяна, но на танцы тоже не отпустили. Начальство нервничало, но о своих тревогах не распространялось.

Ясность наступила в 12 часов следующего дня (22 июня): матросов построили и зачитали приказ народного комиссара обороны № 1, основной смысл которого сводился к тому, что требовалось «быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар любого врага», а также следовало подготовить помещения ремонтного завода к затемнению. Проведение каких-либо других мероприятий без особого на то разрешения запрещалось. Поползли слухи, что нападут немцы или уже напали, но ничего определённого выяснить не удалось. Наконец, только 23 июня командир батальона зачитал текст радиообращения В. М. Молотова о начале войны с Германией, и что Красная Армия и пограничники уже ведут бой на границе, и очень скоро прогонят агрессора вспять. Эта война, предположил Леонид, ожидаемо, быстро закончится, как и финская, и он не знал радоваться или огорчаться от этого. Матросы читали газеты, а там с одной стороны, писали про успешный танковый удар под Дубно с целью окружения вторгнувшейся немецкой группировки, а с другой - линия фронта двигалась к Смоленску. И это было неожиданно!

В Славянке война почти не ощущалась, разве что призвали мужчин из посёлка, кроме тех, кто имел бронь судоремонтного завода. Забрали в армию и часть заводчан, а на их место кадры зазывали женщин, на что последние шли довольно охотно, предпочитая завод полевым работам.

Осенью стало понятно, что быстрой победы не случится, напротив, в начале октября немец начал наступление на Москву. Впервые Леониду стало страшно.

Он сидел в караулке за столом, и разные мысли настойчиво лезли в голову. Если немец дойдёт до Москвы, что тогда? Где хвалёная Красная армия? Которая должна была… Размышления прервал ефрейтор Лошкин, он был призван из-под Вязьмы. Парень давно не получал писем из дома, а сейчас там были немцы. «Саныч, они же гражданских не трогают?» - успокаивал себя ефрейтор, задавая глупые вопросы. «Да кто ж его знает» - отвечал Леонид, а сам думал о том, что ожидает его близких, если враг вдруг дойдёт.

«Валентин (так звали Лошкина), ты не переживай раньше времени. Была эвакуация. Жена твоя, ты говорил, на заводе работала? Так вот, скорее всего, с заводом и эвакуировали её. Не переживай!» - Леонид, как мог, успокаивал друга, но получалось как-то не очень убедительно. За окном лил проливной дождь, словно на дворе была не осень, а все ещё июль. Леонид слышал, что летом с Тихого океана на континент устремляются потоки воздуха, морские воздушные массы взаимодействуют с континентальными, в результате чего, летом на Дальнем Востоке идут муссонные дожди. А сейчас октябрь, а льёт, как в июле, будто природа чего-то понимала в этой жизни и проливала свои слезы.

«Летом было много грибов, явная примета – к войне» - не унимался Лошкин. Но необходимости отвечать уже не было, Леонид поднимал отдыхающую смену, следовало сменить посты.

В первых числах ноября из Москвы прибыл полковник Мирошников, о его миссии стало известно очень быстро, да он её и не скрывал. Полковнику было поручено сформировать из матросов береговой охраны маршевую роту для отправки на фронт. В роту записывали сначала только желающих. Поскольку быстрой победы не предвиделось, то желающих оказалось не так много, как того ожидало начальство. Поэтому, почти сразу же начались беседы с остальным личным составом. Аргументов много не требовалось, все понимали, что предлагается дорога в один конец, а жить, конечно, всем хотелось. Но матросы осознавали так же, что оккупанты принесут смерть и порабощение не только им, ещё молодым людям, но также их матерям, сёстрам, жёнам – всем, до кого смогут дотянуться! Поэтому не сразу, но ряды роты неуклонно стали расти, и скоро достигли штатной численности.

Леонид не сразу решился записаться туда. Он ещё раздумывал, когда встретил улыбающегося Лошкина - тот радовался, что его записали на фронт. Он был не глуп, и все понимал, но готов был ценой своей жизни изменить течение неизбежного зла, которое необратимо приближалось. И Леониду стало стыдно. Его родная деревня была далеко от фронта, но чем она была лучше других деревень, где хозяйничали фашисты? И Леонид, сделав усилие над собой, пошёл в штаб - там принимал Мирошников.

Глава 7.

