Женщина, которая слишком НЕ любит

— Но я хотела бы знать, — сказала Катя. — Я хотела бы знать, кто он.

Мама усмехнулась — той усмешкой, которая превращала её красоту в маску.

— Он никто, Катя. Он был никем. И он стал никем. Ты должна привыкнуть к этому.

Катя вышла из кухни, поднялась в свою комнату и села на пол. Она сидела там, обхватив колени, и смотрела на стену, где висела фотография мамы и бабушки — они смеялись, и бабушка держала маму за руку. Она смотрела на эту фотографию и думала: «Они тоже были молоды. Они тоже верили. И они тоже ошиблись». Она поняла, что мама не злая. Она просто сломленная. Она стала той, кто уходит первой, чтобы не видеть, как уходят от неё.

Катя пыталась представить его лицо, но оно было пустым, как комната без мебели. И она поняла, что он всегда будет пустым. И что она ищет его в каждом мужчине, который появляется в её жизни.Она ищет отца, которого у неё никогда не было. И она никогда не найдёт его, потому что он не существует.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на ночной город. Огни мерцали, как звёзды, которые упали на землю и не могли подняться. Она подумала: «Я тоже упала. И я тоже не могу подняться. Но я не буду ждать, пока кто-то придёт и поднимет меня. Я поднимусь сама». Это была её первая мысль о свободе.

Глава 5: Мечта о столе

Было у Кати одно тайное желание, о котором она никогда не говорила никому — даже бабушке, которая знала все её секреты, даже себе самой в самые откровенные минуты, когда она стояла перед зеркалом и смотрела на свою обритую голову, пытаясь увидеть там что-то, кроме пустоты. Она мечтала о семье. Не о той, что у неё была, а о настоящей, большой, шумной семье, где все сидят за одним столом, передают друг другу хлеб, смеются над глупыми шутками и спорят, кто будет мыть посуду.

Она видела такие семьи в кино, где свет был мягким и тёплым, а музыка — банальной, но почему-то трогательной. Она видела их в книжках, где авторы описывали воскресные обеды с таким вкусом, что у неё начинало сосать под ложечкой. Она видела их в домах одноклассников, куда её иногда приглашали на дни рождения, и она стояла в углу, сжимая в руках стакан с лимонадом, и смотрела, как они перекрикиваются, как отец семейства поднимает тост, как мать поправляет скатерть, как дети дёргают друг друга за волосы. Она была там, но её там не было. Она была как призрак, который пришёл на праздник, забыв, что он уже умер.

Там стол был не просто мебелью — он был центром мира. Он был алтарём, где совершались ритуалы любви и примирения. Он был картой, на которой каждый член семьи имел своё место. Она запоминала эти карты: где сидел отец, где сидела мать, где сидели дети. Она рисовала их в своей голове, как рисовала карты вымышленных стран, в которые она никогда не попадёт.

Она не помнила, чтобы они с мамой и бабушкой никогда не сидели за столом все вместе. Бабушка накрывала на кухне, но мама всегда была занята — то уходила, то красилась, то говорила по телефону. Когда Катя была совсем маленькой, она иногда ставила свой стульчик так, чтобы видеть мамино место, и ждала, что мама вдруг сядет рядом, как в кино. Она смотрела на пустой стул и видела там не дерево, не обивку, а целый мир, который не хотел впускать её. Она ждала. Она ждала так долго, что стул научился смотреть на неё в ответ. Он был как зеркало, в котором отражалась её боль, и она боялась этого зеркала, но не могла отвести взгляд.

Однажды Катя придумала игру. Она расставляла на столе игрушки — зайца, медведя, куклу — и садилась во главе стола. Заяц был старым, с оторванным ухом, которое она пришила криво, но он был её любимцем, потому что она помнила, как мама оторвала это ухо в спешке, собираясь на вечеринку. Медведь был подарком от бабушки, с вытертым мехом и стеклянными глазами, которые, как казалось Кате, видели всё, что она прятала. Кукла была чужой — она нашла её на помойке, но она была самой красивой из всех, с фарфоровым лицом и закрытыми глазами, как у спящей принцессы.

Она говорила: «Папа, передай мне хлеб. Мама, как прошёл твой день? А ты, заяц, не хочешь супа?» Она разговаривала с ними, делала вид, что они отвечают, что они — её семья. Она смеялась их шуткам, ссорилась с ними, мирилась. Она знала, что это ненастоящее, но она позволяла себе эту ложь, потому что она была теплее, чем правда.

Когда бабушка заставала её за этой игрой, она ничего не говорила. Она стояла в дверях, смотрела на внучку, и в её глазах была та же боль, которую Катя не умела читать. Бабушка не останавливала её, потому что она знала: эта игра — единственное, что держит Катю на плаву. Она была как спасательный круг, который не может спасти, но может дать иллюзию безопасности.

Однажды, когда Катя снова разговаривала с игрушками, бабушка подошла и села напротив. Она положила свои руки на стол, и Катя заметила, как они дрожат — как дрожат руки старого человека, который знает, что не может изменить прошлое, но всё ещё верит в будущее.