Русская зима обрушилась на немцев неожиданно, как настоящая катастрофа, которой не ждёшь. Низкие температуры оказались настоящим сюрпризом, великим открытием для войск вермахта, привыкших к более мягким погодным условиям. Танки из-за лютых морозов превращались в неподвижных стальных чудовищ, застывших на месте на пути к Москве. Моторное масло густело и замерзало, аккумуляторы в машинах превращались за ночь в глыбы льда.

Виктор научил Ганса многим полезным навыкам, которыми русские владели априори, например: сливать тёплое машинное масло из танков; по его совету танкисты стали снимать аккумуляторы и на ночь заносили их в тёплое помещение. Узнали немцы от него и другие премудрости в обращении с техникой, видимо не зря называл он себя «специалистом». В конец концов танкисты роты стали привыкать к «ароматам» тёплых русских хат, а также к блохам, вшам и клопам. Самым главным было то, чтобы находиться в тепле.

Сугробы порой достигали 2 метров в высоту. Война тоже затихла вместе с трескучими морозами. И тут для Виктора настало время блеснуть своими новыми талантами. Он где-то раздобыл сани, на которые насыпал сена, чтобы пассажиры не слишком мёрзли, затем разжился лошадьми. Было сущим удовольствием ходить с ним зимой на охоту. Ганс с товарищами при этом не передвигались пешком, а восседали на санях, что было не в пример удобнее. Таким же образом пытались проводить и разведку русских позиций.

Прирождённые умения Виктора и его инстинктивная способность угадывать верное направление оказались очень полезными. Вскоре он обрёл официальный статус «хиви», или «добровольный помощник» немецкой армии. Виктор настолько хорошо научился говорить по-немецки, что иногда использовали его в качестве переводчика.

Затем началось зимнее наступление Красной армии. Деревня в центре участка фронта, где располагался батальон подполковника Хохбаума (в т.ч. 6-я рота Ганса Вольшлегера), называлась Хотьково, и это название Ганс запомнил на всю оставшуюся жизнь. Была жутко холодная зимняя ночь.

Небо было звёздное, под ногами хрустел снег. Русские атаковали немцев одновременно с трёх сторон. Телефонная связь, столь нужная в такой момент, была разорвана. Необходимо было прояснить обстановку. Ганс, надев маскхалат и прихватив бинокль, пополз в сторону противника на небольшой холмик, который лежал в 200-х метрах восточнее. С него можно было обозреть местность. Неожиданно выяснилось: немецкие позиции оказались между наступающими русскими войсками. Какой-то неожиданный удар вдруг свалил Ганса на землю. Он не смог подняться на ноги и ощутил жар, жжение и боль в правом бедре.

Когда он нащупал рукой это место, то обнаружил, что все пальцы в крови, которая прямо на глазах превращалась в лёд. Товарищей нигде не было видно. Ганс попытался ползти назад по своим следам. Ему удалось преодолеть небольшое расстояние, но силы вскоре покинули обер-лейтенанта. Ноги постепенно теряли чувствительность. Только бы не потерять сознание – это была единственная его мысль в те минуты, иначе конец. Стоит ненадолго заснуть, и на морозе ждёт верная смерть. В таких условиях никому не удавалось выжить, это Ганс точно знал.

Потом он увидел какую-то тень – кто-то шёл по его следам. Вскоре незнакомая фигура приблизилась. Ганс уже снова был готов потерять сознание, когда Виктор (а это был он) подбежал и обработал рану, остановив кровотечение. Находясь в полубредовом состоянии, Ганс почувствовал, что Виктор взял его за поясной ремень и оттащил по протоптанной тропинке в безопасное место за высоким сугробом.

Там он укутал Вольшлегера в свою шинель, взял его на свои сильные руки, и понёс под огнём вражеских пулемётов и артиллерии в сторону немецких окопов. В блиндаже Виктор энергично натёр утратившие чувствительность конечности Ганса снегом и вскоре сумел восстановить кровообращение, тем самым спас их от обморожения. Затем опытными руками перевязал рану. К счастью, у Ганса оказалось сквозное ранение, и пуля не задела кость. Рана затянулась скоро, даже без дополнительной врачебной помощи. А Виктор провёл день и ночь возле Вольшлегера.

За его доблестный поступок Ганс подарил ему амулет, который Виктор обычно носил на шее. Его вручила Гансу мать, когда тот отправлялся на войну.

Ужасная зима неизбежно подошла к концу. Виктор водил грузовик полевой кухни батальона целых три года. На нем он форсировал Оку и Днепр, Березину и Буг, на нем колесил по дорогам войны.

Глава 8.